***
– Да тебе-то какое дело до этих «свояков»? – спросил Андрей, рассматривая в Интернете ортопедический матрац. – Работаешь помаленьку и работай! Матрац нужен жесткий. Но не очень. Чтобы спина не болела.
Месяц назад я приобрела однокомнатную квартиру. В ипотеку. Событие радостное, знаковое для меня, но теперь я основательно привязала себя к производственному цеху на десять лет. Мне так казалось, и этот факт удручал, мешая насладиться покупкой.
Мы лежали с Андреем посредине комнаты на надувном матраце. Моя тридцатиметровая собственность, заваленная картонными коробами, равнодушно взирала на нас.
– Как это какое дело?
Я приподнялась над Андреем и забрала у него телефон.
– Да вот так! – Андрей резко соскочил с матраца и пнул его. – В России везде так работают! В любой сфере! Везде произвол! Что ты вечно долбишься своим лбом-то? Почему тебе вечно больше всех надо? Бесишь!
Андрей надел штаны, майку, выхватил у меня свой телефон и выскочил на улицу. Я не сдвинулась с места.
Казалось бы, новое совместное приобретение должно было объединить нас, но нет – расстояние между нами только увеличилось. Андрей все так же играл в танки, часами рассматривал мебель в Интернете, сдавал на права. Спали мы раздельно – покупка кровати была серьезным приобретением для Андрея, и поэтому купили мы ее только через полгода. Он как будто новую машину выбирал, а не кровать.
Я бесцельно проводила свои выходные – бродила среди картонных коробов (шкафа тоже не было), ища свою Веру. Ей понравилась новая игра – прятки. Она пряталась от меня за коробками.
Я искала ее днями, сутками – постоянно. Находила я ее обычно на полу – в синей смирительной рубашке и с кляпом во рту, с выпученными воспаленными глазами. Теперь они у нее всегда слезились. Я вытаскивала кляп, развязывала смирительную рубашку и спрашивала у своей Веры.
– Зачем ты на полу? Зачем ты устраиваешь этот маскарад?
– Это не я! Это ты!
– Тебе нельзя простужаться! А ты на полу! Ты же больна!
– Да! Я скоро ослепну!
Я прижимала худенькое тело моей Веры к груди и всхлипывала:
– Вера! Как тебя спасти?
– Не знаю, Надежда! Думай!
Я, захлебываясь своей беспомощностью, ложилась рядом с моей Верой.
– Надя, пошли в церковь, а? Иоанна Воина?
– Зачем, Вера?
– Не знаю! Она красивая. И там ладан...
Наверное, когда ты совершенно не знаешь, куда идти, то вернее всего пойти в храм. Там тихо.
Глава 6
Рудовосстановительную печь, выплавляющую ферросилиций, включили в декабре. На три месяца позже назначенного срока. Договорные сроки в новом цеху постоянно подвергались корректировке. Дисциплинарная ответственность распространялась только на металлургов. Тебя могли наказать за опоздание на работу. Даже выговор объявить несмотря на то, что ты оповестил начальника смены о своей вынужденной задержке. А то, что печи регулярно простаивали из-за халатности итээровского руководства – то запасные части не подготовлены, то специалистов нет (в этом случае всегда находилась уважительная причина для простоя, следствием которого могли стать невыполнение плана, технологический сбой), – имело гораздо меньшее значение, чем твое позорное опоздание.
Три месяца я провела на пятой печи, помогая Кристине добывать кварцит, потому что этот шихтовый материал мало походил на кварцит. Скорее, это был песок со снегом, который сразу схватывался в бункере, прилипал к его стенкам, замерзал, и его, чтобы обеспечить бесперебойную работу печи, постоянно приходилось долбить тяжелыми скребками.
Кристина не просила о помощи. Это была исключительно моя инициатива, потому что просидеть без действия двенадцатичасовую смену, как просиживала ее Наталья (женщина, пригласившая меня на работу в «рай») в будке для шихтовщиков, избегая Иванова, являлось для меня куда большей пыткой, чем физическое измождение от тяжелой и монотонной работы.
– Как ты так можешь всю смену прятаться? – спрашивала я у Натальи, которая дремала в углу будки, закутавшись в теплую фуфайку. Сначала в новом цехе выдавали спецодежду высокого качества.
– Очень просто! Могу! Сидеть ведь – не долбить! – Наталья сладко зевала. – Лучшая смена для меня – это та, в которой меня не заметили. В некоторых случаях мне вообще хочется стать мышкой. – Она прищурила глаза. – Главное, зарплата в карман капает, и ладно.
Я не сумела найти фактических аргументов для возражения, хотя очень хотела возразить. В работе по найму есть куча преимуществ. Работа есть – ты работаешь – тебе платят зарплату. Работы нет – ты не работаешь, а зарплату тебе все равно платят. И не нужно никаких стремлений. Не нужно изобретать собственное колесо. Все продумано и предусмотрено заранее. И если углубиться в этот вопрос, то получается, что ты свободен от любых обязательств, кроме тех, что предусматривает твой трудовой договор. Получается, что наемный раб тоже может быть свободным. Он может распоряжаться свободным от работы временем как хочет.
От этой мысли мне стало зябко.
– Бери фуфайку и ложись. Пока место есть. Сейчас к обеду понабегут, блин.
Наталья головой указала на противоположный угол будки.
Я взяла фуфайку, села напротив и посмотрела на свою коллегу. Она сгруппировалась в клубок, откинула голову и уставилась в одну точку.
Как мышь... Сейчас она опустит свои глаза, и я смогу войти внутрь мышиной норы. Глаза у человека – это входные двери в его «внутри», которое у всех разное. Иногда заглянешь и сразу попадаешь на постоялый двор, где сплетни, диван и выпивка, а иногда попадешь в караоке-бар, где все поет. Можешь попасть в автосервис, пропахший машинным маслом, в припудренный косметический салон, в уютную гостиницу для домашних животных, в ванильную булочную с вкусным кофе, в материнское тепло. Если повезет, можешь попасть и на географический атлас или на театрализованное представление. А можешь оказаться вдруг в пустоте, в которую бросаешь монету и слышишь, как она гулко звенит, ударяясь об голые стены. Лучше не попадать.
– Что я там найду, Вера? Внутри человека, который мечтает стать мышью?
Моя Вера в темных очках тянула меня за рукав фуфайки. Ее глаза заволакивала пелена глаукомы. Совсем скоро она должна была ослепнуть.
– Что найдешь? Хлебные корки и тряпичный хаос. Вставай! Пошли отсюда! Мне здесь не нравится. Рядом с мышью. Я к людям хочу.
– Да, ты права. Лучше уйдем. – Я скинула фуфайку и вышла из мышиной норы.
***
В обеденный перерыв мы с Кристиной ходили в заводскую столовую, в которой она посвящала меня в тайны кулинарного мастерства. Кристина не окончила кулинарное училище – терпения не хватило, но некоторые ее рецепты изумляли своей простотой и изысканностью.
– Редьку смешай с горошком, добавь крабовые палки и зеленый лук. На любителя, но мне нравится, – делилась она очередным рецептом. – А вот картошка в солянке – лишний компонент.
– Кристина, а у тебя есть любимый человек? – спросила я ее как-то.
Кристина отставила чашку с недоеденным картофелем, пододвинула к себе макароны с котлетой и посмотрела на меня исподлобья.
– Тебе зачем эта информация? – Она с вызовом кивнула мне. Ее брови встретились возле переносицы.
– Да так, – я смутилась.
– Нет. Пока нет. Не встретила своего человека, – говоря это, она разрезала котлету. – Своего... Любимого... Любовь ищу! Любви хочу! Не более!..
Скорее всего, мне следовало не давиться нарезанным крупными кусками картофелем в солянке, который сейчас зацепился за гортань и пожелал выскочить обратно. Я поперхнулась.
– Как это? Не более?
Кристина отодвинула макароны. Видимо, у нее пропал аппетит. У меня тоже.
– Надя, а у тебя есть любимый человек?
– Да.
– Ты его любишь?
