Глава 10
Та зима показалась всем металлургам, работающим в «раю», особенно лютой. Сначала она совсем не спешила в промышленный город, и металлурги радовались затяжной осени, потому что в морозную зиму работать приходилось особенно тяжело.
Все шихтовые материалы в бункерах становились примерзшим к ним камнем, который каждую смену приходилось разбивать. При этом процессе разбивались не только камни: разбивались пальцы, колени, трескались хрупкие человеческие позвонки, голова переставала соображать, и работники цеха становились похожими на пошарканные уставшие механизмы.
Но зима пошутила по-своему. В декабре она внезапно накинулась на город сухими и бесснежными морозами, и производственный цех оторопел от такого натиска. Он превратился в сплошной заледенелый камень.
Однако, по сравнению с перемещением итээровского состава, зима стала лишь малым потрясением для производственного цеха.
Алексей Алексеевич Иванов стал первым заместителем генерального директора, и это его продвижение особенно потрясло всех сотрудников, потому что каждый из них был знаком с бывшим начальником цеха лично. И почти для каждого это знакомство закончилось потерей части зарплаты.
Михаил Антонович Чебан получил должность начальника цеха. Петрушкину повезло чуть меньше – он стал всего лишь старшим мастером цеха. Шишечкин остался при своей должности. Побрейкин все еще продолжал главенствовать над этим альянсом, но он неизбежно старел, и даже его надежные протеже смели подшучивать над ним и ставить под сомнения его крайне странные распоряжения.
Получив такой итээровский состав, цех лишился не только элементарной производственной технологии, но и всякой надежды на дальнейшее процветание, несмотря на то, что в планах первого заместителя значилось только развитие. Но чего? Этот вопрос стал риторическим.
– Надежда, ответьте мне на вопрос? Ради чего все это происходит? – спрашивал у меня первый зам, когда я попыталась спросить о дальнейших планах развития нашего производства.
– Что «это»? – Я не смотрела на него.
– Ради чего все эти цеха, все это производство? – повторил вопрос первый зам.
«Ради жизни на земле», – мне на ум пришел только один и самый глупый ответ в этом случае.
– Я не знаю, Алексей Алексеич! Ради чего же? Подскажите!?
– Ради денег, Надежда! Ради денег!
***
Я вернулась в бригаду, в которой начинала работать, не сработалась со «свояками» и Гулькиным. Чебан не возражал против моего перевода. Он вообще никогда и никому не перечил в открытую, то есть прямо и честно. Все свои замыслы и распоряжения он внедрял в цех через Петрушкина или сменных начальников, потому что в этом случае он всегда мог на них сослаться, если работника его распоряжение возмутило.
«А это не я сделал, это – он», – ответ Чебана был шаблонным. По правилам.
В октябре бригадиром на печь поставили Игоря Федотыча, плавильщика с «Кузницы металлов». Я была знакома с ним и наслушалась о его профессиональном мастерстве, но до этого момента работать с ним не приходилось. Помощником поставили Дениса, мощного плавильщика с отменным и коварным чувством юмора. На тот момент у меня самой уже не осталось ни стремлений, ни желаний получить металлургический экстаз, когда ты чувствуешь, что стихия тебе подвластна, но, видя, как два сильнейших металлурга бросаются на работу, подобно энергетическим вампирам, бросающимся на сгусток энергии, мне ничего другого не оставалось, как только соответствовать. И я пыталась. Из последних сил.
Зима напала на цех, и все шихтовые материалы пристыли к бункерам намертво. Шихтовые застывшие бугры торчали из бункеров, как скалы. Сами бункеры от постоянных ударов по ним железными огромными кувалдами сплющились и теперь походили на фужеры для шампанского. Железо на лотках постоянно разрывалось от постоянной вибрации, вибраторы ломались от немыслимой нагрузки. Но мои коллеги не отчаивались.
– Давай-давай, Надежда, грузи печурку. Скоро тринадцатую получим. Стоит и поднажать чуток, – подбадривал меня Денис, залпом глотая обезболивающие лекарства и спускаясь на бункеры добывать шихту для загрузки.
