***
Все «райские» печи выплавляли марганец – сплав, отличающийся от ферросилиция и составом, и эксплуатацией, и качеством. Подручная машина плавильщиков, с помощью которой на другом заводе они рассыпали в печь добавки, корректируя технологический процесс, не ездила вокруг печи. Из створок торчали огромные скребки. И плавильщики после каждого выпуска (лётку открывали пять-шесть раз за смену) должны были руками с помощью этих скребков подгребать под электроды высыпанную с карманов шихту, эту огненную кашу, бурлящую внутри печи. Как бурлаки на Волге, только с передним приводом.
– Совсем не райская гребля! Какой-то прошлый век! – Я с сочувствием смотрела на Алексея Игнатыча, который зашел на пульт, тяжело дыша, кашляя и обливаясь потом.
Он подошел к кулеру и залпом выпил три кружки воды с такой жадностью, будто только что преодолел пустыню без единого глотка в этом пути. Затем он снял сукно, достал из кармана грязный сырой платок и стал вытирать пот. Медленно прошел к креслу и сел, откинувшись на спинку и задрав голову с закрытыми глазами.
– Да! Есть такое! Остатки былых технологий. Вот эти все подгребули, вся эта скиповая система – это самая первая технология выплавки. После лопаты, конечно, – Филимон все так же пытался шутить.
Пот градом стекал на его пухлые губы. Он снял свою бандану и вытер ей лысину, которая заблестела, как отполированное только что золото. Золотая голова.
Дверь распахнулась, и в пультовое помещение зашел молодой парень в белой каске. Насколько я успела понять, белая каска являлась символом «начальства» в этом цехе. Лицо парня сразу же с порога скривилось в наглой, небрежной ухмылке, которая искажала достаточно правильные черты лица: прямой нос, открытые голубые глаза, отчетливые скулы, ямку на подбородке. И вот только вместо губ – сжатая кривая бледно-розовая прорезь.
– Че опять творишь-то, Игнатыч? – Ни с кем не поздоровавшись, он прошел к столу и склонился над производственным журналом. – Опять у тебя анализ падает! Шлаку не можешь дать, что ли? – Молодой мужчина прыснул слюной в сторону.
– Виктор, да дали уже. Анализы-то поздно приходят! – Игнатыч резко открыл глаза и взялся обеими руками за производственный журнал.
Филимон молчал. Я смотрела на говорящего.
– Вечно у тебя проблемы какие-то, Игнатыч! Шлаку дай! А то и этот анализ прогадишь! Люба, ты спишь, что ли?
Люба сидела, вытаращив заспанные глаза на зашедшего, и молчала, крепко вцепившись в телефон.
– Да че сплю-то? Не сплю! Счас оборотку насыпят – пойду подам! – Люба встала и, пошатнувшись, прошла к кулеру.
Игнатыч так и не отпускал журнал.
– Ну че, Игнатыч? Давай, металлург! Делай че-нить! Поднимай анализ! А-то сидишь – вола мучаешь! Нах такая работа!? Мне пох! Чтоб больше ни одного брака! Филя, пошли покурим! – «Начальник» направился к выходу, не дожидаясь Филимона.
Тот поднялся с кресла и, опустив лысину, вышел за «начальником».
– Люба, а это кто был? – Я переводила возмущенный взгляд с Любы на Игнатыча. Моя нижняя губа дергалась от негодования. – Почему он позволяет себе разговаривать таким тоном с человеком, который старше его на порядок?
– А? Это? – Игнатыч грустно улыбнулся. – Это – старший мастер цеха. Витек Аниськин. Акула металлургии!
– Старшш... Кто? – Я опешила от такой новости. – Это – старший мастер цеха?
– Да! Что, Надь? Впечатлил тебя старший мастер? – Алексей Игнатович с грустной улыбкой направил свой «окуляр» на меня. – Они любят впечатлять!
– Скорее, разочаровал. – Я сложила такой же окуляр, как у Игнатыча, приподнялась над пультом и направила окуляр в окно. – За бортом нет ни одной акулы. – Я подмигнула Алексею Игнатовичу.
Мне так хотелось извиниться перед ним за старшего мастера. Я чувствовала себя неловко.
Алексей Игнатович, закрыв глаза, продолжал улыбаться.
