***
Все мы рождаемся черно-белыми людьми. С безусловными задатками добра и зла, заложенными в нас в одинаковом количестве. И всю последующую жизнь мы пытаемся примкнуть к какому-либо цвету: стать или черными, или белыми. Среди этой дуальности чаще всего мы остаемся всего лишь серыми, склонными и к раскаянию, и к прощению в совершенно равной мере, не находящими грани между этими понятиями. Все это зависит от черно-белых людей, которые нас постоянно окружают. Их нельзя избежать.
«Какая хорошая девочка была, – осуждающе кивают скамеечные приподъездные критики. – Сбилась с верного пути. Не на ту дорожку свернула».
«А этот Колька-шалопай? Кто бы мог подумать? Священником стал. А был-то ведь совсем пропащий!»
И в этой скамеечной дискуссии, наполненной этической близорукостью, никогда не возникает вопроса: а почему так произошло? В чем причина появления таких людей-перевертышей? Почему хорошая девочка стала плохой? А Колька-хулиган вдруг поверил в Бога? Вот если бы у кого-нибудь из них выросло второе ухо, появился третий глаз, или ему вкрутили железные крылья за спиной, то тогда бы на той скамейке поняли, что человек подвергся физической аномалии или мутации, которая изменила его внешний облик. Но нравственная мутация потому и не видна, что прикрывается здоровой физической формой. Безнравственный киборг или моральный мутант внешне ничем не отличается от остальных людей, хотя именно эта мутация всегда первична и происходит с нами постоянно.
***
Рабочая обстановка на печи, несмотря на то что Анатолий нас покинул, сложилась дружественная. С Романом и с Василием мы стали отличной командой. Василий проявил себя не только как опытный руководитель. Он профессионально плавил ферросилиций, находя выход из самых, казалось бы, тупиковых ситуаций, когда другие бригадиры хватались за голову и не знали, как вывести печь на нормальный рабочий ход. Он стал негласным лидером на четвертой печи.
Тихий и спокойный Роман стал для Василия незаменимым помощником. Он не задавал ненужных вопросов, никогда не спорил с бригадиром, полагаясь на его опыт, и не лез в технологию выплавки. Он без разговоров выполнял все задания Василия, тем самым вызывая даже какое-то восхищение в наших глазах.
У меня тоже появилась дополнительная опция при Василии – я стала в нашей команде кем-то вроде секретаря: заполняла производственный журнал, отвечала на все звонки, писала все объяснительные, все заявления. Контактировала с Ивановым, отвечала на все его каверзные вопросы, не забывая также и о своей основной функции – дозировщика. Работать в такой команде было легко и приятно.
– Нам бы еще горновых нормальных на печь найти, – сетовал иногда Василий, поднимаясь с горна на пульт. Горновые не разделяли нашего рабочего энтузиазма. – Кого бы подыскать?
***
Кирилл был принят в цех по рекомендации Василия и назначен старшим горновым на лётку в нашей бригаде. Он тоже пришел из «ада».
При входе на пульт Кирилл попытался заслонить свою фигуру низкорослым Василием, но был слишком высоким для такой манипуляции. Карие глаза. Карие волосы. Каряя кожа. Застенчивый. Свое тихое приветствие, никому особо не нужное, он аккуратно выложил на стол вместе с пакетом кофе.
Я, заполнив производственный журнал, безразлично смотрела на стекло. Это был самый удачный вектор обзора, потому что я могла наблюдать все, что происходит за стеклом. И не только. В искаженном и пыльном отражении я также видела все, что происходит на пульте. В этом стекле существовал момент какой-то мнимой безопасной недосягаемости до меня.
***
Утро создано для рождения. Самое раннее. Когда вокруг тебя четыре часа. Именно тогда рождается новый день, новая мысль, новый оттенок. Новое солнце. Всему самому хорошему на земле суждено зарождаться на рассвете, в самом начале зари, когда только-только загорается горизонт, и ты, глядя на самый чистый в мире свет, чувствуешь – вот оно! Рождение!
Ночь искажает наше восприятие, порождая тем самым обман и иллюзии. Ночью человека как эпицентра эволюции не существует вообще. Существуют его тайны. Его страхи. Его обнаженные желания, которые, как клещи, впиваются в него и сосут из него кровь, жизнь, мысли, время. Самого человека не существует ночью. Он – тьма.
День создан для заботы. Днем мы все постоянно заботимся о своем здоровье, благосостоянии, о семье, о глобальных катаклизмах.
А вечер создан для лени. Для расслабления. Релаксации.
И только утром зарождается свет. Заря. Восход. Новый день.
Это утро перевернуло мою жизнь с ног на голову.
***
– А ты веселая! – отчеканив мне такой простой комплимент, Кирилл смущенно улыбнулся.
– Веселья хочешь? В шапито сходи! – огрызнулась я и внимательно на него посмотрела.
Выполнив свою работу, он поднимался на пульт и садился рядом со мной. Иногда он дремал, иногда смотрел в телефон. Мы вместе разгадывали сканворды, смотрели фильмы, обсуждали мировые катаклизмы. Это легкое общение увлекало настолько, что внутри меня появлялись новые или давно забытые вибрации.
Кирилл находился слишком близко от меня. Я откровенно рассматривала его, когда он дремал, пытаясь запомнить его черты. Я внимательно слушала все его высказывания, душевно откликаясь на них, находя в них здравый смысл, созвучный с моими мыслями. Я, еще не разобравшись до конца, что же со мной происходит, пустила его в свои мысли, даже не подумав о том, что впускаю совершенного незнакомца. Я постепенно придумывала для себя новую влюбленность.
В последнее время между мной и Андреем снова разверзлась отчаянная пропасть отчуждения. Мы балансировали на разных ее концах и никак не могли построить связующий мост, который стал бы решением для обоих. Не из чего было строить. Подручных материалов не хватало.
Мы снова жили молча. Мы могли не разговаривать неделями. Второе одеяло стало обычным атрибутом в нашей постели. И у меня, помимо воли, возник интерес к этому новому горновому.
Первое время я всячески пыталась оправдать свое внезапное увлечение новым сотрудником сугубо рабочими отношениями. Кирилл диктовал мне цифры – я записывала их в журнал, и в этом незначительном общении не могло быть и намека на близость. Постоянное взаимодействие с коллективом – часть любой профессии, а большую часть своей жизни мы проводили именно на работе. Мы вынуждены сближаться, независимо от собственного желания. Однако у меня возникла потребность в более близком общении, и я забила его номер в свою телефонную книгу.
«Привет, Кирилл! Как выгодно козырек от твоей кепки выделяет твой мужественный подбородок!» – написала я первую эсемеску Кириллу.
Для того, чтобы отправить это сообщение, мне потребовалась неделя.
Ответил он сразу.
«Привет. Какой неожиданный комплимент» (дурацкий смайлик после).
«Кепки тебе к лицу» (еще один смайл).
«Я люблю носить кепки».
«А что ты еще любишь?»
«Одиночество».
«?», «Странная любовь».
«И тайгу».
«Непроходимую?»
«Да».
«Ты хочешь изоляции – езжай в тундру».
«Думаю об этом» (смайл).
Эта дружеская переписка увлекла меня – я стала писать Кириллу каждый день. Я писала много и обо всем, о чем давно хотела высказаться, что давно хотела придумать, но молчала.
Он отвечал мне, и это стало удивительным романтическим приключением для меня. Я как будто приобрела себе ценного попутчика в лице Кирилла, который разделяет со мной все мои фантазийные странствия.
Мы сумели побывать с ним на многоэтажках, под самой полной луной, где пили особенно вкусное шампанское, раскрывающее все горизонты, и целовались. Мы забирались с ним на Эльбрус и устало, но радостно вытирали пот с наших лиц и целовались. Мы прыгали с парашютами и кричали от страха, захваченные в плен адреналиновым восторгом. Мы ныряли за крабами, собирая камни со дна Черного моря и складывая их в специально приобретенную шкатулку.
Я создала совершенно идеальную фантазию для себя и для Кирилла, и настолько увлеклась ей и увлекала постороннего человека, что больше не чувствовала никакого другого измерения, кроме виртуального.