Я задумалась. Кристина продолжила:
– Тебя это чувство торкает? Торкает? Не так, как наркотик! Не так, как алкоголь! По-другому! Когда ты, не задумываясь, отвечаешь – да. Люблю. Всегда.
– Но-о... – я неудачно попыталась возразить своей коллеге.
– Что «но»?
– Любовь разве торкать должна? Как дурман? Тогда это все та же синтетика, пусть и отличная от наркотика. Чем она отличается от зависимости?
– В любви нет и не может быть никакой зависимости! Это... Я не знаю, как тебе объяснить, Надя. Да и не нужно ничего объяснять. Когда полюбишь – сразу поймешь!
Кристина выскочила из-за стола и, не дождавшись меня, поспешила к выходу.
Я решила все-таки доесть свои макароны. Рабочая смена только начиналась.
***
Ночью я бесполезно пыталась уснуть на своей раскладушке. Как будто мой сон украл искусный фокусник и вместо него подсунул бесконечную череду мыслей. О любви.
На надувном матраце возле меня сопел Андрей. Я осторожно, чтобы не разбудить его, достала из-под подушки сотовый и включила фонарь, постепенно исследуя свою комнату. По всему периметру стены стояли раскрытые коробки. Связанные книги на полу. Тумба с телевизором. Стол. Стул. Андрей. Еще стул. Дешевая репродукция в рамке. Стоп!
Я вернула луч света обратно. Андрей. Как мебель на полу, которую нужно расставить. Разобрать.
Я отчаянно осветила белым светом лицо Андрея. Хоть что-нибудь. Хоть одна эмоция. Пожалуйста!.. Ничего.
Я ничего не чувствовала. Я не желала его. Если бы кто-то бросил в мое «внутри» монетку, то сейчас она бы зазвенела. Ничего. Кромешная пустота. И, может быть, впервые в жизни мне захотелось завыть от нахлынувшего отчаяния.
– Андрей! Вставай! Пожалуйста! – Я бешено тормошила Андрея, пытаясь разбудить. – Андрей! Вставай! Мне плохо! Мне страшно! Вставай! Вставай же!
– Что... Что случилось, Надя?
– Пошли на улицу! Пожалуйста! Пошли на улицу, а? Пойдем со мной! Я не знаю, что происходит! Мне страшно! Иначе я пойду одна! Мне обязательно нужно выйти! Сейчас!
– Сколько времени?
Я посмотрела на сотовый.
– Полтретьего ночи.
– Ты шизанулась, что ли, совсем? Спи! – Андрей зарылся с головой в одеяло.
– Что? Что ты сказал?
– Надя! Ложись спать!
Я осветила фонарем угол комнаты. В нем сидела моя Любовь и заканчивала новую икебану.
– Почему, Любовь?! – крикнула я ей. – Почему? Почему ты собираешь только сено? Почему не живые цветы? Красивые? С запахом и вкусом?
Любовь подняла на меня свои синие зареванные глаза и тихо прошептала в ответ:
– Надя! Еще не время!
Не время. Я встала с раскладушки. Набросила на пижаму пуховик. Надела сапоги, шапку, постояла две минуты в коридоре и вышла на улицу. За домом, в котором мы жили, расположился сквер с лавками. Зимой очень холодно сидеть одной на лавке. Домой я вернулась совсем замерзшая.
Не раздеваясь, прошла к раскладушке и сразу уснула. Андрей пил чай на кухне.
Глава 7
Рудовосстановительную печь номер четыре включили с третьей попытки. Потом снова отключили на неделю. Не все доделали. И только в середине декабря печь заработала на полную мощность.
Я ждала этого события. Мне изрядно надоело без дела болтаться по цеху, прячась от начальника. Хотелось работать на своем рабочем месте.
После нашего разговора в столовой Кристина избегала меня, а я и не стремилась к дальнейшему общению, потому что прекрасно понимала, что если тебе неловко общаться с человеком, то лучше ловко убежать от такого общения.
Славик Мурашев к тому времени уже уволился – снова пошел работать на «Кузницу металлов».
– Как же так, Слава? – спрашивала я у него. – Ведь если сравнивать, то здесь условия труда гораздо лучше, чем там?
– Это пока, – отвечал Славик, закрываясь от меня перчатками. – Ты видела этих начальников?
– Каких именно?
– Побрейкина с Ивановым?
– Конечно, Слава!
Вопрос показался мне как минимум странным.
– Так вот им сам Сатана руки для пожатия бы не подал! Темные они люди! Под их руководством этот так называемый «рай» скоро станет хуже любой преисподней.
Мурашки побежали по моей коже.
– Держи! – Славик протянул мне свои верхонки. – Будешь от нечисти защищаться!
***
Анатолий, наоборот, теперь всегда находился в приподнятом состоянии духа. Он поражал меня своей вездесущестью, вызывая откровенное восхищение его трудоспособностью, легкостью и добротой. Он один работал за пятерых, еще и потому что являлся бригадиром печи. То есть вся ответственность лежала на его крепких плечах, которые он никогда не опускал. Все заданные работы производил с улыбкой, без каких-либо сетований на судьбу, заряжая окружающих людей своей энергией, задором и верой в успех.
На «Кузнице» я плотно не контактировала с плавильщиками, но проработав с Анатолием полгода, поняла, что именно таким и должен быть настоящий закаленный металлург. Сильным, добрым, смелым, но мягким. Неожиданно для меня он и художником оказался искусным.
– Да у меня доча художественную школу заканчивает. Вот! Помогаю иногда! Так и научился рисовать! – весело констатировал Анатолий, рисуя на обрывке профсоюзной газеты пушистую новогоднюю елку.
На место Славы пришел новый плавильщик с «Кузницы» – Василий, низкорослый молчаливый мужчина с грубоватым, но приятным баритоном и наметившейся лысиной на макушке. Василий оказался не простым трудоголиком, вдохновленным своей работой, а талантливым металлургом-мечтателем.
– Вась, ты что так пристально на шестой карман смотришь? – спрашивала я у Василия, заметив, как он буравит взглядом печные карманы.
– Да так, – весело смущался Василий. – Коксика мечтаю туда дать. Хотя бы одну навесочку.
Старший горновой на нашей печи, маленький и злобный парень, был знаком с Ивановым с детства. Они выросли в одном дворе.
– Че? Шары-то вставил себе? Очкарик? – спрашивал он у редко заходящего к нам на печь Иванова, даже не здороваясь с ним.
– Да, Игорь. Мне сделали операцию на глазах. Почти стопроцентное зрение восстановлено, – трясущимися от плохо скрываемой злости губами отвечал ему Иванов. Белая бешеная пена проглядывалась в углах рта. – А тебе что? Заняться нечем? На пульту сидишь?
– Ты же ходишь-бродишь по цеху! Бычки разыскиваешь! Почему бы мне не посидеть? А? – дерзил ему в ответ Игорь.
Работал он неохотно и безалаберно. Анатолий часто переделывал за ним всю работу. Постоянно контролировал его и всячески помогал.
Игорь недолго проработал в цехе. В шахту ушел.
***
Побрейкин вообще не заходил на пульт четвертой печи – он не сталкивался с этим сплавом в своей трудовой деятельности и поэтому предпочитал подсылать Шишечкина.
– Василий, а ты зачем дозатор с углем закрыл? – пытался изображать начальника Шишечкин, нерешительно переминаясь с ноги на ногу. – Есть же заданная мною навеска.
– Чтобы тяжелую калошу кинуть под первую фазу. От твоей навески печь загнется после первого выпуска.
– Это почему?
– Потому что восстановителя до фига!
– А для чего?
– Для технологического выравнивания, – Василий раздражался. – Андрей, ты возьми да прочти технологическую инструкцию по ферросплавам. Там все написано. Ты же – начальник технического отдела. Как «Отче наш» должен ее помнить.
Удрученный таким серьезным замечанием, Шишечкин стремительно убегал с пульта. А однажды принес большую тетрадь и положил ее на стол рядом с производственным журналом.
– Вот вам! В этом журнале нужно отмечать все тяжелые и легкие калоши, которые вы в течение смены в печь подаете.