– Да свояки это! Свора Побрейкина, которую он с привез с собой! – Люба с нескрываемым раздражением надела каску. – Понаехали! Пойду, Игнатыч! Оборотку закину!
– Иди! – Игнатыч устало кивнул Любе.
В дверях Люба практически наскочила на начальника цеха. Ей пришлось сдать два шага назад, чтобы он смог пройти на пульт.
– Как дела, Алексей Игнатович?
Начальник цеха деловито склонил голову над производственным журналом.
– Да нормально, Леш! Анализ упал немного. Витек разнервничался.
– Меры приняли?
– Конечно, Алексей! Триста килограммов шлака в центр кинули. Я думаю, что хватит. Должен подняться! Я думаю! – Игнатыч взял в руки авторучку и стал выкручивать колпачок.
– Алексей Игнатович! А вы сюда не думать приходите, а работать! – Начальник цеха выпрямился, и его подбородок полез куда-то к самому потолку. – Думать – это наша привилегия. – Алексей Алексеевич пальцем правой руки указал на свою белую каску. Он улыбался. Очевидно было, что он очень доволен своим блестящим остроумием.
Алексей Игнатович промолчал.
Глава 3
Когда ты лежишь на зеленой густой траве и смотришь в совершенно чистое небо без облачных вкраплений, то тебе все кажется другим. Это не небо протянуло над тобой свою надутую воздушную бесконечность, а ты над ним протягиваешь минутную недосягаемость даже для самого себя. Сейчас ты можешь встать и пойти по небу или зайти в облако, как в электричку, и спокойно прокатиться в нем. И ничего не перевернется. Ничего не упадет на твою голову. И ты не упадешь, потому что недосягаем. Даже для самого себя. И этот парящий путь станет твоей самой главной дорогой. Ты недосягаем. Ты поднимаешь голову и видишь над головой разноцветный круглый шар. И он тоже недосягаем. Чем он может быть, этот шар? Он может быть твоей прошлой землей, по которой ты бродил или бредил, но так ничего и не смог обрести? А сейчас ты обрел. Целую небесную электричку.
– Ммм... Вкуснотища! – лицо Андрея покрылось пятнами от яркого солнца и выпитого вина. Двумя пальцами он держал очищенную креветку и облизывал губы. – Тебе добавить винца? Прикольное вино! Недешевое!
Я лежала на траве и жевала прошлогоднюю соломинку.
– Добавь! – Я протянула опустошенный пластиковый стаканчик и посмотрела на сверкавший на солнце обыкновенный винный пузырь. Солнечный свет обладает уникальной золотой силой. Он касается наших глаз, и мы закрываем их. Мы слепнем от него, будучи зрячими. Мне кажется, что уж лучше прозреть во тьме, чем ослепнуть от света. – Ты так это сказал, будто твоя цена тоже поднялась. Вместе с ценником на вино.
– Ну что ты собираешь? – Андрей протянул мне наполненный стакан.
– Я размышляю, Андрей!
Мне не хотелось спорить. Андрей недавно перевелся в другую бригаду, и теперь наши выходные совпадали.
Иногда мы прогуливались с Лизкой до Ленивого моста, за которым зеленой лентой растянулась красивое поле. Мы стелили плед, жарили мясо и пили вино. Мы с Андреем в обоюдном молчании решили дать нашим отношениям второй шанс, потому что еще совсем недавно эти отношения иссякали, таяли, как тает октябрьский снег, оставляя после себя лишь липкую черную слякоть.
Мы сидели за одним столом как незнакомые люди. Мы могли не разговаривать по три дня. Нет. Мы не скандалили. Не выясняли, кто прав, а кто нет, но в нашей постели незаметно появилось второе одеяло, и я не стала сопротивляться этому вторжению. Спали-то мы все-таки вместе. И, вопреки всей истории взаимоотношений мужчины и женщины, я видела в этом некоторую, такую постылую для себя, стабильность.