Нет ничего страшнее виртуального одиночества, которое абсолютно лишает тебя внешнего, наполненного жизнью мира. Ты добровольно покидаешь свою жизнь и уходишь в абстракцию, в которой нет места тревожности, сомнениям, нет места ненужным людям, а есть только твоя идеальная фантазия. Ты искажаешь свою действительность в ту сторону, которая тебе больше всего подходит. В этой реальности ты создаешь для себя идеального мужчину и присваиваешь ему все важные для героя качества. Впоследствии, когда ты понимаешь, что придуманный тобой персонаж вовсе не герой и не обязан им быть для тебя, ты впадаешь в панику.
Наши отношения с Кириллом разделились на рабочие и виртуальные – они стали для нас параллельными. Мы продолжали работать вместе, старательно делая вид, что ничего большего между нами нет и быть не может, но, получая очередное эсемес, о котором сообщал щелчок телефона, мы, как зомбированные, скользнув взглядом по экрану мобильного, заговорщицки улыбались друг другу.
Это особая тайна, о которой, как мне казалось, никто не знал, наполняла нашу жизнь значением для обоих, хотя внешне жизнь ни насколько не изменилась, потому что все события размещались в черном телефонном аппарате.
***
Я никогда не перестану удивляться тому, как сложившиеся случайности способствуют воплощению в жизнь самых глупейших человеческих затей и как те же самые случайности препятствуют реализации твоей заветной мечты.
У Тамары Валентиновны случился тяжелый гипертонический криз. При других обстоятельствах я сама бы вызвалась ухаживать за ней в период восстановления, но сейчас, когда я переживала внутреннее желание бесконечно упиваться своей тайной перепиской, я не могла себе этого позволить.
Тамара Валентиновна была проницательной – она бы сразу меня рассекретила, а к такому повороту событий я не готовилась, да и обманывать ее не хотела.
Андрей вынужден был перебраться к маме на некоторое время, потому что я привела кучу оправдательных аргументов в пользу такого оптимального решения.
«Привет. Чем занимаешься?» – написал Кирилл.
Я оторвалась от книги и посмотрела на часы, которые показывали «00:23».
«Привет! Спать собираюсь» (укоризненный смайл).
«Давай встретимся?»
«Сейчас?»
Я закрыла книгу и возбужденно соскочила с кровати. Сейчас. Два литра крови ударили в голову и яростно забарабанили в висках.
Я сотни раз представляла себе наше первое свидание. Уютное кафе. Шторы. Легкий ужин. Необязательный разговор. Робкие прикосновения.
«Где?»
«На остановке».
Сейчас. Что же делать? Помыться, найти белье, платье, волосы, макияж. Зачем? Я сто лет не ходила на педикюр...
«Ты уже там?»
«Я рядом. Может быть, поспешишь?»
Я металась по квартире, как ужаленная осой собака. Туда-сюда. Все, что я ни пыталась схватить на пути, выпадало из рук.
Наспех собравшись, натянув на себе первое, что попалось под руку, я написала:
«Что за остановка?»
«Солнышко».
«Через пятнадцать минут».
«Жду».
– Ты что делаешь? – Моя Вера бегала за мной по квартире, мешая мне собираться.
– Перестань! – Я испуганно от нее отмахивалась.
– Не ходи! Пожалеешь!
– Если не пойду, то пожалею дважды!
***
Я вышла из такси и, растерянно озираясь по сторонам, замерла на месте. Кирилла не было. Ночь освещала остановку яркими звездами.
«Ты где?» – отправила я эсэмэс Кириллу.
– Я здесь. – Кирилл вышел из-за угла остановки. – Добрый вечер. – Его слова размазались в темноте.
– Уже ночь, – ответила я.
Кирилл был очень пьян и еле стоял на ногах. Он, шатаясь, подошел ко мне совсем близко. Здесь должен был случиться долгожданный поцелуй. В нос ударил смешанный запах какого-то мужского парфюма и алкоголя.
Я отвернулась, разочарованно рассматривая наезженную машинами колею. Такого развития событий в нашей переписке не было обозначено.
– Ч-чем займемся?
Кирилл начал икать.
– Не знаю. Может, пройдемся?
Кирилл пожал плечами и неровной походкой двинулся вперед. В его руке лежала маленькая бутылка газированной воды. Некоторое время я смотрела ему вслед, а потом пошла за ним сзади, не догоняя его.
Остановившись, он развернулся ко мне.
– Может, в гостиницу? – спросил он.
– Может, – ответила я.
– Так да или нет?
– Да. Пойдем в гостиницу.
До гостиницы мы шли молча. Рядом. Темные многоэтажные окна равнодушно смотрели, как два абсолютно чужих человека идут в чужой дом, чтобы вместе провести эту ночь.
– Я номер оплачу, а ты пива купи, – хозяйским тоном сказал Кирилл.
Он с видом завсегдатая таких мест поздоровался с администратором и буркнул ей:
– Как обычно.
Я еле волочила ноги, но все-таки шла за ним, не зная, для чего я это делаю.
– Две бутылки пива, пожалуйста, – обратилась я к администратору.
Она поставила на бар две бутылки и ответила:
– Двести рублей.
В комнате пахло сыростью и нищетой. Стояла большая заправленная красным одеялом кровать.
Мы присели на край и застыли. Два незнакомца, более всего походившие сейчас на двух дорожных проституток, которые, устав от бесконечного торга, волею судьбы оказались в одной комнате, и ни одна не осмеливалась начать разговор, потому что не знала как.
Мы даже не смели коснуться друг друга. Кирилл открыл бутылки с пивом, разделся и прошел в душ. Я, которая сотни раз представляла совместное купание, не сдвинулась с места.
– Телик включить? – Он вышел из душа абсолютно голый и медленно, уже не шатаясь, приближался ко мне.
Я задрожала всем телом, но не от предвкушения гармоничного слияния, которое столько раз воображала себе и которое своей силой и желанием должно было снести все прошлые жизни и расставить все на свои места, а от нахлынувшего страха при виде обнаженного незнакомца.
Он подошел ко мне и сел рядом. Я продолжала трястись, но все-таки пододвинулась к нему и отпила из бутылки, звякнув зубами по горлышку. Он сделал глоток из своей бутылки и поставил ее на пол.
– Так и будешь сидеть тут? Я спать хочу. – Включив телевизор, Кирилл обошел стоящую посредине кровать и, не снимая покрывало, а приподняв его, залез внутрь.
По телевизору транслировали футбольный матч. Под одеялом рядом со мной лежал чужой мужчина. Спиной я чувствовала его тяжелое дыхание.
Я сидела на краю кровати и не понимала, что дальше. Три секунды – я встала и направилась к выходу.
– Э-э, ты куда?
– Домой!
– Да и фиг с тобой! Ненормальная!
До дома я шла пешком. Сначала я побежала, но, то ли от унижения, которое сдавило грудь и мешало дышать, то ли от непривычного действия, я быстро запыхалась и пошла размеренным шагом. Мои шаги одиноко стучали по асфальту.
Город спал. Спали люди, крыши домов, оконные рамы. Я не могла позволить себе разбудить их своими судорожными рыданиями, но я позволила себе тихонько всхлипывать, хотя, может быть, стоило зарыдать. Я чувствовала себя обреченной мухой, напрасно бьющейся об стекло. В скором времени меня непременно раздавят новой, купленной в ближайшем супермаркете мухобойкой.
И, может быть, впервые в жизни мне захотелось упасть на колени и яростно, искренне помолиться. Я не знала, как мне жить дальше.
Кирилл оформил больничный лист и через две недели уволился с предприятия.
Глава 9
Начальник цеха не мог не заметить слаженную и дружескую работу в металлургическом коллективе. Между сотрудниками не возникало никаких споров, разногласий, никаких интриг, которые бы способствовали раздору и вражде между бригадами. Эта сплоченность настораживала начальника цеха, потому что в основном металлурги горой стояли друг за друга, скрывая от начальства мелкие повседневные рабочие казусы.
Такое металлургическое единение стало для Иванова чем-то вроде сигнала к действию. Он не мог допустить такого содружества, потому что терял контроль над сотрудниками, а это значило, что его позиция слабеет, и где-то за углом может подстерегать потеря его любимой должности. Скорее всего, он не спал долгие ночи, ища выход из сложившейся ситуации. И, естественно, нашел его.
***
Рабочая премия в нашем цеху напрямую зависела от выполнения заданного на месяц плана производства. Выполнил план – получил сто процентов премии, не выполнил – получил меньшую сумму. Совершенно простой и понятный алгоритм, который устраивал всех работников. Все работали одинаково и не стремились к соперничеству, которое всегда порождает зависть у амбициозных фанатиков, если они никак не могут стать лидерами соревновательного процесса.