– Для чего? – спрашивал Анатолий.
– Для кого? – вопрошал Василий. – Нам и так сто карточек заполнить нужно в течение смены. Работать-то когда?
– Для технического анализа, – отвечал Шишечкин и вновь стремительно убегал. Убегать и избегать – были его любимыми упражнениями.
Через два месяца какой-то разъяренный «ферросплавщик» выбросил этот журнал в печь. Никто, кроме металлургов, не заметил его пропажи.
Шишечкин теперь изучал добавки в печь. Его беспокоило то, как плавильщики «транжирят» кокс. Направо и налево.
– А что? Уголь нельзя вместо кокса кинуть? – с опаской спрашивал Шишечкин.
– Нельзя! – категорично отвечали плавильщики.
Шишечкин убегал.
***
Мне нравилось работать на четвертой печи. Именно на этом сплаве. На ферросилиции 65-й марки. В заданной навеске присутствовала древесная щепа, и поэтому на бункерах пахло лесом, не просохшим после проливного дождя.
Я специально поднималась на бункера, чтобы вдохнуть сырой запах. Этот запах приводил меня в рабочий тонус, и профессия «металлург» казалась самой благородной на свете. Несмотря на все тягостные моменты – тяжелую физическую нагрузку, невыносимую жару, запыленное и загазованное пространство, – я сумела полюбить свою работу. Именно здесь, в «раю», я полюбила рудовосстановительную печь, потому что она располагалась рядом со мной.
Я следила за ней. Сидя за столом, напротив нее, я часами смотрела во всегда пылающее нутро. И даже через многослойное стекло я все-таки ощущала ее жар, но теперь он не сжигал, а грел мои фантазии. Мы с ней заключили перемирие.
К тому же Анатолий и Василий оказались невероятными профессионалами. Работать с ними было легко и интересно. Я совершенно искренне восхищалась их отвагой. Смелостью. Решительностью в самых критических ситуациях, которые возникали постоянно. Плавильщики действовали на свой страх и риск, прекрасно зная, что каждая ошибка равна премии.
Технологические сбои, конечно, были, и в такие моменты на пульт печи, как коршуны, слетались все начальники.
– Зачем ты так сделал? – спрашивал у Анатолия Побрейкин.
– А как нужно было сделать? – вопросом на вопрос отвечал Анатолий. – Технологический регламент мне никто не предоставил.
Среди начальников сразу возникали версии, как нужно было поступить. Они яро начинали обсуждать теперь уже упущенный момент сбоя, выяснять причины инцидента, находить ошибки в работе бригадира с одной лишь ясной целью – наказать виноватого. Никаких разумных действий, никакого рабочего плана эти обсуждения не давали – начальники уходили с пульта, а Анатолий с Василием, почесав затылок, продолжали работать, опираясь только на свои умения и навыки. И так продолжалось до следующего сбоя.
Чебан с Петрушкиным каждую смену заходили на пульт печи. Чебан – чтобы расписаться в производственном журнале, а Петрушкин любил ходить следом за Чебаном.
На этот раз Петрушкин не пошел догонять Чебана, а остался на пульте.
– Э-э-э... Во скоко выпуск? – прогорланил Петрушкин, непонятно, к кому обращаясь.
– Через десять минут, – ответил Анатолий.
– Че за же-э-элтый квадрат какой-то новый? – спросил Петрушкин, показывая на монитор управления печи.
– Температура трубы на газоочистку, – ответил Василий.
– Новая, что ли? – удивился Петрушкин.
– Новая, – ответил Василий и вышел с пульта.
– Я на выпуск.
Анатолий вышел вслед за Василием.
На пульте печи остались я и Петрушкин: я смотрела в окно, Петрушкин рассматривал монитор печи.
– А э-это что за кнопка? – спросил у меня Петрушкин.
– Все кнопки подписаны. Читай, – огрызнулась я Петрушкину через плечо.
– Че грубишь? Ава-э-эрийный стоп, – прочитал по слогам Петрушкин. – А если нажать?
– Не трогай ничего без бригадира. Придет Анатолий, спросишь у него. – Петрушкин раздражал своей гортанной речью и бестолковыми вопросами.
Минут пять мы сидели молча. Прожиг внизу крякнул. Лётку открыли. Печь вздрогнула, завибрировала и затихла, отдавая металл.
– Нет, а если нажать? – не унимался Петрушкин.
– Не трогай ничего. – Я встала из-за стола, намереваясь выйти, как вдруг печь вскрикнула и выключилась.
Петрушкин все-таки нажал кнопку аварийного выключения, которая сразу блокирует трансформатор, и печь мгновенно перестает работать.
– Ты что наделал, идиот? – Я подбежала к пульту и посмотрела на Петрушкина. – Ты что наделал?
Петрушкин молчал. Его маленькие зрачки пустились в лихой пляс. Челюсть тоже пришла в движение. Он пытался высказаться, когда на пульт заскочил Анатолий.
– Надя, что случилось?
Я сверлила взглядом Петрушкина. Я надеялась, что он признается в своем необдуманном действии.
Петрушкин открыл рот и все еще пытался выдавить из гортани хотя бы звук «э», но у него ничего не получалось.
– Да что случилось-то? – Анатолий, недоумевая, смотрел на монитор. Он даже попытался включить печь. Напрасно. – Ни одной аварии за смену. И тут нате. Даже не включается. Мастер, вызывай механиков. Непонятно пока, что произошло. Пусть смотрят. Я вниз.
На пульт забежал Василий.
– Что случилось? – спросил он.
Я молча смотрела на Петрушкина, который так ничего и не объяснил плавильщикам по поводу случившейся аварии. Он просто вызвал бригаду механиков и вышел с пульта. В течение смены мы больше его не видели.
Печь удалось включить только через пять часов.
***
Через неделю после простоя на пульт пожаловал Иванов. Из-за его спины выглядывал Петрушкин.
– Анатолий, пиши заявление на пятый разряд, – обратился начальник цеха к Анатолию. – План ты не выполнил в прошлом месяце. Ежесменные технологические простои. Ты не справляешься с обязанностями бригадира – не тянешь на шестой разряд. Постоянные прогулы из-за справок. А кто за тебя работать должен?
Один из троих детей Анатолия имел инвалидность. И по трудовому законодательству Анатолию по уходу за ребенком можно было взять оплачиваемые три смены в месяц. Этот факт раздражал Иванова.
Анатолий молчал. Василий вышел с пульта.
– Я думаю, не стоит упрямиться, – продолжал Иванов. – Рано или поздно тебе все равно придется написать заявление о переводе. Завтра в третью бригаду выходи. Василий за тебя будет.
Ехидно улыбнувшись, Иванов заглянул в производственный журнал.
– Мастер, какой там анализ должен быть на шестьдесят пятом? – спросил он у Петрушкина.
– Не ниже шестидесяти шести вроде, – буркнул Петрушкин.
– Ну вот. А у тебя, Анатолий, шестьдесят пять и шесть. Брак! – констатировал Иванов и с чувством выполненного долга, которое периодически задирало его подбородок к самому потолку, покинул пультовое помещение.
Я соскочила со стула и подбежала к Петрушкину.
– Но это же ты, – крикнула я ему, схватившись в рукав его рабочей куртки. – Это же ты нажал аварийный стоп. Это из-за тебя случился такой долгий простой. При чем тут Анатолий?
– Че это из-за меня-то? На печи бригадир работает, – ухмыляясь и скидывая мою руку, ответил Петрушкин. – Анатолий, тебе сотку выписали за тот простой. Сходи в ОТИЗ – распишись, – обратился он к Анатолию.
– Но... – Я растерянно посмотрела на Анатолия, который взял пропуск со стола и вышел в цех, громко хлопнув дверью.
– Какая же ты мразь! – Я вплотную подошла к Петрушкину.
Мой почти двухметровый рост позволял мне посмотреть ему прямо в глаза.
Он не выдержал яростного взора и, отвернувшись, отклонился назад.
– Не лезь, куда не надо! Дозируешь – вот и дозируй дальше.