Весь грязный, устало улыбаясь, Игорь Федотыч его поддерживал и поднимался выковыривать песок для загрузки.
***
– Алексей Алексеевич, почему шихта такого низкого качества? – спрашивала я у первого зама.
– Да ты что, Надежда? Шихта отменная – погодные условия подкачали!
***
– Алексей Алексеевич, почему дозировочная телега на печи уже полгода работает не по регламенту? – снова я задавала вопрос первому заму.
– Да вы что? Я не знал!
– Да как вы не знали? Я в каждом рапорте говорю об этом! – поддерживал меня Игорь.
– Да ты что, Игорь Федотыч? Я, видимо, не слышал.
***
– Алексей Алексеевич, почему бы не снабдить подвесные бункера обрушителями, чтобы облегчить наш труд? – и снова я пыталась задать вопрос первому заму.
– Финансово невыгодное предложение, – разумно отвечал Иванов.
– А ежесменные простои из-за регулярных поломок выгодны?
***
– Алексей Алексеевич, зачем вы распорядились поставить отсечки на вибропитатели? Это действие значительно замедляет загрузку печных карманов, а мы и так грузимся от выпуска до выпуска, потому что у нас телега не исправна, – вновь спрашивала я у начальника цеха.
– Семнадцать вибропитателей пришли в негодность за два месяца работы, а это значительные финансовые потери, – отвечал Иванов.
– Так нам приходится лопатой нагребать шихту! – возмущались плавильщики. – Это же не по инструкции.
– Ну что я могу поделать? Зима – сложный для нас период! Ничем не могу помочь!
***
– Алексей Алексеевич, а вам не кажется, что цех весь трещит по швам?
– Нет.
***
В конце концов, Иванов перестал заходить на пульты без необходимости, ссылаясь на недостаток времени, так как теперь он стал первым заместителем генерального директора.
Зато Петрушкин с важным видом зачем-то прибегал на каждый печной простой и крутился под ногами у слесарей.
– Как у вас де-э-э-эла? – спрашивал Петрушкин.
– Че, не видишь? Стоим! Каждую смену стоим из-за десятой трубы! Железо как марля уже! Приваривать не к чему!
– Э-э-э. А-а-а! Че-то по-любому паламалось, – констатировал Петрушкин.
– По-любому, – плевались плавильщики и убегали с пульта, только чтобы не вступать в диалог со старшим мастером.
Полученная должность вознесла Петрушкина на ту высоту, которую другие сотрудники своим упорством, разумными идеями добиваются долгие годы, и, получив долгожданное назначение, всячески стараются ему соответствовать, стать полезными для производства, оправдать оказанное им доверие. Петрушкин тоже старался. Как умел.
Заприметив вдалеке идущего по безопасному проходу Побрейкина, он судорожно начинал размышлять о том, чем бы таким отличиться перед своим покровителем, чтобы пустить пыль в его глаза. Но для того чтобы размышлять о каком-либо предмете, нужно иметь элементарные знания о нем, которых Петрушкин до сих пор не приобрел. И, поразмыслив две минуты, он не мог придумать ничего более подходящего, как схватиться за шланг для обдува печи и начать дуть им во все стороны, засыпая пылью не только глаза подходящего Побрейкина, но и всего его сверху донизу.
Засыпанный пылью с головы до ног Побрейкин с тихим ужасом смотрел на глупо улыбающегося Петрушкина и качал головой. Скорее всего, он понимал, что натворил, всучив такую должность Петрушкину.
– Сложно заниматься работой, когда, окромя ручки в руках, ничего больше не держал. – Денис цинично наблюдал за «выпендрежем» старшего мастера.
Но, несмотря на постоянные технологические простои, несмотря на неисправное оборудование – в цехе не было даже запасных деревянных черенков для кувалды, только лопаты и метла, – несмотря на изнурительный труд, на уныние, пытавшееся завладеть сердцами металлургов, они бодрились. Они выполнили годовой план. Они заслужили тринадцатую зарплату, которая маячила уже рядом. Всем по-разному маячила: кому-то ремонтом машины, кому-то новым ноутбуком для ребенка, кому-то долгожданным отдыхом – всем по-разному, но именно Вера в вознаграждение за свой труд прибавляла людям силы для непосильной работы.