Наш мир напичкан такими людьми, их можно найти в любой сфере деятельности, потому что это практически каждый из нас. Этим надутым ребятам (надуваются они постепенно, целенаправленно) важно не столько вверенное им дело, сколько всеобщее признание и финансовое поощрение. Они как заводные механизмы для успешного манипулирования – самая действенная сила прогресса: стоит повернуть два раза ключ, приводящий в движение этот механизм, и дело сделано. И именно этот самый ключ и запускает процесс нравственной мутации, которая приводит к искажению мировосприятия и может оправдать собой все последующие действия человека.
Иванов был отличным и чутким манипулятором. Он постоянно совершенствовал свой навык, отрабатывая его на живых людях – работниках цеха. Прекрасно понимая, что люди переметнулись с «Кузницы» в новый цех из-за более высокой зарплаты, он решил увеличить премиальное вознаграждение, но не всем, а только лучшим работникам.
В цехе вышло распоряжение о том, что печная команда, которая наплавит больше всех металла за месяц (при условии выполнения плана), будет получать дополнительную премию к зарплате в размере пятисот рублей. Он создал основу конкуренции для металлургов. Теперь ежемесячно на пультах стал появляться лист, информирующий, какая бригада и на какой печи стала лучшей в этом месяце. Этим распоряжением Иванов убивал двух зайцев – имитировал соревновательный процесс между бригадами и увеличивал производственный объем металла. Он попал в самую сердцевину яблочка, потому что все бригады сразу, даже не подумав, для чего это сделал Иванов, ринулись за премией.
***
Скорее всего, в этом мире еще существует идеальное противостояние, хотя бы потому, что существуют четыре разных стихии: Огонь, Вода, Земля и Воздух. И для меня это единственный пример честного соревновательного процесса. Все эти стихии равны в своем могуществе и упрямстве. И каждая из них вполне может оспорить свое первенство и завладеть миром. Тем не менее они существуют параллельно друг с другом, не претендуя на весь земной шар.
Распоряжение Иванова положило начало общей цеховой и очевидной внутренней мутации людей. Меня особенно поразило и разочаровало это событие, потому что каждого сотрудника теперь волновал только его статус. Каждый сотрудник теперь стал сам по себе. Только за себя. Металлургическое единство оказалось мнимым, эфемерным, как подогретый зефир. И теперь практически каждый бригадир, каждая бригада хотела попасть на лист с надписью «лучший» и получить дополнительную мизерную копейку в пятьсот рублей. И совсем не посредством профессионального мастерства.
Мастера и бригадиры придумывали самые изощренные способы надувательства соседних бригад. Посменный металл плавильщики наглым образом и безнаказанно воровали друг у друга – Иванов только приветствовал такой способ увеличения месячной бригадной нормы производства. Незначительные поломки с легкостью «продавались» другой бригаде, чтобы уменьшить количество собственных простоев, потому что каждая бригада отрабатывала свой простой самостоятельно – он не был общим, как это практиковалась на «Кузнице». Подсыпку для поддонов мастера ловко прятали друг от друга в недрах шихтового отсека. Металлурги постоянно ругались, обвиняли друг друга, постоянно ябедничали на коллег начальникам, что тоже приветствовалось вышестоящим руководством.
В коллективе цеха образовался раздор и разлад, но производственный план значительно увеличился, а Иванову только такой результат и нужен был для дальнейшего продвижения по службе.
Василий, как никто другой, ринулся в эту соревновательную гонку за премией. И не столько из-за премии, сколько из-за всеобщего признания, к которому он стремился.
– Васька, почему ты дальше не пошел учиться на инженера после профессионального училища? У тебя же очевидная способность к производственному анализу? Ты бы мог достигнуть отличных результатов на этом поприще! Ты бы мог многое сделать! – спрашивала я у Василия, тем самым бессознательно подстегивая его и так неудовлетворенные амбиции.
– Да женился я рано, Надь! В восемнадцать. Дети пошли. Детей люблю. Их кормить надо. Семью содержать. Не до учебы совсем, – в голосе Василия не прозвучало никакого сожаления. Он просто честно излагал факты своей биографии.
– Еще же не поздно пойти учиться! Тебе всего тридцать пять... – протестовала я.
– Неохота уже, – все так же честно отвечал Василий. – Все должно быть вовремя. Да мне и здесь нормально.
– А вовремя – это когда, Василий? Ты знаешь точную дату? – Я никак не могла успокоиться.
Василий молчал в ответ.
Человек – единственная на земле особь, которая, помимо физиологических потребностей, имеет еще одну – потребность в признании. Это запредельная для меня аксиома, но именно она и порождает, на мой взгляд, безнравственных киборгов. Ты – хороший человек. Ты – лучшая мама на свете. Ты – замечательный друг. (Ты можешь оказаться плохим другом. И это тоже признание). Ты – талантливый архитектор. Ты – гениальный программист. Ты – достойный металлург. Все! То есть быть человеком в современном обществе недостаточно, нужно приобрести в течение жизни еще и ценное прилагательное ради всеобщего признания. Хорошо! Ты приобретаешь его – тебя признали, и что же происходит дальше? Теперь ты всегда должен соответствовать заданным общественным параметрам, независимо от собственной воли. Тебе нельзя ошибиться. Хорошо, если ты действительно соответствуешь своему признанию, – тогда ты, наверное, счастлив. А если нет? Если ты вдруг устанешь быть ценным?
Иванов с Побрейкиной нашли прилагательное для Василия – он стал первым «ферросплавщиком», который получил в новом цехе диплом «Лучшего металлурга» с финансовым поощрением. До этого момента претендовать на подобное звание могли только «свояки», и не каждый из них, а только тот, кого отметила Побрейкина. Этот диплом сразу вознес Василия на подмостки металлургического Олимпа и запустил моральную мутацию. Василий решил, что раз он лучший, то все на его печи должны работать только так, как он распорядится. Без пререканий и лишних вопросов.
«Победителей не судят», – этой фразой он оправдывал любое свое действие, вне зависимости от его пользы и качества.
– Я просил восемьдесят килограммов стружки! – теперь Василий позволял себе орать на весь штат печи.
– Восемьдесят – это два раза по сорок. Сейчас дважды открою дозатор, и получится нужная сумма, Василий! – Я удивленно посмотрела на своего бригадира.
– Мне не нужно два раза. Мне нужно было сразу набрать восемьдесят и отправить в восьмой карман! – не унимался Василий.
И, может, в другой раз я бы улыбнулась, постаралась бы разрядить ситуацию шуткой, ссылаясь на свою небрежность и невнимательность и обязательно обещая исправиться. Я могла просто не среагировать на эту грубость и спокойно продолжить свою работу. Но другого раза больше не представилось. То ли от череды бесконечных жизненных разочарований, от неудовлетворенности собственным статусом, то ли от того, что я тоже подверглась моральной мутации и возомнила себя особенным дозировщиком (концентрация особенных людей в этом цехе теперь зашкаливала), но я вдруг, охваченная злобным порывом так же, как Василий, выпучила глаза и заорала в ответ:
– Ах, тебе восемьдесят килограммов сразу нужно? Так бери и делай! Что встал-то? Или это не царское дело теперь?
Василий сначала растерялся, но быстро взял себя в руки и продолжил кричать. И я продолжила кричать. Дозировочная телега скользила по рельсам и рассыпала навеску в карманы, и стало уже неважным, какое количество стружки она туда высыпает. Каждому стало важным определить свою значимость в этом споре, как будто это был вопрос жизни и смерти.
– Дендибулькин, завтра переводи меня на другую печь. Мы не сработались с Василием!
– Хорошо, Надежда!
Мое решение было спонтанным, яростным и ошибочным, но и его оказалось недостаточно для полного выброса той злобы, которую я скопила в себе.
***
– Ты что злая такая? Опять работу меняешь или?.. – Андрей задал вопрос, взглянув на меня исподлобья.
Взгляд показался мне тяжелым, буравящим меня насквозь.
– Нет, Андрей! Не я. Это ты меняешь место жительства!
Взгляд Андрея все продолжался и продолжался. Я не выдержала такого натиска и отвернулась. Всю дорогу я настраивалась на эту фразу, которую кому-то из нас давно нужно было произнести вслух, закончив тем самым эту рутинную жизнь, но у обоих не хватало решимости.