Меня затрясло мелкой бешеной дрожью. Мне захотелось ударить этого человека. По лицу. Больно и яростно. Захотелось, чтобы у него потекла кровь. Брызнула во все стороны. Чтобы он захлебнулся своей кровью. Любому другому человеку я попыталась бы объяснить, что так нельзя поступать с коллегами. Что это подло. Это предательски. Но только не Петрушкину. Он не понимал элементарных человеческих слов. Он не понимал ничего, кроме грубой силы и власти, перед которой преклонялся. Я презирала Петрушкина всей душой. Этого наглого и самоуверенного невежду.
– Пшел вон отсюда! Ты – позор металлургии! Ты – самая бессовестная мразь, с которой мне довелось встретиться!
– Да ты офигела, что ли, совсем? Ненормальная? – Петрушкин хотел толкнуть меня, но снова отшатнулся. Один раз его взгляд коснулся моих глаз, и он испуганно отступил к столу. Я не знаю, что его напугало, но он примирительно пробормотал. – Э-э-э... Ты че так вылупилась-то? Тише будь.
Двери хлопнули, и на пульт зашел Василий.
– Вы что драться собрались, что ли? Где Анатолий? – спросил он.
– В ОТИЗ ушел. За проценты расписаться. – Я медленно развернулась и прошла на свое рабочее место.
Осознание того, что человеческие грани размыты, что две секунды назад мной овладело животное чувство ненависти, совершенно лишило меня сил. Меня испугало собственное откровение. Я не думала, что способна на такие «громкие» чувства, и мне снова захотелось «под стол». Туда, где никто не сможет найти.
– Слышь? Нервишки подлечи, Надежда. – Петрушкин сфотографировал на телефон страницу производственного журнала и вышел.
***
Анатолия перевели в другую бригаду. Василий стал бригадиром. Роман стал его помощником. Аниськина уволили. Чебана назначили старшим мастером цеха. Петрушкина перевели в другую бригаду в должности начальника смены. Вместо Чебана приняли Гулькина. Вместо Петрушкина поставили Дендибулькина.
Ничего не изменилось в производственном цеховом пространстве. Печи все так же важно и громко пыхтели. Металлурги плавили металл. И только Анатолий перестал быть металлургом. Он стал абсолютно равнодушным помощником бригадира. Он стал равнодушным. Его затушили.
Глава 8
Очередная рабочая смена могла начаться с неожиданности. В эту ночную смену Побрейкин распорядился подкинуть в печь, на которой я работала, две тонны доломита.
– Да вы что? Идиоты! Две тонны доломита угробят печь! Не позволю! – Василий кинул каску на пол с такой силой, что она отскочила от пола и, прыгая по нему, как мяч, оказалась возле ног Гулькина, который отшатнулся назад. Но Василий не успокоился и скинул с плеч рабочую куртку. Он встал посередине пульта, расставив широко ноги и положив руки на пояс. Сейчас он походил на разъяренного зверя, готового идти до конца. В глазах прыгали злые искры – точно так же, как только что прыгала его каска.
– Но, Вась... – Гулькин не смотрел на Василия. Он даже уменьшился как-то в размерах, как будто сгруппировался перед неизбежным падением. Василия, сейчас готового кинуться на него с кулаками, он бесконечно уважал – они вместе работали на «Кузнице металлов». Однако что-то в его характере не позволяло ему перечить руководителям. – Побрейкин распорядился. Надо дать.
– Ни за что, – Быков рычал. – Вали отсюда! Не суйтесь сюда вообще! Иди, занимайся своим любимым делом! Углы мети для Иванова! А на печь не суйся даже! Придумай что-нибудь. Мы и так два месяца пытаемся вывести печь на нормальный ход. А тут еще доломит! Это не марганец! Придурки! Не позволю! Я – бригадир! Понимаешь? Я знаю, как нужно плавить ферросилиций шестьдесят пятой марки!
– Но, Василий!
– Я сказал: не-е-ет! – Василий орал. Топал ногами. Брызгал слюной, прямо в лицо Гулькину. Он покрылся красными пятнами. Испариной. Он защищал печь. Он защищал свою работу. Он защищал свою жизнь. – Если хоть камень доломита попадет в печь сегодня – я уйду со смены. Я уволюсь! Завтра же! Ты меня слышишь, начальник? Рулите с Побрейкиным. Продолжайте убивать печь. А я в этом участвовать не собираюсь.
Василий рывком поднял каску и выскочил с пульта с самыми серьезными намерениями. Слышно было, как что-то тяжелое ударилось в стену. Какой-то крупный кусок.
Гулькин постоял на пульте. Виновато почесал затылок. Поправил каску и, обратившись к Роману, решил задачу.
– Ну что же делать, Роман? Васька серьезно уйти может. Его обратно на «Кузницу» с распростертыми объятьями примут. Он – металлургический талант. Плавильщик от Бога. – Гулькин разводил руками так, будто изучал элементы русского народного танца. – Придется пустые ведра на камеру таскать. Вдруг Побрейкин или Иванов камеры посмотрят. Задание-то выполнить нужно, а то накажут. А в конце смены вывалим обратно остатки доломита в приямок. Делов-то...
Роман насмешливо смотрел на Гулькина. Он редко разговаривал. Исключительно по делу.
– Сам потаскаешь? Пустые-то ведра че б не потаскать? А? Для Побрейкина?
– Нет, – совершенно серьезно отвечал начальник смены. – Мне вагоны принимать еще нужно. Роман, ты уж не забудь, ладно? Хотя бы полчаса походи для вида.
Широкие плечи Романа медленно поднялись вверх и так же медленно опустились.
– Гуля! Шел бы ты отсюда, а?
Гулькин открыл рот, пытаясь возразить или что-нибудь ответить Роману, но не нашел нужных аргументов. В других случаях его докладная могла бы стать самым действенным аргументом для бригадира печи. Гулькин принял правила «свояков» и легко прибегал к легкой форме шантажа, убеждая плавильщиков в своей правоте: «Не сделаешь, как требует начальство, – премии не получишь». Но к Быкову он не мог применить этот способ манипуляции, потому что боялся самого Быкова.
Василий уже вернулся на пульт, а Гулькин так и продолжал стоять с открытым ртом.
– Ты еще здесь, что ли? – Василий сурово посмотрел на Гулькина.
Гулькин, ничего не сказав, опустил голову и вышел с пульта.
– Чувствую! – Василий в сердцах хотел сплюнуть, но воздержался. – Вот чувствую, что где-то станок есть, штампующий этих засранцев-начальников.
– Она штампует. Она – порождение всей этой металлургической сути. Она – весь наш смысл. – Я, скрестив руки, кивнула в сторону печи с кипящей лавой.
Мы втроем оглянулись через стекло в открытые створки рудовосстановительной печи. Как будто она могла нас подслушать. Услышать то, что ей не нужно слышать. Но нет. Она, как всегда, съедала свою порцию шихты. Фыркала. Вздрагивала от ненасытности. Выбрасывала свои языки в открытые створки в надежде сожрать еще что-нибудь. Или кого-нибудь. Обглодать всю душу. До костей.
– Она? – Василий с недоверием посмотрел на меня. – Ты что собираешь, Надежда? – Он улыбнулся. – Она металл дает людям. Пытается, по крайней мере.
– Люди гибнут за металл, Василий! И всегда ли здесь стоит думать о физической гибели? – Я не могла оторвать взгляд от створки, в которой горело пламя печи. – Она все плавит – и не только металл. Еще душу и сердце. Все твои моральные принципы. Она может тебя поджечь как сухую солому, и ты сгоришь, если ты солома, а не зеленая сочная трава. Хотя и траву она тоже может сжечь при желании. А еще ты можешь оказаться гнилушкой. Трухлявым пнем. И тогда она заставит тебя тлеть, закутав твой мир в удушливую вечную пелену. Она – единственная стихия, которая может с тобой сделать все, что захочет. Потому что она – огонь!
– Ты откуда здесь такая разумница? – Василий удивленно на меня посмотрел.
– Оттуда же, – я улыбнулась. – С «ада» я, Вась!