***
Только богатый человек может позволить себе быть щедрым и поделиться своим материальным или духовным с другим человеком. При желании. Именно такой подарок всегда попадает в намеченную цель и приносит радость и пользу.
Генеральный директор нового цеха был богатым человеком, и в прошлом году он внезапно впервые премировал всех сотрудников цеха тринадцатой зарплатой, чем вызвал радость и уважение у сотрудников и чем несказанно огорчил Иванова.
– Я бы вам ни копейки не дал, – угрюмо констатировал Иванов, качая размножившимся подбородком.
Сказано – сделано. Став первым заместителем генерального директора, Иванов принял решение о премировании тринадцатой зарплатой только итээровского состава производства. Остальные работники, начиная с плавильщика шестого разряда и заканчивая уборщиком производственных помещений, получали единую фиксированную сумму. Иванов уравнял всех сотрудников, полностью обесценив тяжелый невыносимый труд металлургов.
Сложно описать то уныние, которое воцарилось в цехе в начале нового года. И это уныние было вполне оправданным, потому что производственный цех под ловким руководством первого зама стремительно разрушался. Итээровский состав полностью перестал выполнять свои обязанности, понимая, что Иванов в любом случае их премирует только лишь за цвет их каски, лишь бы насолить ненавистным ему металлургам. Угнетенные таким откровенным презрением первого зама рабочие выходили на смену как на каторгу. Но он и в этой ситуации сумел их приободрить.
«Все недовольные пусть увольняются – народу навалом», – такая запись появилась в начале года в журнале производственных распоряжений.
Металлурги призадумались. Некоторые вернулись в «ад».
Даже производственные печи не скрывали своего откровенного возмущения от сложившейся обстановки. Ремонтировали их кое-как, лишь для любимой Ивановым галочки, и они яро протестовали против такой итээровской «халтурщины». Они постоянно рвали свои железные трубы. Они заливались слезами негодования, превращая производственный цех в производственное болото. Печи взрывались, отправляя в небо пылающие возмущенные клубы дыма. Но новый итээровский состав совершенно не интересовало такое плачевное состояние печей.
***
Время пришло. Производственный «рай» перестал существовать, и на том месте, где когда-то ютились робкие металлургические надежды на плодотворное развитие предприятия, теперь зияла черная воронка отчаяния, которая каждый день засасывала эти надежды в свое черное уродливое нутро. Пульты теперь походили на приют бездомных людей.
Металлурги сидели на том, что осталось от когда-то гарцующих удобных кресел. Некоторые из них сидели на полу. Дверных ручек не было – выходили с пинка. Один обогреватель пытался согреть людей с двух пультов. У него не получалось, и люди грелись у печей, до дыр прожигая штаны и души.
Я частенько вспоминала Славика и его правдивое пророчество. «Рай» стал хуже самой адской преисподней.
– Как же так? – не унимались угнетенные металлурги. – Как же так? За что им? В цехе ведь ни фига не работает нормально. Это мы. Вот этими руками. – Металлурги трясли мозолистыми накачанными руками. – Каждую смену пытаемся поднять этот цех с колен, а он все итээровцам?
– Потому что ты для него такое же вторсырье, как и шихтовые материалы. – Я равнодушно смотрела на Игоря Федотыча, который, сморщившись от боли, сгибал и разгибал онемевшие пальцы.
Игорь Федотович замер на секунду и посмотрел на меня. Наши взгляды встретились. Тяжелые, обреченные взгляды людей, вынужденных работать под одной крышей.