Мы перестали вести совместную жизнь. Мы лишь находились в одной квартире, но существовали в абсолютно разных местах и мечтах. Это подвешенное состояние тяготило обоих. Я не осмеливалась высказать свои мысли только потому, что Андрей стал моей семьей. Он был самым родным человеком для меня в этом городе. Единственным. Но этот факт лишь усугублял мое положение, потому что петля-удавка затягивалась – я переставала дышать, но продолжала цепляться за бессмысленную надежду, что все будет хорошо.
– Надя!
– Уходи! Совсем! Убирайся из моей жизни! – мой голос сорвался на крик.
Я ожидала истерики со стороны Андрея. Обвинений. Грандиозного скандала. Твердого и уверенного ответа: «Нет. Я останусь с тобой».
Я ожидала...
– Хорошо! Вещи завтра заберу!
– Но...
– Надя, – Андрей облегченно выдохнул. – Я люблю тебя. Я люблю в тебе именно тебя и поэтому ухожу. Ты никогда мне не принадлежала и не сможешь принадлежать. Тебе нужен кто-то другой! А я устал. И я хочу простых человеческих радостей. Без вот этих твоих вечных и сложных вопросов.
Я застыла в отчаянии. В такие моменты сердце срывается с места и стремительно летит вниз, и тебе кажется, что ты его не успеешь поймать, и оно разобьется вдребезги. Я и предположить не могла, что Андрей развернется и уйдет. Вот так. Сразу. Я просто хотела скандала.
Мгновенно представив картину своего ближайшего одиночества, я испугалась и готова была сейчас уже кинуться ему на грудь и отказаться от своего решения.
– Андрей!
Он предвидел мое намерение и сделал два шага назад.
– Не надо. Ты все правильно сделала.
– Но? Почему? – Мои глаза наполнились слезами досады.
– Надя! У тебя... Я не знаю, как тебе это объяснить. У тебя все по-другому! Мы – разные!
– Но ведь инь и ян тоже разные! Черное и белое!
– Видишь?
– Что? Что я должна увидеть? – я прокричала фразу, не зная даже, кому я ее кричу.
– Да при чем тут черное и белое? А? При чем тут небо и земля? При чем тут ветер и воздух? Ты как будто не с этой планеты! Ты странная! Ты сложная! Какие-то беспонтовые идеалы! А я женщину хочу, понимаешь? Обычную! Земную! Нежную! Которая всегда со мной!
– А я кто, по-твоему?
– Сама придумай! Кто ты в своих фантазиях?
Андрей закончил разговор, надел куртку и вышел. Навсегда. Я съехала по стене на пол и взглядом бессмысленно перебирала его вещи, оставшиеся висеть на вешалке. Его синяя куртка, которую мы купили недавно.
– Давай черную купим, Надя? Гораздо практичнее.
– Нет, синюю. Я синий люблю. Я хочу, чтобы ты был синий.
Вокруг меня образовалась та тишина, у которой всегда есть лицо. Много лиц. Эти лица как мимы на запахнутых театральных шторах, которые ты не в состоянии раздвинуть и увидеть свет, потому что смотришь совершено чужую историю. Тебя в ней нет.
– А-а-а-а! – Я соскочила с пола и забежала в комнату.
Новая кровать стояла посередине комнаты. Андрей обязательно ее заберет.
Моя Вера стояла возле кровати и улыбалась.
– Что ты улыбаешься? Чего ты добилась? Скажи мне, Вера?! – я продолжала истошно орать во весь голос. – Я тебя ненавижу! Посмотри, что с тобой стало! Ты ослепла в своих ничтожных представлениях! Для чего все это? Я тебе верила! Я надеялась только на тебя! И что ты со мной сделала?
В безумном отчаянии я кружила возле своей Веры по комнате, хватая ее за худые руки и тряся ими. Я хотела встряхнуть свою Веру.
– Что ты наделала? – Я задыхалась от отчаяния.
Я давилась им снова и снова. Все мое тело дрожало от внутренней пустоты. Я не знала, как мне жить дальше. Это походило на предсмертную агонию заблудившегося в темноте человека, который в своих бесполезных попытках найти свет безумно устал и уже готов смириться с этой вечной тьмой.
– Убирайся из моей жизни! Уходи! Уходи, слышишь? Убирайтесь все!
Облаченная в белую смирительную рубашку с длинными рукавами, с всклокоченной и седой головой, слепая, с белой пеленой на глазах, моя Вера спокойно смотрела на меня и улыбалась.
– Что ты хочешь от меня, Надя?
– Выход, который есть! Который ты мне обещала! И в который я всегда верила! – Я не узнала свой осипший голос.
Мы стояли напротив окна. Вера развернулась к нему и подняла руку.
– Выход? Вот! Выйди! Что тебе мешает? Выход всегда где-то рядом!
Слепая Вера страшна в своей силе, потому что ты особенно яростно начинаешь ей следовать, и она лишает тебя последнего рассудка.
– И выйду!
Я встала на подоконник и открыла окно. Холодный воздух сразу захватил мои легкие. Четвертый этаж. Все закончится быстро. Под моими босыми ногами замерзал промышленный город. Замерзала почищенная от снега парковка с ледяными машинами. Замерзал свет от фонарного столба, желтея на замерзшем асфальте. Не осталось никаких иллюзий, никакой фальши. Только этот момент. Один шаг, и все закончится. Вот так.
Нет.
– Вера, но я не хочу вниз – я и так внизу. – Я отпрянула от окна.
– Куда же ты хочешь?
– Вверх! А иначе все зря. – Я не испугалась падения.
Но на одну лишь минуту представила, что лежу там, внизу, среди этих ледяных машин, а город медленно и лениво продолжает жить, и все, что было, – напрасно.
– Ничего не происходит зря!
– Да. Жизнь – это же тоже не зря, Вера? Мне нужно найти выход. – Я слезла с подоконника и спокойно закрыла окно. – Ты уйдешь?!
– Нет! Я же обещала.
– А Любовь?
Мы одновременно оглянулись в тот угол, который выбрала моя Любовь для своих икебан. Ее там не было. Разбитая полка для ваз валялась на полу вместе с разбитыми цветами. Один-единственный маленький зеленый росток застрял в этой куче хлама. Я подбежала к нему и схватила его, зачем-то дуя и горячо дыша на него.
Моя Вера закрыла глаза и повалилась на пол.
– Ты что придумала! – Я попыталась ее придержать, но в своем бессилии не смогла. Не успела.
Я прижалась к груди Веры, которая распластала по полу свои седые, когда-то горевшие, как пожар, локоны. Сердце у нее все еще продолжало биться, но никаких других признаков жизни она не подавала.
Моя Вера впала в долгую, мучительную для меня, кому.
На следующий день Андрей забрал свои вещи и Лизку. Через два месяца он вернул Лизку и предложил дружить.
***
В результате всех своих действий я осталась совсем одна. Иногда лучшее действие – это бездействовать. Замереть в одной точке и спокойно дышать воздухом, а не пытаться схватить полным ртом встречный ураганный ветер. Он обязательно тебя разорвет. Хотя, в конце концов, мы все – одиноки.
Я продолжала превращаться в безнравственного киборга, морального мутанта – абсолютно автономную форму существования человека на земле.
Я больше ничего не чувствовала. Никакой боли. Никакой радости. Я выпотрошила себя, как курицу. Мои собственные мысли и действия стали хорошим тесаком из высоколегированной стали – он беспощадно раскромсал все мои внутренности: сердце и душу. И не было внутри меня никакого рая или ада. Ничего.
И я никогда не думала раньше о том, что пустота может быть такой же тяжелой, как кусок металла. Она давила мне на плечи, и мою голову постоянно клонило к полу. И я сползала со стула на пол, раскидывая на белый линолеум свои волосы, которые походили теперь на корни, врастающие в этот линолеум.
Я подползала к своей Вере и молила ее только лишь об одном: «Проснись! Пожалуйста! Вера!»
Но Вера не желала меня слышать и продолжала находиться в коме. Ее тело, как будто гипсовое, оставалось неподвижным.
Любовь умерла. Росток, который она мне оставила, я все-таки засунула в горшок, но он ни на сколько не вырос с тех пор, как ее не стало.
Я перестала искать выход, потому что не видела в этом никакого смысла. Свое посредственное существование я воспринимала как закономерный и заслуженный этап, который закончится смертью. Заслужила я его своей внутренней неопределенностью, расхлябанностью. Я до сих пор не знала о том, как я хочу жить и кем я хочу стать на этой земле. Я не знала своего прилагательного. Иногда мне казалось, что я тоже начала слепнуть.