– Да тебе-то какое дело до этих «свояков»? – спросил Андрей, рассматривая в Интернете ортопедический матрац. – Работаешь помаленьку и работай! Матрац нужен жесткий. Но не очень. Чтобы спина не болела.
Месяц назад я приобрела однокомнатную квартиру. В ипотеку. Событие радостное, знаковое для меня, но теперь я основательно привязала себя к производственному цеху на десять лет. Мне так казалось, и этот факт удручал, мешая насладиться покупкой.
Мы лежали с Андреем посредине комнаты на надувном матраце. Моя тридцатиметровая собственность, заваленная картонными коробами, равнодушно взирала на нас.
– Как это какое дело?
Я приподнялась над Андреем и забрала у него телефон.
– Да вот так! – Андрей резко соскочил с матраца и пнул его. – В России везде так работают! В любой сфере! Везде произвол! Что ты вечно долбишься своим лбом-то? Почему тебе вечно больше всех надо? Бесишь!
Андрей надел штаны, майку, выхватил у меня свой телефон и выскочил на улицу. Я не сдвинулась с места.
Казалось бы, новое совместное приобретение должно было объединить нас, но нет – расстояние между нами только увеличилось. Андрей все так же играл в танки, часами рассматривал мебель в Интернете, сдавал на права. Спали мы раздельно – покупка кровати была серьезным приобретением для Андрея, и поэтому купили мы ее только через полгода. Он как будто новую машину выбирал, а не кровать.
Я бесцельно проводила свои выходные – бродила среди картонных коробов (шкафа тоже не было), ища свою Веру. Ей понравилась новая игра – прятки. Она пряталась от меня за коробками.
Я искала ее днями, сутками – постоянно. Находила я ее обычно на полу – в синей смирительной рубашке и с кляпом во рту, с выпученными воспаленными глазами. Теперь они у нее всегда слезились. Я вытаскивала кляп, развязывала смирительную рубашку и спрашивала у своей Веры.
– Зачем ты на полу? Зачем ты устраиваешь этот маскарад?
– Это не я! Это ты!
– Тебе нельзя простужаться! А ты на полу! Ты же больна!
– Да! Я скоро ослепну!
Я прижимала худенькое тело моей Веры к груди и всхлипывала:
– Вера! Как тебя спасти?
– Не знаю, Надежда! Думай!
Я, захлебываясь своей беспомощностью, ложилась рядом с моей Верой.
– Надя, пошли в церковь, а? Иоанна Воина?
– Зачем, Вера?
– Не знаю! Она красивая. И там ладан...
Наверное, когда ты совершенно не знаешь, куда идти, то вернее всего пойти в храм. Там тихо.
Глава 6
Рудовосстановительную печь, выплавляющую ферросилиций, включили в декабре. На три месяца позже назначенного срока. Договорные сроки в новом цеху постоянно подвергались корректировке. Дисциплинарная ответственность распространялась только на металлургов. Тебя могли наказать за опоздание на работу. Даже выговор объявить несмотря на то, что ты оповестил начальника смены о своей вынужденной задержке. А то, что печи регулярно простаивали из-за халатности итээровского руководства – то запасные части не подготовлены, то специалистов нет (в этом случае всегда находилась уважительная причина для простоя, следствием которого могли стать невыполнение плана, технологический сбой), – имело гораздо меньшее значение, чем твое позорное опоздание.
Три месяца я провела на пятой печи, помогая Кристине добывать кварцит, потому что этот шихтовый материал мало походил на кварцит. Скорее, это был песок со снегом, который сразу схватывался в бункере, прилипал к его стенкам, замерзал, и его, чтобы обеспечить бесперебойную работу печи, постоянно приходилось долбить тяжелыми скребками.
Кристина не просила о помощи. Это была исключительно моя инициатива, потому что просидеть без действия двенадцатичасовую смену, как просиживала ее Наталья (женщина, пригласившая меня на работу в «рай») в будке для шихтовщиков, избегая Иванова, являлось для меня куда большей пыткой, чем физическое измождение от тяжелой и монотонной работы.
– Как ты так можешь всю смену прятаться? – спрашивала я у Натальи, которая дремала в углу будки, закутавшись в теплую фуфайку. Сначала в новом цехе выдавали спецодежду высокого качества.
– Очень просто! Могу! Сидеть ведь – не долбить! – Наталья сладко зевала. – Лучшая смена для меня – это та, в которой меня не заметили. В некоторых случаях мне вообще хочется стать мышкой. – Она прищурила глаза. – Главное, зарплата в карман капает, и ладно.
Я не сумела найти фактических аргументов для возражения, хотя очень хотела возразить. В работе по найму есть куча преимуществ. Работа есть – ты работаешь – тебе платят зарплату. Работы нет – ты не работаешь, а зарплату тебе все равно платят. И не нужно никаких стремлений. Не нужно изобретать собственное колесо. Все продумано и предусмотрено заранее. И если углубиться в этот вопрос, то получается, что ты свободен от любых обязательств, кроме тех, что предусматривает твой трудовой договор. Получается, что наемный раб тоже может быть свободным. Он может распоряжаться свободным от работы временем как хочет.
От этой мысли мне стало зябко.
– Бери фуфайку и ложись. Пока место есть. Сейчас к обеду понабегут, блин.
Наталья головой указала на противоположный угол будки.
Я взяла фуфайку, села напротив и посмотрела на свою коллегу. Она сгруппировалась в клубок, откинула голову и уставилась в одну точку.
Как мышь... Сейчас она опустит свои глаза, и я смогу войти внутрь мышиной норы. Глаза у человека – это входные двери в его «внутри», которое у всех разное. Иногда заглянешь и сразу попадаешь на постоялый двор, где сплетни, диван и выпивка, а иногда попадешь в караоке-бар, где все поет. Можешь попасть в автосервис, пропахший машинным маслом, в припудренный косметический салон, в уютную гостиницу для домашних животных, в ванильную булочную с вкусным кофе, в материнское тепло. Если повезет, можешь попасть и на географический атлас или на театрализованное представление. А можешь оказаться вдруг в пустоте, в которую бросаешь монету и слышишь, как она гулко звенит, ударяясь об голые стены. Лучше не попадать.
– Что я там найду, Вера? Внутри человека, который мечтает стать мышью?
Моя Вера в темных очках тянула меня за рукав фуфайки. Ее глаза заволакивала пелена глаукомы. Совсем скоро она должна была ослепнуть.
– Что найдешь? Хлебные корки и тряпичный хаос. Вставай! Пошли отсюда! Мне здесь не нравится. Рядом с мышью. Я к людям хочу.
– Да, ты права. Лучше уйдем. – Я скинула фуфайку и вышла из мышиной норы.
***
В обеденный перерыв мы с Кристиной ходили в заводскую столовую, в которой она посвящала меня в тайны кулинарного мастерства. Кристина не окончила кулинарное училище – терпения не хватило, но некоторые ее рецепты изумляли своей простотой и изысканностью.
– Редьку смешай с горошком, добавь крабовые палки и зеленый лук. На любителя, но мне нравится, – делилась она очередным рецептом. – А вот картошка в солянке – лишний компонент.
– Кристина, а у тебя есть любимый человек? – спросила я ее как-то.
Кристина отставила чашку с недоеденным картофелем, пододвинула к себе макароны с котлетой и посмотрела на меня исподлобья.
– Тебе зачем эта информация? – Она с вызовом кивнула мне. Ее брови встретились возле переносицы.
– Да так, – я смутилась.
– Нет. Пока нет. Не встретила своего человека, – говоря это, она разрезала котлету. – Своего... Любимого... Любовь ищу! Любви хочу! Не более!..
Скорее всего, мне следовало не давиться нарезанным крупными кусками картофелем в солянке, который сейчас зацепился за гортань и пожелал выскочить обратно. Я поперхнулась.
– Как это? Не более?
Кристина отодвинула макароны. Видимо, у нее пропал аппетит. У меня тоже.
– Надя, а у тебя есть любимый человек?
– Да.
– Ты его любишь?