– Возможно, – жестко ответил он. – Возможно, что я для него и вторсырье, но только я не имею к нему никакого отношения. Он работает по своей совести, а я – по своей. Я прихожу сюда и делаю то, что умею хорошо делать. То, что от меня зависит. Я выхожу отсюда и забываю об этом месте, потому что моя жизнь происходит не здесь, а у меня дома. С моей семьей. Мне немного нужно, Надежда. Я лишь подкопить деньжат хочу, чтобы попутешествовать под старость лет – мир посмотреть. Другую работу искать для меня нет никакого смысла, потому что возраст уже не тот. А вот почему ты до сих пор не уволишься, я не понимаю. У тебя есть диплом. Ты педагог! Ты – учитель русского языка и литературы. В стране сейчас кадровый голод по таким специалистам. И вместо того чтобы пойти работать по специальности, ты чахнешь здесь и постоянно срываешься на людях, которые ничего плохого тебе не сделали. Надежда!? Выход-то всегда рядом. Ты ничего не сможешь поменять в этом производственном мире! И смириться с ним ты тоже не сможешь! У тебя один выход!
– И где же он? Этот выход? – Меня особенно поразило то, что Федотыч говорил словами моей Веры.
– Вот он! – Игорь Федотович указал на дверь с приклеенной на скотч табличкой «Выход».
Я с удивлением посмотрела на дверь и прочитала табличку: «Выход». Я как будто впервые увидела эту дверь, всю выцветшую от времени и требующую покраски. В течение многих лет я открывала и закрывала эту дверь. Я яростно пинала ее, хлопала ею, а потом усердно протирала ее по инструкции. Выход. Там же, где вход. И так было и будет всегда.
Я вспыхнула и опрометью выскочила с пульта, чуть не вылетев в пролет. Подо мной в котле бурлила ненасытная смертоносная лава. Жгла, принуждая зажмуриться и отпрянуть. Но я не отпрянула, а наоборот, склонившись через перила, сняла респиратор и выкинула его в огонь. Слишком много принуждений! Десять производственных лет бурлили в котле воспоминаний, плавились, растворялись в нем... Десять лет непрерывной борьбы с безжалостными демонами, раздирающими душу. Я наклонилась ниже, пытаясь разглядеть среди них себя. Каска слетела с головы и упала в котел, но лава не колыхнулась даже, проглотив ее. Я чуть не полетела следом, зацепилась, но не упала. Где я в этой иерархии? Я наклонилась еще ниже. Нестерпимый жар обжигал лицо, но я не отворачивалась. Где я? Мне нужно было освободиться! Я сорвала платок с головы и бросила его туда же. Вывернула карманы и все, что в них скопилось за годы работы: злобу, отчаяние, ненависть, – все бросила в огонь. Вслед полетела рабочая куртка. «Забирай», – шептала я, задыхаясь и склоняясь все ниже. «Забирай, пожалуйста!» Лава молчала, спокойно поглощая все брошенное ей. Она как будто собиралась объявить мне долгожданную амнистию, но передумала. Адский пот, адские слезы, адские мысли градом катились вниз. Адское сердце тоже стремилось выпрыгнуть... Я теряла сознание.
– Стой! Ты что делаешь? – Я в ужасе отпрянула от перил, но сразу же горло сжали чьи-то сильные руки. Вера! Моя Вера! Седая, но здоровая держала меня за горло! – Остановись!
– Вера! Отпусти! – прохрипела я. – Ты здесь?
– Я здесь! И ты здесь! – Она отпустила гортань и взяла меня за руки. – Все остальное там! Слышишь? Там! Уходим отсюда!
***
Августовский полдень пах сырым и чистым асфальтом. Его седое солнце уже старилось, приближая осенние непролазные туманы.
Мы с моей Верой захлопнули входную дверь производственного цеха и размеренным твердым шагом пошли вперед. В моих руках лежала трудовая книжка. Моя Вера, в новом бежевом кардигане и в широкой кепке, выглядела ослепительно. Ее волосы, выбивавшиеся из-под кепки, вновь горели золотым. На ее руках, как закутанный ребенок, лежал сверток.
– Что в нем? – Я подозрительно на него косилась.
– Росток!
– Что за росток?
– С окна! Я хочу вырастить для нас с тобою новую любовь, Надежда! Без любви нам не выжить в этом мире. Никак.
Я улыбнулась, чувствуя, как еще тоненькие, слабенькие корешки от этого ростка пробивают черствые стенки моего сердца. Я сжала рукой лежащий в кармане телефон. Без любви нам не выжить. Никак. Нигде. Ни за что. Без Любви. Без Веры. Без Надежды.