Все мы рождаемся черно-белыми людьми. С безусловными задатками добра и зла, заложенными в нас в одинаковом количестве. И всю последующую жизнь мы пытаемся примкнуть к какому-либо цвету: стать или черными, или белыми. Среди этой дуальности чаще всего мы остаемся всего лишь серыми, склонными и к раскаянию, и к прощению в совершенно равной мере, не находящими грани между этими понятиями. Все это зависит от черно-белых людей, которые нас постоянно окружают. Их нельзя избежать.
«Какая хорошая девочка была, – осуждающе кивают скамеечные приподъездные критики. – Сбилась с верного пути. Не на ту дорожку свернула».
«А этот Колька-шалопай? Кто бы мог подумать? Священником стал. А был-то ведь совсем пропащий!»
И в этой скамеечной дискуссии, наполненной этической близорукостью, никогда не возникает вопроса: а почему так произошло? В чем причина появления таких людей-перевертышей? Почему хорошая девочка стала плохой? А Колька-хулиган вдруг поверил в Бога? Вот если бы у кого-нибудь из них выросло второе ухо, появился третий глаз, или ему вкрутили железные крылья за спиной, то тогда бы на той скамейке поняли, что человек подвергся физической аномалии или мутации, которая изменила его внешний облик. Но нравственная мутация потому и не видна, что прикрывается здоровой физической формой. Безнравственный киборг или моральный мутант внешне ничем не отличается от остальных людей, хотя именно эта мутация всегда первична и происходит с нами постоянно.
***
Рабочая обстановка на печи, несмотря на то что Анатолий нас покинул, сложилась дружественная. С Романом и с Василием мы стали отличной командой. Василий проявил себя не только как опытный руководитель. Он профессионально плавил ферросилиций, находя выход из самых, казалось бы, тупиковых ситуаций, когда другие бригадиры хватались за голову и не знали, как вывести печь на нормальный рабочий ход. Он стал негласным лидером на четвертой печи.
Тихий и спокойный Роман стал для Василия незаменимым помощником. Он не задавал ненужных вопросов, никогда не спорил с бригадиром, полагаясь на его опыт, и не лез в технологию выплавки. Он без разговоров выполнял все задания Василия, тем самым вызывая даже какое-то восхищение в наших глазах.
У меня тоже появилась дополнительная опция при Василии – я стала в нашей команде кем-то вроде секретаря: заполняла производственный журнал, отвечала на все звонки, писала все объяснительные, все заявления. Контактировала с Ивановым, отвечала на все его каверзные вопросы, не забывая также и о своей основной функции – дозировщика. Работать в такой команде было легко и приятно.
– Нам бы еще горновых нормальных на печь найти, – сетовал иногда Василий, поднимаясь с горна на пульт. Горновые не разделяли нашего рабочего энтузиазма. – Кого бы подыскать?
***
Кирилл был принят в цех по рекомендации Василия и назначен старшим горновым на лётку в нашей бригаде. Он тоже пришел из «ада».
При входе на пульт Кирилл попытался заслонить свою фигуру низкорослым Василием, но был слишком высоким для такой манипуляции. Карие глаза. Карие волосы. Каряя кожа. Застенчивый. Свое тихое приветствие, никому особо не нужное, он аккуратно выложил на стол вместе с пакетом кофе.
Я, заполнив производственный журнал, безразлично смотрела на стекло. Это был самый удачный вектор обзора, потому что я могла наблюдать все, что происходит за стеклом. И не только. В искаженном и пыльном отражении я также видела все, что происходит на пульте. В этом стекле существовал момент какой-то мнимой безопасной недосягаемости до меня.
***
Утро создано для рождения. Самое раннее. Когда вокруг тебя четыре часа. Именно тогда рождается новый день, новая мысль, новый оттенок. Новое солнце. Всему самому хорошему на земле суждено зарождаться на рассвете, в самом начале зари, когда только-только загорается горизонт, и ты, глядя на самый чистый в мире свет, чувствуешь – вот оно! Рождение!
Ночь искажает наше восприятие, порождая тем самым обман и иллюзии. Ночью человека как эпицентра эволюции не существует вообще. Существуют его тайны. Его страхи. Его обнаженные желания, которые, как клещи, впиваются в него и сосут из него кровь, жизнь, мысли, время. Самого человека не существует ночью. Он – тьма.
День создан для заботы. Днем мы все постоянно заботимся о своем здоровье, благосостоянии, о семье, о глобальных катаклизмах.
А вечер создан для лени. Для расслабления. Релаксации.
И только утром зарождается свет. Заря. Восход. Новый день.
Это утро перевернуло мою жизнь с ног на голову.
***
– А ты веселая! – отчеканив мне такой простой комплимент, Кирилл смущенно улыбнулся.
– Веселья хочешь? В шапито сходи! – огрызнулась я и внимательно на него посмотрела.
Выполнив свою работу, он поднимался на пульт и садился рядом со мной. Иногда он дремал, иногда смотрел в телефон. Мы вместе разгадывали сканворды, смотрели фильмы, обсуждали мировые катаклизмы. Это легкое общение увлекало настолько, что внутри меня появлялись новые или давно забытые вибрации.
Кирилл находился слишком близко от меня. Я откровенно рассматривала его, когда он дремал, пытаясь запомнить его черты. Я внимательно слушала все его высказывания, душевно откликаясь на них, находя в них здравый смысл, созвучный с моими мыслями. Я, еще не разобравшись до конца, что же со мной происходит, пустила его в свои мысли, даже не подумав о том, что впускаю совершенного незнакомца. Я постепенно придумывала для себя новую влюбленность.
В последнее время между мной и Андреем снова разверзлась отчаянная пропасть отчуждения. Мы балансировали на разных ее концах и никак не могли построить связующий мост, который стал бы решением для обоих. Не из чего было строить. Подручных материалов не хватало.
Мы снова жили молча. Мы могли не разговаривать неделями. Второе одеяло стало обычным атрибутом в нашей постели. И у меня, помимо воли, возник интерес к этому новому горновому.
Первое время я всячески пыталась оправдать свое внезапное увлечение новым сотрудником сугубо рабочими отношениями. Кирилл диктовал мне цифры – я записывала их в журнал, и в этом незначительном общении не могло быть и намека на близость. Постоянное взаимодействие с коллективом – часть любой профессии, а большую часть своей жизни мы проводили именно на работе. Мы вынуждены сближаться, независимо от собственного желания. Однако у меня возникла потребность в более близком общении, и я забила его номер в свою телефонную книгу.
«Привет, Кирилл! Как выгодно козырек от твоей кепки выделяет твой мужественный подбородок!» – написала я первую эсемеску Кириллу.
Для того, чтобы отправить это сообщение, мне потребовалась неделя.
Ответил он сразу.
«Привет. Какой неожиданный комплимент» (дурацкий смайлик после).
«Кепки тебе к лицу» (еще один смайл).
«Я люблю носить кепки».
«А что ты еще любишь?»
«Одиночество».
«?», «Странная любовь».
«И тайгу».
«Непроходимую?»
«Да».
«Ты хочешь изоляции – езжай в тундру».
«Думаю об этом» (смайл).
Эта дружеская переписка увлекла меня – я стала писать Кириллу каждый день. Я писала много и обо всем, о чем давно хотела высказаться, что давно хотела придумать, но молчала.
Он отвечал мне, и это стало удивительным романтическим приключением для меня. Я как будто приобрела себе ценного попутчика в лице Кирилла, который разделяет со мной все мои фантазийные странствия.
Мы сумели побывать с ним на многоэтажках, под самой полной луной, где пили особенно вкусное шампанское, раскрывающее все горизонты, и целовались. Мы забирались с ним на Эльбрус и устало, но радостно вытирали пот с наших лиц и целовались. Мы прыгали с парашютами и кричали от страха, захваченные в плен адреналиновым восторгом. Мы ныряли за крабами, собирая камни со дна Черного моря и складывая их в специально приобретенную шкатулку.
Я создала совершенно идеальную фантазию для себя и для Кирилла, и настолько увлеклась ей и увлекала постороннего человека, что больше не чувствовала никакого другого измерения, кроме виртуального.