Я задумалась. Кристина продолжила:
– Тебя это чувство торкает? Торкает? Не так, как наркотик! Не так, как алкоголь! По-другому! Когда ты, не задумываясь, отвечаешь – да. Люблю. Всегда.
– Но-о... – я неудачно попыталась возразить своей коллеге.
– Что «но»?
– Любовь разве торкать должна? Как дурман? Тогда это все та же синтетика, пусть и отличная от наркотика. Чем она отличается от зависимости?
– В любви нет и не может быть никакой зависимости! Это... Я не знаю, как тебе объяснить, Надя. Да и не нужно ничего объяснять. Когда полюбишь – сразу поймешь!
Кристина выскочила из-за стола и, не дождавшись меня, поспешила к выходу.
Я решила все-таки доесть свои макароны. Рабочая смена только начиналась.
***
Ночью я бесполезно пыталась уснуть на своей раскладушке. Как будто мой сон украл искусный фокусник и вместо него подсунул бесконечную череду мыслей. О любви.
На надувном матраце возле меня сопел Андрей. Я осторожно, чтобы не разбудить его, достала из-под подушки сотовый и включила фонарь, постепенно исследуя свою комнату. По всему периметру стены стояли раскрытые коробки. Связанные книги на полу. Тумба с телевизором. Стол. Стул. Андрей. Еще стул. Дешевая репродукция в рамке. Стоп!
Я вернула луч света обратно. Андрей. Как мебель на полу, которую нужно расставить. Разобрать.
Я отчаянно осветила белым светом лицо Андрея. Хоть что-нибудь. Хоть одна эмоция. Пожалуйста!.. Ничего.
Я ничего не чувствовала. Я не желала его. Если бы кто-то бросил в мое «внутри» монетку, то сейчас она бы зазвенела. Ничего. Кромешная пустота. И, может быть, впервые в жизни мне захотелось завыть от нахлынувшего отчаяния.
– Андрей! Вставай! Пожалуйста! – Я бешено тормошила Андрея, пытаясь разбудить. – Андрей! Вставай! Мне плохо! Мне страшно! Вставай! Вставай же!
– Что... Что случилось, Надя?
– Пошли на улицу! Пожалуйста! Пошли на улицу, а? Пойдем со мной! Я не знаю, что происходит! Мне страшно! Иначе я пойду одна! Мне обязательно нужно выйти! Сейчас!
– Сколько времени?
Я посмотрела на сотовый.
– Полтретьего ночи.
– Ты шизанулась, что ли, совсем? Спи! – Андрей зарылся с головой в одеяло.
– Что? Что ты сказал?
– Надя! Ложись спать!
Я осветила фонарем угол комнаты. В нем сидела моя Любовь и заканчивала новую икебану.
– Почему, Любовь?! – крикнула я ей. – Почему? Почему ты собираешь только сено? Почему не живые цветы? Красивые? С запахом и вкусом?
Любовь подняла на меня свои синие зареванные глаза и тихо прошептала в ответ:
– Надя! Еще не время!
Не время. Я встала с раскладушки. Набросила на пижаму пуховик. Надела сапоги, шапку, постояла две минуты в коридоре и вышла на улицу. За домом, в котором мы жили, расположился сквер с лавками. Зимой очень холодно сидеть одной на лавке. Домой я вернулась совсем замерзшая.
Не раздеваясь, прошла к раскладушке и сразу уснула. Андрей пил чай на кухне.
Глава 7
Рудовосстановительную печь номер четыре включили с третьей попытки. Потом снова отключили на неделю. Не все доделали. И только в середине декабря печь заработала на полную мощность.
Я ждала этого события. Мне изрядно надоело без дела болтаться по цеху, прячась от начальника. Хотелось работать на своем рабочем месте.
После нашего разговора в столовой Кристина избегала меня, а я и не стремилась к дальнейшему общению, потому что прекрасно понимала, что если тебе неловко общаться с человеком, то лучше ловко убежать от такого общения.
Славик Мурашев к тому времени уже уволился – снова пошел работать на «Кузницу металлов».
– Как же так, Слава? – спрашивала я у него. – Ведь если сравнивать, то здесь условия труда гораздо лучше, чем там?
– Это пока, – отвечал Славик, закрываясь от меня перчатками. – Ты видела этих начальников?
– Каких именно?
– Побрейкина с Ивановым?
– Конечно, Слава!
Вопрос показался мне как минимум странным.
– Так вот им сам Сатана руки для пожатия бы не подал! Темные они люди! Под их руководством этот так называемый «рай» скоро станет хуже любой преисподней.
Мурашки побежали по моей коже.
– Держи! – Славик протянул мне свои верхонки. – Будешь от нечисти защищаться!
***
Анатолий, наоборот, теперь всегда находился в приподнятом состоянии духа. Он поражал меня своей вездесущестью, вызывая откровенное восхищение его трудоспособностью, легкостью и добротой. Он один работал за пятерых, еще и потому что являлся бригадиром печи. То есть вся ответственность лежала на его крепких плечах, которые он никогда не опускал. Все заданные работы производил с улыбкой, без каких-либо сетований на судьбу, заряжая окружающих людей своей энергией, задором и верой в успех.
На «Кузнице» я плотно не контактировала с плавильщиками, но проработав с Анатолием полгода, поняла, что именно таким и должен быть настоящий закаленный металлург. Сильным, добрым, смелым, но мягким. Неожиданно для меня он и художником оказался искусным.
– Да у меня доча художественную школу заканчивает. Вот! Помогаю иногда! Так и научился рисовать! – весело констатировал Анатолий, рисуя на обрывке профсоюзной газеты пушистую новогоднюю елку.
На место Славы пришел новый плавильщик с «Кузницы» – Василий, низкорослый молчаливый мужчина с грубоватым, но приятным баритоном и наметившейся лысиной на макушке. Василий оказался не простым трудоголиком, вдохновленным своей работой, а талантливым металлургом-мечтателем.
– Вась, ты что так пристально на шестой карман смотришь? – спрашивала я у Василия, заметив, как он буравит взглядом печные карманы.
– Да так, – весело смущался Василий. – Коксика мечтаю туда дать. Хотя бы одну навесочку.
Старший горновой на нашей печи, маленький и злобный парень, был знаком с Ивановым с детства. Они выросли в одном дворе.
– Че? Шары-то вставил себе? Очкарик? – спрашивал он у редко заходящего к нам на печь Иванова, даже не здороваясь с ним.
– Да, Игорь. Мне сделали операцию на глазах. Почти стопроцентное зрение восстановлено, – трясущимися от плохо скрываемой злости губами отвечал ему Иванов. Белая бешеная пена проглядывалась в углах рта. – А тебе что? Заняться нечем? На пульту сидишь?
– Ты же ходишь-бродишь по цеху! Бычки разыскиваешь! Почему бы мне не посидеть? А? – дерзил ему в ответ Игорь.
Работал он неохотно и безалаберно. Анатолий часто переделывал за ним всю работу. Постоянно контролировал его и всячески помогал.
Игорь недолго проработал в цехе. В шахту ушел.
***
Побрейкин вообще не заходил на пульт четвертой печи – он не сталкивался с этим сплавом в своей трудовой деятельности и поэтому предпочитал подсылать Шишечкина.
– Василий, а ты зачем дозатор с углем закрыл? – пытался изображать начальника Шишечкин, нерешительно переминаясь с ноги на ногу. – Есть же заданная мною навеска.
– Чтобы тяжелую калошу кинуть под первую фазу. От твоей навески печь загнется после первого выпуска.
– Это почему?
– Потому что восстановителя до фига!
– А для чего?
– Для технологического выравнивания, – Василий раздражался. – Андрей, ты возьми да прочти технологическую инструкцию по ферросплавам. Там все написано. Ты же – начальник технического отдела. Как «Отче наш» должен ее помнить.
Удрученный таким серьезным замечанием, Шишечкин стремительно убегал с пульта. А однажды принес большую тетрадь и положил ее на стол рядом с производственным журналом.
– Вот вам! В этом журнале нужно отмечать все тяжелые и легкие калоши, которые вы в течение смены в печь подаете.