Та зима показалась всем металлургам, работающим в «раю», особенно лютой. Сначала она совсем не спешила в промышленный город, и металлурги радовались затяжной осени, потому что в морозную зиму работать приходилось особенно тяжело.
Все шихтовые материалы в бункерах становились примерзшим к ним камнем, который каждую смену приходилось разбивать. При этом процессе разбивались не только камни: разбивались пальцы, колени, трескались хрупкие человеческие позвонки, голова переставала соображать, и работники цеха становились похожими на пошарканные уставшие механизмы.
Но зима пошутила по-своему. В декабре она внезапно накинулась на город сухими и бесснежными морозами, и производственный цех оторопел от такого натиска. Он превратился в сплошной заледенелый камень.
Однако, по сравнению с перемещением итээровского состава, зима стала лишь малым потрясением для производственного цеха.
Алексей Алексеевич Иванов стал первым заместителем генерального директора, и это его продвижение особенно потрясло всех сотрудников, потому что каждый из них был знаком с бывшим начальником цеха лично. И почти для каждого это знакомство закончилось потерей части зарплаты.
Михаил Антонович Чебан получил должность начальника цеха. Петрушкину повезло чуть меньше – он стал всего лишь старшим мастером цеха. Шишечкин остался при своей должности. Побрейкин все еще продолжал главенствовать над этим альянсом, но он неизбежно старел, и даже его надежные протеже смели подшучивать над ним и ставить под сомнения его крайне странные распоряжения.
Получив такой итээровский состав, цех лишился не только элементарной производственной технологии, но и всякой надежды на дальнейшее процветание, несмотря на то, что в планах первого заместителя значилось только развитие. Но чего? Этот вопрос стал риторическим.
– Надежда, ответьте мне на вопрос? Ради чего все это происходит? – спрашивал у меня первый зам, когда я попыталась спросить о дальнейших планах развития нашего производства.
– Что «это»? – Я не смотрела на него.
– Ради чего все эти цеха, все это производство? – повторил вопрос первый зам.
«Ради жизни на земле», – мне на ум пришел только один и самый глупый ответ в этом случае.
– Я не знаю, Алексей Алексеич! Ради чего же? Подскажите!?
– Ради денег, Надежда! Ради денег!
***
Я вернулась в бригаду, в которой начинала работать, не сработалась со «свояками» и Гулькиным. Чебан не возражал против моего перевода. Он вообще никогда и никому не перечил в открытую, то есть прямо и честно. Все свои замыслы и распоряжения он внедрял в цех через Петрушкина или сменных начальников, потому что в этом случае он всегда мог на них сослаться, если работника его распоряжение возмутило.
«А это не я сделал, это – он», – ответ Чебана был шаблонным. По правилам.
В октябре бригадиром на печь поставили Игоря Федотыча, плавильщика с «Кузницы металлов». Я была знакома с ним и наслушалась о его профессиональном мастерстве, но до этого момента работать с ним не приходилось. Помощником поставили Дениса, мощного плавильщика с отменным и коварным чувством юмора. На тот момент у меня самой уже не осталось ни стремлений, ни желаний получить металлургический экстаз, когда ты чувствуешь, что стихия тебе подвластна, но, видя, как два сильнейших металлурга бросаются на работу, подобно энергетическим вампирам, бросающимся на сгусток энергии, мне ничего другого не оставалось, как только соответствовать. И я пыталась. Из последних сил.
Зима напала на цех, и все шихтовые материалы пристыли к бункерам намертво. Шихтовые застывшие бугры торчали из бункеров, как скалы. Сами бункеры от постоянных ударов по ним железными огромными кувалдами сплющились и теперь походили на фужеры для шампанского. Железо на лотках постоянно разрывалось от постоянной вибрации, вибраторы ломались от немыслимой нагрузки. Но мои коллеги не отчаивались.
– Давай-давай, Надежда, грузи печурку. Скоро тринадцатую получим. Стоит и поднажать чуток, – подбадривал меня Денис, залпом глотая обезболивающие лекарства и спускаясь на бункеры добывать шихту для загрузки.