В моей жизни как будто существовал условный режим: я знала, куда мне идти после работы, кто примерно мой человек, где он и чем он занят. У нас даже были планы на совместную жизнь, которые мы обсудили давным-давно. Были общие памятные моменты, которыми я неизменно дорожила, собирая их в небольшой кисейный мешок. Такой мешок прошлолетних маленьких радостей. Этот мешок мог стать в дальнейшем контрольной петлей-удавкой на моей шее. Иногда, уже гораздо реже, я снимала его, открывала, перебирала то лучшее, что в нем еще можно было найти. Что-то подшивала, подклеивала и все равно не могла придать первоначальный вид. Воспоминания стирались. Ничем не подпитываемые, они остывали, выдыхались. Мы как будто поставили на паузу нашу совместную жизнь и так и застыли. Мы как будто выжидали определенный этап. Выдерживали его. И выдержали?
Я перевернулась на бок и, закрыв лицо ладонью, наблюдала, как Андрей тщательно пережевывает креветочное мясо, жмурясь то ли от солнца, то ли от удовольствия. Скоро он и меня пережует. И проглотит. Как мясо. Может быть, это его хобби? Пережевыватель?
– Ты хотел бы стать креветкой? – Я убрала ладонь от лица и прищурилась, прекрасно зная реакцию Андрея на свой вопрос.
– Ты ууаа, что ли? – Андрей поперхнулся креветкой, и она вылетела у него изо рта вместе с принятой дозой вина. – Нет, конечно. Я не хотел бы быть никакой земноводной тварью, кроме как человеком.
– А я бы хотела. – Я снова перевернулась на спину и закрыла глаза. – Я бы хотела стать вот этим полем. Вот этим плодородным красивым полем. Чтобы стать приютом для всех счастливых отдыхающих пар. Чтобы мою сочную траву колыхал ветер. Чтобы в моих деревьях вили гнезда птицы. И пели. И бегали зайцы. И...
– Надь, хватит, а? Хватит уже твоих безумных фантазий! – Андрей встал и резко засобирался. – Пошли домой! Уже поздно, поле!
Моя Вера лежала со мной рядом и так же, как я, жевала сухую соломинку. В последнее время она практически со мной не разговаривала. В ее рыжих волосах солнце обретало бесподобный оттенок, словно на ее голове пылал вселенский пожар. Она развернула ко мне бледное с темными кругами лицо, все покрытое слезами, и погладила меня по голове: «И когда же ты только поймешь, Надежда?»
– Пойму что? Вера?
Вера склонила голову на руки и уже рыдала навзрыд: «Поймешь то, что нужно понять быстрее всего. Что и так понятно».
Я встала и пошла домой. Одна. Андрей ушел далеко вперед.
Выдержали?
***
Рабочая атмосфера в цехе складывалась весьма благоприятно. Каждый пульт представлял собой отдельное обособленное звено со своим практически неизменным штатом.
При ярой поддержке Филимона я быстро и органично влилась в этот штат, прониклась доверием к Любе и Алексею Игнатовичу. Первое время где-то внутри и возникала тревожная неловкость от количества незнакомых людей, постоянно снующих туда-сюда. В «аду» дозировочное отделение походило на пыльную пустыню, в которую редко кто заходил. Целую смену можно было не встретить ни единой души. И меня это рабочее одиночество устраивало тем, что в свободное время я могла позволить себе почитать книгу или, вытянув ноги на соседнюю лавку, поразмышлять о жизни, заполняя окружающую механическую пустоту своими мыслями.
В «раю» ты ни секунду не был одинок. На пульт постоянно кто-нибудь заходил. Старший мастер, которого я всячески пыталась избежать, потому что никак не могла избавиться от первого неприятного впечатления. Начальник смены – Сергей Петрович, который своим спонтанным, но корректным юмором очень мне импонировал. Колёк, который всегда молчал. Начальник цеха, которому я перестала улыбаться. Сам Побрейкин, который всегда заходил на пульт с утра. В основном так же молча, как Колёк. Начальник технического отдела, который всегда ходил за Побрейкиным. Они достаточно карикатурно смотрелись вместе. Представительный Побрейкин и бледный, худой, длинный, как фонарный столб, Шишечкин. Заходил, непонятно зачем, и главный инженер цеха. И еще какие-то инженеры. Много инженеров. И всех их интересовало одно: количество металла, выплавляемого печью.
Однажды на пульт печи прибыла целая делегация в белых касках во главе с Алексеем Алексеевичем Ивановым.
Я, тихонько толкнув Филимона под локоть, спросила у него шепотом:
– Филя, кто все эти люди?