– Для чего? – спрашивал Анатолий.
– Для кого? – вопрошал Василий. – Нам и так сто карточек заполнить нужно в течение смены. Работать-то когда?
– Для технического анализа, – отвечал Шишечкин и вновь стремительно убегал. Убегать и избегать – были его любимыми упражнениями.
Через два месяца какой-то разъяренный «ферросплавщик» выбросил этот журнал в печь. Никто, кроме металлургов, не заметил его пропажи.
Шишечкин теперь изучал добавки в печь. Его беспокоило то, как плавильщики «транжирят» кокс. Направо и налево.
– А что? Уголь нельзя вместо кокса кинуть? – с опаской спрашивал Шишечкин.
– Нельзя! – категорично отвечали плавильщики.
Шишечкин убегал.
***
Мне нравилось работать на четвертой печи. Именно на этом сплаве. На ферросилиции 65-й марки. В заданной навеске присутствовала древесная щепа, и поэтому на бункерах пахло лесом, не просохшим после проливного дождя.
Я специально поднималась на бункера, чтобы вдохнуть сырой запах. Этот запах приводил меня в рабочий тонус, и профессия «металлург» казалась самой благородной на свете. Несмотря на все тягостные моменты – тяжелую физическую нагрузку, невыносимую жару, запыленное и загазованное пространство, – я сумела полюбить свою работу. Именно здесь, в «раю», я полюбила рудовосстановительную печь, потому что она располагалась рядом со мной.
Я следила за ней. Сидя за столом, напротив нее, я часами смотрела во всегда пылающее нутро. И даже через многослойное стекло я все-таки ощущала ее жар, но теперь он не сжигал, а грел мои фантазии. Мы с ней заключили перемирие.
К тому же Анатолий и Василий оказались невероятными профессионалами. Работать с ними было легко и интересно. Я совершенно искренне восхищалась их отвагой. Смелостью. Решительностью в самых критических ситуациях, которые возникали постоянно. Плавильщики действовали на свой страх и риск, прекрасно зная, что каждая ошибка равна премии.
Технологические сбои, конечно, были, и в такие моменты на пульт печи, как коршуны, слетались все начальники.
– Зачем ты так сделал? – спрашивал у Анатолия Побрейкин.
– А как нужно было сделать? – вопросом на вопрос отвечал Анатолий. – Технологический регламент мне никто не предоставил.
Среди начальников сразу возникали версии, как нужно было поступить. Они яро начинали обсуждать теперь уже упущенный момент сбоя, выяснять причины инцидента, находить ошибки в работе бригадира с одной лишь ясной целью – наказать виноватого. Никаких разумных действий, никакого рабочего плана эти обсуждения не давали – начальники уходили с пульта, а Анатолий с Василием, почесав затылок, продолжали работать, опираясь только на свои умения и навыки. И так продолжалось до следующего сбоя.
Чебан с Петрушкиным каждую смену заходили на пульт печи. Чебан – чтобы расписаться в производственном журнале, а Петрушкин любил ходить следом за Чебаном.
На этот раз Петрушкин не пошел догонять Чебана, а остался на пульте.
– Э-э-э... Во скоко выпуск? – прогорланил Петрушкин, непонятно, к кому обращаясь.
– Через десять минут, – ответил Анатолий.
– Че за же-э-элтый квадрат какой-то новый? – спросил Петрушкин, показывая на монитор управления печи.
– Температура трубы на газоочистку, – ответил Василий.
– Новая, что ли? – удивился Петрушкин.
– Новая, – ответил Василий и вышел с пульта.
– Я на выпуск.
Анатолий вышел вслед за Василием.
На пульте печи остались я и Петрушкин: я смотрела в окно, Петрушкин рассматривал монитор печи.
– А э-это что за кнопка? – спросил у меня Петрушкин.
– Все кнопки подписаны. Читай, – огрызнулась я Петрушкину через плечо.
– Че грубишь? Ава-э-эрийный стоп, – прочитал по слогам Петрушкин. – А если нажать?
– Не трогай ничего без бригадира. Придет Анатолий, спросишь у него. – Петрушкин раздражал своей гортанной речью и бестолковыми вопросами.
Минут пять мы сидели молча. Прожиг внизу крякнул. Лётку открыли. Печь вздрогнула, завибрировала и затихла, отдавая металл.
– Нет, а если нажать? – не унимался Петрушкин.
– Не трогай ничего. – Я встала из-за стола, намереваясь выйти, как вдруг печь вскрикнула и выключилась.
Петрушкин все-таки нажал кнопку аварийного выключения, которая сразу блокирует трансформатор, и печь мгновенно перестает работать.
– Ты что наделал, идиот? – Я подбежала к пульту и посмотрела на Петрушкина. – Ты что наделал?
Петрушкин молчал. Его маленькие зрачки пустились в лихой пляс. Челюсть тоже пришла в движение. Он пытался высказаться, когда на пульт заскочил Анатолий.
– Надя, что случилось?
Я сверлила взглядом Петрушкина. Я надеялась, что он признается в своем необдуманном действии.
Петрушкин открыл рот и все еще пытался выдавить из гортани хотя бы звук «э», но у него ничего не получалось.
– Да что случилось-то? – Анатолий, недоумевая, смотрел на монитор. Он даже попытался включить печь. Напрасно. – Ни одной аварии за смену. И тут нате. Даже не включается. Мастер, вызывай механиков. Непонятно пока, что произошло. Пусть смотрят. Я вниз.
На пульт забежал Василий.
– Что случилось? – спросил он.
Я молча смотрела на Петрушкина, который так ничего и не объяснил плавильщикам по поводу случившейся аварии. Он просто вызвал бригаду механиков и вышел с пульта. В течение смены мы больше его не видели.
Печь удалось включить только через пять часов.
***
Через неделю после простоя на пульт пожаловал Иванов. Из-за его спины выглядывал Петрушкин.
– Анатолий, пиши заявление на пятый разряд, – обратился начальник цеха к Анатолию. – План ты не выполнил в прошлом месяце. Ежесменные технологические простои. Ты не справляешься с обязанностями бригадира – не тянешь на шестой разряд. Постоянные прогулы из-за справок. А кто за тебя работать должен?
Один из троих детей Анатолия имел инвалидность. И по трудовому законодательству Анатолию по уходу за ребенком можно было взять оплачиваемые три смены в месяц. Этот факт раздражал Иванова.
Анатолий молчал. Василий вышел с пульта.
– Я думаю, не стоит упрямиться, – продолжал Иванов. – Рано или поздно тебе все равно придется написать заявление о переводе. Завтра в третью бригаду выходи. Василий за тебя будет.
Ехидно улыбнувшись, Иванов заглянул в производственный журнал.
– Мастер, какой там анализ должен быть на шестьдесят пятом? – спросил он у Петрушкина.
– Не ниже шестидесяти шести вроде, – буркнул Петрушкин.
– Ну вот. А у тебя, Анатолий, шестьдесят пять и шесть. Брак! – констатировал Иванов и с чувством выполненного долга, которое периодически задирало его подбородок к самому потолку, покинул пультовое помещение.
Я соскочила со стула и подбежала к Петрушкину.
– Но это же ты, – крикнула я ему, схватившись в рукав его рабочей куртки. – Это же ты нажал аварийный стоп. Это из-за тебя случился такой долгий простой. При чем тут Анатолий?
– Че это из-за меня-то? На печи бригадир работает, – ухмыляясь и скидывая мою руку, ответил Петрушкин. – Анатолий, тебе сотку выписали за тот простой. Сходи в ОТИЗ – распишись, – обратился он к Анатолию.
– Но... – Я растерянно посмотрела на Анатолия, который взял пропуск со стола и вышел в цех, громко хлопнув дверью.
– Какая же ты мразь! – Я вплотную подошла к Петрушкину.
Мой почти двухметровый рост позволял мне посмотреть ему прямо в глаза.
Он не выдержал яростного взора и, отвернувшись, отклонился назад.
– Не лезь, куда не надо! Дозируешь – вот и дозируй дальше.