Весь грязный, устало улыбаясь, Игорь Федотыч его поддерживал и поднимался выковыривать песок для загрузки.
***
– Алексей Алексеевич, почему шихта такого низкого качества? – спрашивала я у первого зама.
– Да ты что, Надежда? Шихта отменная – погодные условия подкачали!
***
– Алексей Алексеевич, почему дозировочная телега на печи уже полгода работает не по регламенту? – снова я задавала вопрос первому заму.
– Да вы что? Я не знал!
– Да как вы не знали? Я в каждом рапорте говорю об этом! – поддерживал меня Игорь.
– Да ты что, Игорь Федотыч? Я, видимо, не слышал.
***
– Алексей Алексеевич, почему бы не снабдить подвесные бункера обрушителями, чтобы облегчить наш труд? – и снова я пыталась задать вопрос первому заму.
– Финансово невыгодное предложение, – разумно отвечал Иванов.
– А ежесменные простои из-за регулярных поломок выгодны?
***
– Алексей Алексеевич, зачем вы распорядились поставить отсечки на вибропитатели? Это действие значительно замедляет загрузку печных карманов, а мы и так грузимся от выпуска до выпуска, потому что у нас телега не исправна, – вновь спрашивала я у начальника цеха.
– Семнадцать вибропитателей пришли в негодность за два месяца работы, а это значительные финансовые потери, – отвечал Иванов.
– Так нам приходится лопатой нагребать шихту! – возмущались плавильщики. – Это же не по инструкции.
– Ну что я могу поделать? Зима – сложный для нас период! Ничем не могу помочь!
***
– Алексей Алексеевич, а вам не кажется, что цех весь трещит по швам?
– Нет.
***
В конце концов, Иванов перестал заходить на пульты без необходимости, ссылаясь на недостаток времени, так как теперь он стал первым заместителем генерального директора.
Зато Петрушкин с важным видом зачем-то прибегал на каждый печной простой и крутился под ногами у слесарей.
– Как у вас де-э-э-эла? – спрашивал Петрушкин.
– Че, не видишь? Стоим! Каждую смену стоим из-за десятой трубы! Железо как марля уже! Приваривать не к чему!
– Э-э-э. А-а-а! Че-то по-любому паламалось, – констатировал Петрушкин.
– По-любому, – плевались плавильщики и убегали с пульта, только чтобы не вступать в диалог со старшим мастером.
Полученная должность вознесла Петрушкина на ту высоту, которую другие сотрудники своим упорством, разумными идеями добиваются долгие годы, и, получив долгожданное назначение, всячески стараются ему соответствовать, стать полезными для производства, оправдать оказанное им доверие. Петрушкин тоже старался. Как умел.
Заприметив вдалеке идущего по безопасному проходу Побрейкина, он судорожно начинал размышлять о том, чем бы таким отличиться перед своим покровителем, чтобы пустить пыль в его глаза. Но для того чтобы размышлять о каком-либо предмете, нужно иметь элементарные знания о нем, которых Петрушкин до сих пор не приобрел. И, поразмыслив две минуты, он не мог придумать ничего более подходящего, как схватиться за шланг для обдува печи и начать дуть им во все стороны, засыпая пылью не только глаза подходящего Побрейкина, но и всего его сверху донизу.
Засыпанный пылью с головы до ног Побрейкин с тихим ужасом смотрел на глупо улыбающегося Петрушкина и качал головой. Скорее всего, он понимал, что натворил, всучив такую должность Петрушкину.
– Сложно заниматься работой, когда, окромя ручки в руках, ничего больше не держал. – Денис цинично наблюдал за «выпендрежем» старшего мастера.
Но, несмотря на постоянные технологические простои, несмотря на неисправное оборудование – в цехе не было даже запасных деревянных черенков для кувалды, только лопаты и метла, – несмотря на изнурительный труд, на уныние, пытавшееся завладеть сердцами металлургов, они бодрились. Они выполнили годовой план. Они заслужили тринадцатую зарплату, которая маячила уже рядом. Всем по-разному маячила: кому-то ремонтом машины, кому-то новым ноутбуком для ребенка, кому-то долгожданным отдыхом – всем по-разному, но именно Вера в вознаграждение за свой труд прибавляла людям силы для непосильной работы.