Нет ничего страшнее виртуального одиночества, которое абсолютно лишает тебя внешнего, наполненного жизнью мира. Ты добровольно покидаешь свою жизнь и уходишь в абстракцию, в которой нет места тревожности, сомнениям, нет места ненужным людям, а есть только твоя идеальная фантазия. Ты искажаешь свою действительность в ту сторону, которая тебе больше всего подходит. В этой реальности ты создаешь для себя идеального мужчину и присваиваешь ему все важные для героя качества. Впоследствии, когда ты понимаешь, что придуманный тобой персонаж вовсе не герой и не обязан им быть для тебя, ты впадаешь в панику.
Наши отношения с Кириллом разделились на рабочие и виртуальные – они стали для нас параллельными. Мы продолжали работать вместе, старательно делая вид, что ничего большего между нами нет и быть не может, но, получая очередное эсемес, о котором сообщал щелчок телефона, мы, как зомбированные, скользнув взглядом по экрану мобильного, заговорщицки улыбались друг другу.
Это особая тайна, о которой, как мне казалось, никто не знал, наполняла нашу жизнь значением для обоих, хотя внешне жизнь ни насколько не изменилась, потому что все события размещались в черном телефонном аппарате.
***
Я никогда не перестану удивляться тому, как сложившиеся случайности способствуют воплощению в жизнь самых глупейших человеческих затей и как те же самые случайности препятствуют реализации твоей заветной мечты.
У Тамары Валентиновны случился тяжелый гипертонический криз. При других обстоятельствах я сама бы вызвалась ухаживать за ней в период восстановления, но сейчас, когда я переживала внутреннее желание бесконечно упиваться своей тайной перепиской, я не могла себе этого позволить.
Тамара Валентиновна была проницательной – она бы сразу меня рассекретила, а к такому повороту событий я не готовилась, да и обманывать ее не хотела.
Андрей вынужден был перебраться к маме на некоторое время, потому что я привела кучу оправдательных аргументов в пользу такого оптимального решения.
«Привет. Чем занимаешься?» – написал Кирилл.
Я оторвалась от книги и посмотрела на часы, которые показывали «00:23».
«Привет! Спать собираюсь» (укоризненный смайл).
«Давай встретимся?»
«Сейчас?»
Я закрыла книгу и возбужденно соскочила с кровати. Сейчас. Два литра крови ударили в голову и яростно забарабанили в висках.
Я сотни раз представляла себе наше первое свидание. Уютное кафе. Шторы. Легкий ужин. Необязательный разговор. Робкие прикосновения.
«Где?»
«На остановке».
Сейчас. Что же делать? Помыться, найти белье, платье, волосы, макияж. Зачем? Я сто лет не ходила на педикюр...
«Ты уже там?»
«Я рядом. Может быть, поспешишь?»
Я металась по квартире, как ужаленная осой собака. Туда-сюда. Все, что я ни пыталась схватить на пути, выпадало из рук.
Наспех собравшись, натянув на себе первое, что попалось под руку, я написала:
«Что за остановка?»
«Солнышко».
«Через пятнадцать минут».
«Жду».
– Ты что делаешь? – Моя Вера бегала за мной по квартире, мешая мне собираться.
– Перестань! – Я испуганно от нее отмахивалась.
– Не ходи! Пожалеешь!
– Если не пойду, то пожалею дважды!
***
Я вышла из такси и, растерянно озираясь по сторонам, замерла на месте. Кирилла не было. Ночь освещала остановку яркими звездами.
«Ты где?» – отправила я эсэмэс Кириллу.
– Я здесь. – Кирилл вышел из-за угла остановки. – Добрый вечер. – Его слова размазались в темноте.
– Уже ночь, – ответила я.
Кирилл был очень пьян и еле стоял на ногах. Он, шатаясь, подошел ко мне совсем близко. Здесь должен был случиться долгожданный поцелуй. В нос ударил смешанный запах какого-то мужского парфюма и алкоголя.
Я отвернулась, разочарованно рассматривая наезженную машинами колею. Такого развития событий в нашей переписке не было обозначено.
– Ч-чем займемся?
Кирилл начал икать.
– Не знаю. Может, пройдемся?
Кирилл пожал плечами и неровной походкой двинулся вперед. В его руке лежала маленькая бутылка газированной воды. Некоторое время я смотрела ему вслед, а потом пошла за ним сзади, не догоняя его.
Остановившись, он развернулся ко мне.
– Может, в гостиницу? – спросил он.
– Может, – ответила я.
– Так да или нет?
– Да. Пойдем в гостиницу.
До гостиницы мы шли молча. Рядом. Темные многоэтажные окна равнодушно смотрели, как два абсолютно чужих человека идут в чужой дом, чтобы вместе провести эту ночь.
– Я номер оплачу, а ты пива купи, – хозяйским тоном сказал Кирилл.
Он с видом завсегдатая таких мест поздоровался с администратором и буркнул ей:
– Как обычно.
Я еле волочила ноги, но все-таки шла за ним, не зная, для чего я это делаю.
– Две бутылки пива, пожалуйста, – обратилась я к администратору.
Она поставила на бар две бутылки и ответила:
– Двести рублей.
В комнате пахло сыростью и нищетой. Стояла большая заправленная красным одеялом кровать.
Мы присели на край и застыли. Два незнакомца, более всего походившие сейчас на двух дорожных проституток, которые, устав от бесконечного торга, волею судьбы оказались в одной комнате, и ни одна не осмеливалась начать разговор, потому что не знала как.
Мы даже не смели коснуться друг друга. Кирилл открыл бутылки с пивом, разделся и прошел в душ. Я, которая сотни раз представляла совместное купание, не сдвинулась с места.
– Телик включить? – Он вышел из душа абсолютно голый и медленно, уже не шатаясь, приближался ко мне.
Я задрожала всем телом, но не от предвкушения гармоничного слияния, которое столько раз воображала себе и которое своей силой и желанием должно было снести все прошлые жизни и расставить все на свои места, а от нахлынувшего страха при виде обнаженного незнакомца.
Он подошел ко мне и сел рядом. Я продолжала трястись, но все-таки пододвинулась к нему и отпила из бутылки, звякнув зубами по горлышку. Он сделал глоток из своей бутылки и поставил ее на пол.
– Так и будешь сидеть тут? Я спать хочу. – Включив телевизор, Кирилл обошел стоящую посредине кровать и, не снимая покрывало, а приподняв его, залез внутрь.
По телевизору транслировали футбольный матч. Под одеялом рядом со мной лежал чужой мужчина. Спиной я чувствовала его тяжелое дыхание.
Я сидела на краю кровати и не понимала, что дальше. Три секунды – я встала и направилась к выходу.
– Э-э, ты куда?
– Домой!
– Да и фиг с тобой! Ненормальная!
До дома я шла пешком. Сначала я побежала, но, то ли от унижения, которое сдавило грудь и мешало дышать, то ли от непривычного действия, я быстро запыхалась и пошла размеренным шагом. Мои шаги одиноко стучали по асфальту.
Город спал. Спали люди, крыши домов, оконные рамы. Я не могла позволить себе разбудить их своими судорожными рыданиями, но я позволила себе тихонько всхлипывать, хотя, может быть, стоило зарыдать. Я чувствовала себя обреченной мухой, напрасно бьющейся об стекло. В скором времени меня непременно раздавят новой, купленной в ближайшем супермаркете мухобойкой.
И, может быть, впервые в жизни мне захотелось упасть на колени и яростно, искренне помолиться. Я не знала, как мне жить дальше.
Кирилл оформил больничный лист и через две недели уволился с предприятия.
Глава 9
Начальник цеха не мог не заметить слаженную и дружескую работу в металлургическом коллективе. Между сотрудниками не возникало никаких споров, разногласий, никаких интриг, которые бы способствовали раздору и вражде между бригадами. Эта сплоченность настораживала начальника цеха, потому что в основном металлурги горой стояли друг за друга, скрывая от начальства мелкие повседневные рабочие казусы.
Такое металлургическое единение стало для Иванова чем-то вроде сигнала к действию. Он не мог допустить такого содружества, потому что терял контроль над сотрудниками, а это значило, что его позиция слабеет, и где-то за углом может подстерегать потеря его любимой должности. Скорее всего, он не спал долгие ночи, ища выход из сложившейся ситуации. И, естественно, нашел его.
***
Рабочая премия в нашем цеху напрямую зависела от выполнения заданного на месяц плана производства. Выполнил план – получил сто процентов премии, не выполнил – получил меньшую сумму. Совершенно простой и понятный алгоритм, который устраивал всех работников. Все работали одинаково и не стремились к соперничеству, которое всегда порождает зависть у амбициозных фанатиков, если они никак не могут стать лидерами соревновательного процесса.