Меня затрясло мелкой бешеной дрожью. Мне захотелось ударить этого человека. По лицу. Больно и яростно. Захотелось, чтобы у него потекла кровь. Брызнула во все стороны. Чтобы он захлебнулся своей кровью. Любому другому человеку я попыталась бы объяснить, что так нельзя поступать с коллегами. Что это подло. Это предательски. Но только не Петрушкину. Он не понимал элементарных человеческих слов. Он не понимал ничего, кроме грубой силы и власти, перед которой преклонялся. Я презирала Петрушкина всей душой. Этого наглого и самоуверенного невежду.
– Пшел вон отсюда! Ты – позор металлургии! Ты – самая бессовестная мразь, с которой мне довелось встретиться!
– Да ты офигела, что ли, совсем? Ненормальная? – Петрушкин хотел толкнуть меня, но снова отшатнулся. Один раз его взгляд коснулся моих глаз, и он испуганно отступил к столу. Я не знаю, что его напугало, но он примирительно пробормотал. – Э-э-э... Ты че так вылупилась-то? Тише будь.
Двери хлопнули, и на пульт зашел Василий.
– Вы что драться собрались, что ли? Где Анатолий? – спросил он.
– В ОТИЗ ушел. За проценты расписаться. – Я медленно развернулась и прошла на свое рабочее место.
Осознание того, что человеческие грани размыты, что две секунды назад мной овладело животное чувство ненависти, совершенно лишило меня сил. Меня испугало собственное откровение. Я не думала, что способна на такие «громкие» чувства, и мне снова захотелось «под стол». Туда, где никто не сможет найти.
– Слышь? Нервишки подлечи, Надежда. – Петрушкин сфотографировал на телефон страницу производственного журнала и вышел.
***
Анатолия перевели в другую бригаду. Василий стал бригадиром. Роман стал его помощником. Аниськина уволили. Чебана назначили старшим мастером цеха. Петрушкина перевели в другую бригаду в должности начальника смены. Вместо Чебана приняли Гулькина. Вместо Петрушкина поставили Дендибулькина.
Ничего не изменилось в производственном цеховом пространстве. Печи все так же важно и громко пыхтели. Металлурги плавили металл. И только Анатолий перестал быть металлургом. Он стал абсолютно равнодушным помощником бригадира. Он стал равнодушным. Его затушили.
Глава 8
Очередная рабочая смена могла начаться с неожиданности. В эту ночную смену Побрейкин распорядился подкинуть в печь, на которой я работала, две тонны доломита.
– Да вы что? Идиоты! Две тонны доломита угробят печь! Не позволю! – Василий кинул каску на пол с такой силой, что она отскочила от пола и, прыгая по нему, как мяч, оказалась возле ног Гулькина, который отшатнулся назад. Но Василий не успокоился и скинул с плеч рабочую куртку. Он встал посередине пульта, расставив широко ноги и положив руки на пояс. Сейчас он походил на разъяренного зверя, готового идти до конца. В глазах прыгали злые искры – точно так же, как только что прыгала его каска.
– Но, Вась... – Гулькин не смотрел на Василия. Он даже уменьшился как-то в размерах, как будто сгруппировался перед неизбежным падением. Василия, сейчас готового кинуться на него с кулаками, он бесконечно уважал – они вместе работали на «Кузнице металлов». Однако что-то в его характере не позволяло ему перечить руководителям. – Побрейкин распорядился. Надо дать.
– Ни за что, – Быков рычал. – Вали отсюда! Не суйтесь сюда вообще! Иди, занимайся своим любимым делом! Углы мети для Иванова! А на печь не суйся даже! Придумай что-нибудь. Мы и так два месяца пытаемся вывести печь на нормальный ход. А тут еще доломит! Это не марганец! Придурки! Не позволю! Я – бригадир! Понимаешь? Я знаю, как нужно плавить ферросилиций шестьдесят пятой марки!
– Но, Василий!
– Я сказал: не-е-ет! – Василий орал. Топал ногами. Брызгал слюной, прямо в лицо Гулькину. Он покрылся красными пятнами. Испариной. Он защищал печь. Он защищал свою работу. Он защищал свою жизнь. – Если хоть камень доломита попадет в печь сегодня – я уйду со смены. Я уволюсь! Завтра же! Ты меня слышишь, начальник? Рулите с Побрейкиным. Продолжайте убивать печь. А я в этом участвовать не собираюсь.
Василий рывком поднял каску и выскочил с пульта с самыми серьезными намерениями. Слышно было, как что-то тяжелое ударилось в стену. Какой-то крупный кусок.
Гулькин постоял на пульте. Виновато почесал затылок. Поправил каску и, обратившись к Роману, решил задачу.
– Ну что же делать, Роман? Васька серьезно уйти может. Его обратно на «Кузницу» с распростертыми объятьями примут. Он – металлургический талант. Плавильщик от Бога. – Гулькин разводил руками так, будто изучал элементы русского народного танца. – Придется пустые ведра на камеру таскать. Вдруг Побрейкин или Иванов камеры посмотрят. Задание-то выполнить нужно, а то накажут. А в конце смены вывалим обратно остатки доломита в приямок. Делов-то...
Роман насмешливо смотрел на Гулькина. Он редко разговаривал. Исключительно по делу.
– Сам потаскаешь? Пустые-то ведра че б не потаскать? А? Для Побрейкина?
– Нет, – совершенно серьезно отвечал начальник смены. – Мне вагоны принимать еще нужно. Роман, ты уж не забудь, ладно? Хотя бы полчаса походи для вида.
Широкие плечи Романа медленно поднялись вверх и так же медленно опустились.
– Гуля! Шел бы ты отсюда, а?
Гулькин открыл рот, пытаясь возразить или что-нибудь ответить Роману, но не нашел нужных аргументов. В других случаях его докладная могла бы стать самым действенным аргументом для бригадира печи. Гулькин принял правила «свояков» и легко прибегал к легкой форме шантажа, убеждая плавильщиков в своей правоте: «Не сделаешь, как требует начальство, – премии не получишь». Но к Быкову он не мог применить этот способ манипуляции, потому что боялся самого Быкова.
Василий уже вернулся на пульт, а Гулькин так и продолжал стоять с открытым ртом.
– Ты еще здесь, что ли? – Василий сурово посмотрел на Гулькина.
Гулькин, ничего не сказав, опустил голову и вышел с пульта.
– Чувствую! – Василий в сердцах хотел сплюнуть, но воздержался. – Вот чувствую, что где-то станок есть, штампующий этих засранцев-начальников.
– Она штампует. Она – порождение всей этой металлургической сути. Она – весь наш смысл. – Я, скрестив руки, кивнула в сторону печи с кипящей лавой.
Мы втроем оглянулись через стекло в открытые створки рудовосстановительной печи. Как будто она могла нас подслушать. Услышать то, что ей не нужно слышать. Но нет. Она, как всегда, съедала свою порцию шихты. Фыркала. Вздрагивала от ненасытности. Выбрасывала свои языки в открытые створки в надежде сожрать еще что-нибудь. Или кого-нибудь. Обглодать всю душу. До костей.
– Она? – Василий с недоверием посмотрел на меня. – Ты что собираешь, Надежда? – Он улыбнулся. – Она металл дает людям. Пытается, по крайней мере.
– Люди гибнут за металл, Василий! И всегда ли здесь стоит думать о физической гибели? – Я не могла оторвать взгляд от створки, в которой горело пламя печи. – Она все плавит – и не только металл. Еще душу и сердце. Все твои моральные принципы. Она может тебя поджечь как сухую солому, и ты сгоришь, если ты солома, а не зеленая сочная трава. Хотя и траву она тоже может сжечь при желании. А еще ты можешь оказаться гнилушкой. Трухлявым пнем. И тогда она заставит тебя тлеть, закутав твой мир в удушливую вечную пелену. Она – единственная стихия, которая может с тобой сделать все, что захочет. Потому что она – огонь!
– Ты откуда здесь такая разумница? – Василий удивленно на меня посмотрел.
– Оттуда же, – я улыбнулась. – С «ада» я, Вась!