***
Только богатый человек может позволить себе быть щедрым и поделиться своим материальным или духовным с другим человеком. При желании. Именно такой подарок всегда попадает в намеченную цель и приносит радость и пользу.
Генеральный директор нового цеха был богатым человеком, и в прошлом году он внезапно впервые премировал всех сотрудников цеха тринадцатой зарплатой, чем вызвал радость и уважение у сотрудников и чем несказанно огорчил Иванова.
– Я бы вам ни копейки не дал, – угрюмо констатировал Иванов, качая размножившимся подбородком.
Сказано – сделано. Став первым заместителем генерального директора, Иванов принял решение о премировании тринадцатой зарплатой только итээровского состава производства. Остальные работники, начиная с плавильщика шестого разряда и заканчивая уборщиком производственных помещений, получали единую фиксированную сумму. Иванов уравнял всех сотрудников, полностью обесценив тяжелый невыносимый труд металлургов.
Сложно описать то уныние, которое воцарилось в цехе в начале нового года. И это уныние было вполне оправданным, потому что производственный цех под ловким руководством первого зама стремительно разрушался. Итээровский состав полностью перестал выполнять свои обязанности, понимая, что Иванов в любом случае их премирует только лишь за цвет их каски, лишь бы насолить ненавистным ему металлургам. Угнетенные таким откровенным презрением первого зама рабочие выходили на смену как на каторгу. Но он и в этой ситуации сумел их приободрить.
«Все недовольные пусть увольняются – народу навалом», – такая запись появилась в начале года в журнале производственных распоряжений.
Металлурги призадумались. Некоторые вернулись в «ад».
Даже производственные печи не скрывали своего откровенного возмущения от сложившейся обстановки. Ремонтировали их кое-как, лишь для любимой Ивановым галочки, и они яро протестовали против такой итээровской «халтурщины». Они постоянно рвали свои железные трубы. Они заливались слезами негодования, превращая производственный цех в производственное болото. Печи взрывались, отправляя в небо пылающие возмущенные клубы дыма. Но новый итээровский состав совершенно не интересовало такое плачевное состояние печей.
***
Время пришло. Производственный «рай» перестал существовать, и на том месте, где когда-то ютились робкие металлургические надежды на плодотворное развитие предприятия, теперь зияла черная воронка отчаяния, которая каждый день засасывала эти надежды в свое черное уродливое нутро. Пульты теперь походили на приют бездомных людей.
Металлурги сидели на том, что осталось от когда-то гарцующих удобных кресел. Некоторые из них сидели на полу. Дверных ручек не было – выходили с пинка. Один обогреватель пытался согреть людей с двух пультов. У него не получалось, и люди грелись у печей, до дыр прожигая штаны и души.
Я частенько вспоминала Славика и его правдивое пророчество. «Рай» стал хуже самой адской преисподней.
– Как же так? – не унимались угнетенные металлурги. – Как же так? За что им? В цехе ведь ни фига не работает нормально. Это мы. Вот этими руками. – Металлурги трясли мозолистыми накачанными руками. – Каждую смену пытаемся поднять этот цех с колен, а он все итээровцам?
– Потому что ты для него такое же вторсырье, как и шихтовые материалы. – Я равнодушно смотрела на Игоря Федотыча, который, сморщившись от боли, сгибал и разгибал онемевшие пальцы.
Игорь Федотович замер на секунду и посмотрел на меня. Наши взгляды встретились. Тяжелые, обреченные взгляды людей, вынужденных работать под одной крышей.