Наш мир напичкан такими людьми, их можно найти в любой сфере деятельности, потому что это практически каждый из нас. Этим надутым ребятам (надуваются они постепенно, целенаправленно) важно не столько вверенное им дело, сколько всеобщее признание и финансовое поощрение. Они как заводные механизмы для успешного манипулирования – самая действенная сила прогресса: стоит повернуть два раза ключ, приводящий в движение этот механизм, и дело сделано. И именно этот самый ключ и запускает процесс нравственной мутации, которая приводит к искажению мировосприятия и может оправдать собой все последующие действия человека.
Иванов был отличным и чутким манипулятором. Он постоянно совершенствовал свой навык, отрабатывая его на живых людях – работниках цеха. Прекрасно понимая, что люди переметнулись с «Кузницы» в новый цех из-за более высокой зарплаты, он решил увеличить премиальное вознаграждение, но не всем, а только лучшим работникам.
В цехе вышло распоряжение о том, что печная команда, которая наплавит больше всех металла за месяц (при условии выполнения плана), будет получать дополнительную премию к зарплате в размере пятисот рублей. Он создал основу конкуренции для металлургов. Теперь ежемесячно на пультах стал появляться лист, информирующий, какая бригада и на какой печи стала лучшей в этом месяце. Этим распоряжением Иванов убивал двух зайцев – имитировал соревновательный процесс между бригадами и увеличивал производственный объем металла. Он попал в самую сердцевину яблочка, потому что все бригады сразу, даже не подумав, для чего это сделал Иванов, ринулись за премией.
***
Скорее всего, в этом мире еще существует идеальное противостояние, хотя бы потому, что существуют четыре разных стихии: Огонь, Вода, Земля и Воздух. И для меня это единственный пример честного соревновательного процесса. Все эти стихии равны в своем могуществе и упрямстве. И каждая из них вполне может оспорить свое первенство и завладеть миром. Тем не менее они существуют параллельно друг с другом, не претендуя на весь земной шар.
Распоряжение Иванова положило начало общей цеховой и очевидной внутренней мутации людей. Меня особенно поразило и разочаровало это событие, потому что каждого сотрудника теперь волновал только его статус. Каждый сотрудник теперь стал сам по себе. Только за себя. Металлургическое единство оказалось мнимым, эфемерным, как подогретый зефир. И теперь практически каждый бригадир, каждая бригада хотела попасть на лист с надписью «лучший» и получить дополнительную мизерную копейку в пятьсот рублей. И совсем не посредством профессионального мастерства.
Мастера и бригадиры придумывали самые изощренные способы надувательства соседних бригад. Посменный металл плавильщики наглым образом и безнаказанно воровали друг у друга – Иванов только приветствовал такой способ увеличения месячной бригадной нормы производства. Незначительные поломки с легкостью «продавались» другой бригаде, чтобы уменьшить количество собственных простоев, потому что каждая бригада отрабатывала свой простой самостоятельно – он не был общим, как это практиковалась на «Кузнице». Подсыпку для поддонов мастера ловко прятали друг от друга в недрах шихтового отсека. Металлурги постоянно ругались, обвиняли друг друга, постоянно ябедничали на коллег начальникам, что тоже приветствовалось вышестоящим руководством.
В коллективе цеха образовался раздор и разлад, но производственный план значительно увеличился, а Иванову только такой результат и нужен был для дальнейшего продвижения по службе.
Василий, как никто другой, ринулся в эту соревновательную гонку за премией. И не столько из-за премии, сколько из-за всеобщего признания, к которому он стремился.
– Васька, почему ты дальше не пошел учиться на инженера после профессионального училища? У тебя же очевидная способность к производственному анализу? Ты бы мог достигнуть отличных результатов на этом поприще! Ты бы мог многое сделать! – спрашивала я у Василия, тем самым бессознательно подстегивая его и так неудовлетворенные амбиции.
– Да женился я рано, Надь! В восемнадцать. Дети пошли. Детей люблю. Их кормить надо. Семью содержать. Не до учебы совсем, – в голосе Василия не прозвучало никакого сожаления. Он просто честно излагал факты своей биографии.
– Еще же не поздно пойти учиться! Тебе всего тридцать пять... – протестовала я.
– Неохота уже, – все так же честно отвечал Василий. – Все должно быть вовремя. Да мне и здесь нормально.
– А вовремя – это когда, Василий? Ты знаешь точную дату? – Я никак не могла успокоиться.
Василий молчал в ответ.
Человек – единственная на земле особь, которая, помимо физиологических потребностей, имеет еще одну – потребность в признании. Это запредельная для меня аксиома, но именно она и порождает, на мой взгляд, безнравственных киборгов. Ты – хороший человек. Ты – лучшая мама на свете. Ты – замечательный друг. (Ты можешь оказаться плохим другом. И это тоже признание). Ты – талантливый архитектор. Ты – гениальный программист. Ты – достойный металлург. Все! То есть быть человеком в современном обществе недостаточно, нужно приобрести в течение жизни еще и ценное прилагательное ради всеобщего признания. Хорошо! Ты приобретаешь его – тебя признали, и что же происходит дальше? Теперь ты всегда должен соответствовать заданным общественным параметрам, независимо от собственной воли. Тебе нельзя ошибиться. Хорошо, если ты действительно соответствуешь своему признанию, – тогда ты, наверное, счастлив. А если нет? Если ты вдруг устанешь быть ценным?
Иванов с Побрейкиной нашли прилагательное для Василия – он стал первым «ферросплавщиком», который получил в новом цехе диплом «Лучшего металлурга» с финансовым поощрением. До этого момента претендовать на подобное звание могли только «свояки», и не каждый из них, а только тот, кого отметила Побрейкина. Этот диплом сразу вознес Василия на подмостки металлургического Олимпа и запустил моральную мутацию. Василий решил, что раз он лучший, то все на его печи должны работать только так, как он распорядится. Без пререканий и лишних вопросов.
«Победителей не судят», – этой фразой он оправдывал любое свое действие, вне зависимости от его пользы и качества.
– Я просил восемьдесят килограммов стружки! – теперь Василий позволял себе орать на весь штат печи.
– Восемьдесят – это два раза по сорок. Сейчас дважды открою дозатор, и получится нужная сумма, Василий! – Я удивленно посмотрела на своего бригадира.
– Мне не нужно два раза. Мне нужно было сразу набрать восемьдесят и отправить в восьмой карман! – не унимался Василий.
И, может, в другой раз я бы улыбнулась, постаралась бы разрядить ситуацию шуткой, ссылаясь на свою небрежность и невнимательность и обязательно обещая исправиться. Я могла просто не среагировать на эту грубость и спокойно продолжить свою работу. Но другого раза больше не представилось. То ли от череды бесконечных жизненных разочарований, от неудовлетворенности собственным статусом, то ли от того, что я тоже подверглась моральной мутации и возомнила себя особенным дозировщиком (концентрация особенных людей в этом цехе теперь зашкаливала), но я вдруг, охваченная злобным порывом так же, как Василий, выпучила глаза и заорала в ответ:
– Ах, тебе восемьдесят килограммов сразу нужно? Так бери и делай! Что встал-то? Или это не царское дело теперь?
Василий сначала растерялся, но быстро взял себя в руки и продолжил кричать. И я продолжила кричать. Дозировочная телега скользила по рельсам и рассыпала навеску в карманы, и стало уже неважным, какое количество стружки она туда высыпает. Каждому стало важным определить свою значимость в этом споре, как будто это был вопрос жизни и смерти.
– Дендибулькин, завтра переводи меня на другую печь. Мы не сработались с Василием!
– Хорошо, Надежда!
Мое решение было спонтанным, яростным и ошибочным, но и его оказалось недостаточно для полного выброса той злобы, которую я скопила в себе.
***
– Ты что злая такая? Опять работу меняешь или?.. – Андрей задал вопрос, взглянув на меня исподлобья.
Взгляд показался мне тяжелым, буравящим меня насквозь.
– Нет, Андрей! Не я. Это ты меняешь место жительства!
Взгляд Андрея все продолжался и продолжался. Я не выдержала такого натиска и отвернулась. Всю дорогу я настраивалась на эту фразу, которую кому-то из нас давно нужно было произнести вслух, закончив тем самым эту рутинную жизнь, но у обоих не хватало решимости.