– Возможно, – жестко ответил он. – Возможно, что я для него и вторсырье, но только я не имею к нему никакого отношения. Он работает по своей совести, а я – по своей. Я прихожу сюда и делаю то, что умею хорошо делать. То, что от меня зависит. Я выхожу отсюда и забываю об этом месте, потому что моя жизнь происходит не здесь, а у меня дома. С моей семьей. Мне немного нужно, Надежда. Я лишь подкопить деньжат хочу, чтобы попутешествовать под старость лет – мир посмотреть. Другую работу искать для меня нет никакого смысла, потому что возраст уже не тот. А вот почему ты до сих пор не уволишься, я не понимаю. У тебя есть диплом. Ты педагог! Ты – учитель русского языка и литературы. В стране сейчас кадровый голод по таким специалистам. И вместо того чтобы пойти работать по специальности, ты чахнешь здесь и постоянно срываешься на людях, которые ничего плохого тебе не сделали. Надежда!? Выход-то всегда рядом. Ты ничего не сможешь поменять в этом производственном мире! И смириться с ним ты тоже не сможешь! У тебя один выход!
– И где же он? Этот выход? – Меня особенно поразило то, что Федотыч говорил словами моей Веры.
– Вот он! – Игорь Федотович указал на дверь с приклеенной на скотч табличкой «Выход».
Я с удивлением посмотрела на дверь и прочитала табличку: «Выход». Я как будто впервые увидела эту дверь, всю выцветшую от времени и требующую покраски. В течение многих лет я открывала и закрывала эту дверь. Я яростно пинала ее, хлопала ею, а потом усердно протирала ее по инструкции. Выход. Там же, где вход. И так было и будет всегда.
Я вспыхнула и опрометью выскочила с пульта, чуть не вылетев в пролет. Подо мной в котле бурлила ненасытная смертоносная лава. Жгла, принуждая зажмуриться и отпрянуть. Но я не отпрянула, а наоборот, склонившись через перила, сняла респиратор и выкинула его в огонь. Слишком много принуждений! Десять производственных лет бурлили в котле воспоминаний, плавились, растворялись в нем... Десять лет непрерывной борьбы с безжалостными демонами, раздирающими душу. Я наклонилась ниже, пытаясь разглядеть среди них себя. Каска слетела с головы и упала в котел, но лава не колыхнулась даже, проглотив ее. Я чуть не полетела следом, зацепилась, но не упала. Где я в этой иерархии? Я наклонилась еще ниже. Нестерпимый жар обжигал лицо, но я не отворачивалась. Где я? Мне нужно было освободиться! Я сорвала платок с головы и бросила его туда же. Вывернула карманы и все, что в них скопилось за годы работы: злобу, отчаяние, ненависть, – все бросила в огонь. Вслед полетела рабочая куртка. «Забирай», – шептала я, задыхаясь и склоняясь все ниже. «Забирай, пожалуйста!» Лава молчала, спокойно поглощая все брошенное ей. Она как будто собиралась объявить мне долгожданную амнистию, но передумала. Адский пот, адские слезы, адские мысли градом катились вниз. Адское сердце тоже стремилось выпрыгнуть... Я теряла сознание.
– Стой! Ты что делаешь? – Я в ужасе отпрянула от перил, но сразу же горло сжали чьи-то сильные руки. Вера! Моя Вера! Седая, но здоровая держала меня за горло! – Остановись!
– Вера! Отпусти! – прохрипела я. – Ты здесь?
– Я здесь! И ты здесь! – Она отпустила гортань и взяла меня за руки. – Все остальное там! Слышишь? Там! Уходим отсюда!
***
Августовский полдень пах сырым и чистым асфальтом. Его седое солнце уже старилось, приближая осенние непролазные туманы.
Мы с моей Верой захлопнули входную дверь производственного цеха и размеренным твердым шагом пошли вперед. В моих руках лежала трудовая книжка. Моя Вера, в новом бежевом кардигане и в широкой кепке, выглядела ослепительно. Ее волосы, выбивавшиеся из-под кепки, вновь горели золотым. На ее руках, как закутанный ребенок, лежал сверток.
– Что в нем? – Я подозрительно на него косилась.
– Росток!
– Что за росток?
– С окна! Я хочу вырастить для нас с тобою новую любовь, Надежда! Без любви нам не выжить в этом мире. Никак.
Я улыбнулась, чувствуя, как еще тоненькие, слабенькие корешки от этого ростка пробивают черствые стенки моего сердца. Я сжала рукой лежащий в кармане телефон. Без любви нам не выжить. Никак. Нигде. Ни за что. Без Любви. Без Веры. Без Надежды.
Назад I