Мы перестали вести совместную жизнь. Мы лишь находились в одной квартире, но существовали в абсолютно разных местах и мечтах. Это подвешенное состояние тяготило обоих. Я не осмеливалась высказать свои мысли только потому, что Андрей стал моей семьей. Он был самым родным человеком для меня в этом городе. Единственным. Но этот факт лишь усугублял мое положение, потому что петля-удавка затягивалась – я переставала дышать, но продолжала цепляться за бессмысленную надежду, что все будет хорошо.
– Надя!
– Уходи! Совсем! Убирайся из моей жизни! – мой голос сорвался на крик.
Я ожидала истерики со стороны Андрея. Обвинений. Грандиозного скандала. Твердого и уверенного ответа: «Нет. Я останусь с тобой».
Я ожидала...
– Хорошо! Вещи завтра заберу!
– Но...
– Надя, – Андрей облегченно выдохнул. – Я люблю тебя. Я люблю в тебе именно тебя и поэтому ухожу. Ты никогда мне не принадлежала и не сможешь принадлежать. Тебе нужен кто-то другой! А я устал. И я хочу простых человеческих радостей. Без вот этих твоих вечных и сложных вопросов.
Я застыла в отчаянии. В такие моменты сердце срывается с места и стремительно летит вниз, и тебе кажется, что ты его не успеешь поймать, и оно разобьется вдребезги. Я и предположить не могла, что Андрей развернется и уйдет. Вот так. Сразу. Я просто хотела скандала.
Мгновенно представив картину своего ближайшего одиночества, я испугалась и готова была сейчас уже кинуться ему на грудь и отказаться от своего решения.
– Андрей!
Он предвидел мое намерение и сделал два шага назад.
– Не надо. Ты все правильно сделала.
– Но? Почему? – Мои глаза наполнились слезами досады.
– Надя! У тебя... Я не знаю, как тебе это объяснить. У тебя все по-другому! Мы – разные!
– Но ведь инь и ян тоже разные! Черное и белое!
– Видишь?
– Что? Что я должна увидеть? – я прокричала фразу, не зная даже, кому я ее кричу.
– Да при чем тут черное и белое? А? При чем тут небо и земля? При чем тут ветер и воздух? Ты как будто не с этой планеты! Ты странная! Ты сложная! Какие-то беспонтовые идеалы! А я женщину хочу, понимаешь? Обычную! Земную! Нежную! Которая всегда со мной!
– А я кто, по-твоему?
– Сама придумай! Кто ты в своих фантазиях?
Андрей закончил разговор, надел куртку и вышел. Навсегда. Я съехала по стене на пол и взглядом бессмысленно перебирала его вещи, оставшиеся висеть на вешалке. Его синяя куртка, которую мы купили недавно.
– Давай черную купим, Надя? Гораздо практичнее.
– Нет, синюю. Я синий люблю. Я хочу, чтобы ты был синий.
Вокруг меня образовалась та тишина, у которой всегда есть лицо. Много лиц. Эти лица как мимы на запахнутых театральных шторах, которые ты не в состоянии раздвинуть и увидеть свет, потому что смотришь совершено чужую историю. Тебя в ней нет.
– А-а-а-а! – Я соскочила с пола и забежала в комнату.
Новая кровать стояла посередине комнаты. Андрей обязательно ее заберет.
Моя Вера стояла возле кровати и улыбалась.
– Что ты улыбаешься? Чего ты добилась? Скажи мне, Вера?! – я продолжала истошно орать во весь голос. – Я тебя ненавижу! Посмотри, что с тобой стало! Ты ослепла в своих ничтожных представлениях! Для чего все это? Я тебе верила! Я надеялась только на тебя! И что ты со мной сделала?
В безумном отчаянии я кружила возле своей Веры по комнате, хватая ее за худые руки и тряся ими. Я хотела встряхнуть свою Веру.
– Что ты наделала? – Я задыхалась от отчаяния.
Я давилась им снова и снова. Все мое тело дрожало от внутренней пустоты. Я не знала, как мне жить дальше. Это походило на предсмертную агонию заблудившегося в темноте человека, который в своих бесполезных попытках найти свет безумно устал и уже готов смириться с этой вечной тьмой.
– Убирайся из моей жизни! Уходи! Уходи, слышишь? Убирайтесь все!
Облаченная в белую смирительную рубашку с длинными рукавами, с всклокоченной и седой головой, слепая, с белой пеленой на глазах, моя Вера спокойно смотрела на меня и улыбалась.
– Что ты хочешь от меня, Надя?
– Выход, который есть! Который ты мне обещала! И в который я всегда верила! – Я не узнала свой осипший голос.
Мы стояли напротив окна. Вера развернулась к нему и подняла руку.
– Выход? Вот! Выйди! Что тебе мешает? Выход всегда где-то рядом!
Слепая Вера страшна в своей силе, потому что ты особенно яростно начинаешь ей следовать, и она лишает тебя последнего рассудка.
– И выйду!
Я встала на подоконник и открыла окно. Холодный воздух сразу захватил мои легкие. Четвертый этаж. Все закончится быстро. Под моими босыми ногами замерзал промышленный город. Замерзала почищенная от снега парковка с ледяными машинами. Замерзал свет от фонарного столба, желтея на замерзшем асфальте. Не осталось никаких иллюзий, никакой фальши. Только этот момент. Один шаг, и все закончится. Вот так.
Нет.
– Вера, но я не хочу вниз – я и так внизу. – Я отпрянула от окна.
– Куда же ты хочешь?
– Вверх! А иначе все зря. – Я не испугалась падения.
Но на одну лишь минуту представила, что лежу там, внизу, среди этих ледяных машин, а город медленно и лениво продолжает жить, и все, что было, – напрасно.
– Ничего не происходит зря!
– Да. Жизнь – это же тоже не зря, Вера? Мне нужно найти выход. – Я слезла с подоконника и спокойно закрыла окно. – Ты уйдешь?!
– Нет! Я же обещала.
– А Любовь?
Мы одновременно оглянулись в тот угол, который выбрала моя Любовь для своих икебан. Ее там не было. Разбитая полка для ваз валялась на полу вместе с разбитыми цветами. Один-единственный маленький зеленый росток застрял в этой куче хлама. Я подбежала к нему и схватила его, зачем-то дуя и горячо дыша на него.
Моя Вера закрыла глаза и повалилась на пол.
– Ты что придумала! – Я попыталась ее придержать, но в своем бессилии не смогла. Не успела.
Я прижалась к груди Веры, которая распластала по полу свои седые, когда-то горевшие, как пожар, локоны. Сердце у нее все еще продолжало биться, но никаких других признаков жизни она не подавала.
Моя Вера впала в долгую, мучительную для меня, кому.
На следующий день Андрей забрал свои вещи и Лизку. Через два месяца он вернул Лизку и предложил дружить.
***
В результате всех своих действий я осталась совсем одна. Иногда лучшее действие – это бездействовать. Замереть в одной точке и спокойно дышать воздухом, а не пытаться схватить полным ртом встречный ураганный ветер. Он обязательно тебя разорвет. Хотя, в конце концов, мы все – одиноки.
Я продолжала превращаться в безнравственного киборга, морального мутанта – абсолютно автономную форму существования человека на земле.
Я больше ничего не чувствовала. Никакой боли. Никакой радости. Я выпотрошила себя, как курицу. Мои собственные мысли и действия стали хорошим тесаком из высоколегированной стали – он беспощадно раскромсал все мои внутренности: сердце и душу. И не было внутри меня никакого рая или ада. Ничего.
И я никогда не думала раньше о том, что пустота может быть такой же тяжелой, как кусок металла. Она давила мне на плечи, и мою голову постоянно клонило к полу. И я сползала со стула на пол, раскидывая на белый линолеум свои волосы, которые походили теперь на корни, врастающие в этот линолеум.
Я подползала к своей Вере и молила ее только лишь об одном: «Проснись! Пожалуйста! Вера!»
Но Вера не желала меня слышать и продолжала находиться в коме. Ее тело, как будто гипсовое, оставалось неподвижным.
Любовь умерла. Росток, который она мне оставила, я все-таки засунула в горшок, но он ни на сколько не вырос с тех пор, как ее не стало.
Я перестала искать выход, потому что не видела в этом никакого смысла. Свое посредственное существование я воспринимала как закономерный и заслуженный этап, который закончится смертью. Заслужила я его своей внутренней неопределенностью, расхлябанностью. Я до сих пор не знала о том, как я хочу жить и кем я хочу стать на этой земле. Я не знала своего прилагательного. Иногда мне казалось, что я тоже начала слепнуть.