– Сегодня четверг. Это служба охраны труда. У них по четвергам обход.
Только один человек из этой охранной колонны, как шнырь, сновал по углам: проверял наличие аптечки, исправность огнетушителя, ведение технического журнала, наличие ключ-бирок (специальные ключи, запускающие в работу производственный агрегат, оборудованный замком-выключателем). Алексей Алексеевич увлеченно сновал за ним. Другие пятеро столпились в середине пульта и разговаривали о критическом уровне прошлогодней инфляции. Разговаривали громко и весело.
– Филя! Их же целых шесть человек! – Видимо, я так же, как они – громко шепнула эту фразу своему коллеге, что группа людей разом замолчала, и теперь они все напряженно смотрели мне в спину.
Алексей Алексеевич обернулся и снова пустил в меня визуальную молнию.
– Все в норме, – констатировал главный «начальник» по углам, небрежно выровняв козырек белой каски. – Пошли на другую печь.
Алексей Алексеевич удовлетворенно развернулся на сто восемьдесят градусов и пошел к двери. Вся эта группа людей покинула пульт.
– Зачем их столько? Больше, чем нас? – Я удивленно смотрела на Алексея Игнатовича.
– А ты, Надежда, троих за одного считай, – Игнатыч рассмеялся. – Здесь у них только двойные комплекты в начальники принимают.
***
Другой случай, произошедший сменой позже, поверг меня в крайнее изумление. Я смело предполагала, что в металлургической индустрии изумляться мне больше не придется. И глубоко заблуждалась в этом своем предположении.
Во время выпуска я практически всегда оставалась на пульте в одиночестве (иногда с вечно дремлющей Любой), потому что выпуск металла был крайне важной задачей для полноценной работы печи. Плавильщики выходили из пультового помещения, чтобы обслуживать печь, открывать лётку, выпускать этот самый металл. После каждого выпуска, когда наплавленный металл уже сливался в ковш и печь пустела, плавильщикам нужно было снова ее подгребать, высыпать карманы, загружать карманы и снова плавить металл на следующий выпуск.
На очередной выпуск на пульт печи зашли начальник цеха и начальник технического отдела: Алексей Алексеевич Иванов и Андрей Олегович Шишечкин. Я не знаю, что побудило их составить мне компанию, но, удобно расположившись в пустых креслах, потому что плавильщики спустились на выпуск, они весело вспоминали свои студенческие практики.
И был в этих воспоминаниях один общий момент, от которого оба начальника содрогались с отвратительным ужасом и восхваляли прогресс как спасение всего человечества.
На практике оба начальника вынуждены были собирать метлы. Такого рода деятельность до сих пор практиковалась на «Кузнице металлов», и каждый металлург мог легко и просто собрать для себя инструмент для уборки рабочего места. Метла собирались из прутьев, поставляемых в цех. И не было в этой работе – изготовлении метлы – ничего сложного и отвратительного, наоборот, собственноручно сделанная размоченная метла, в отличие от готовой пластиковой метлы, была очень легкой и удобной для работы. И металлурги никогда не разговаривали о такой пустяковой производственной детали. Хотя разговаривали о многом: о гранулометрическом составе шихтовых материалов, о влиянии влажности на технологический процесс выплавки, о работе колошника печи, о добавках, подкинутых в печь, о качестве специальной одежды – обо всем, кроме изготовления метлы.
Меня удивила тема, выбранная этими молодыми специалистами, которые в данный момент больше походили на студентов, собирающих метлы по принуждению. А ведь именно на них возлагались металлургические надежды на плодотворное развитие предприятия.
Предупреждающий сигнал печи о произошедшей аварии ревет на весь цех, раздирая барабанные перепонки. Через две секунды печь отключается, а сигнал так и продолжает орать, пока его не отключишь.
Я выключила сигнал и развернулась к двум мужчинам, находившимся рядом. Оба соскочили с кресел и вцепились взглядом в экран печи.
Андрей Олегович разбежался к двери, но, видимо, одумался и вернулся на исходную позицию; повернувшись, передумал и снова побежал к двери, и вновь вернулся. Как теннисный мяч, отлетавший от ракетки, он бегал туда-сюда по пультовому помещению.
– Авария, – я констатировала факт, который не требовал констатации.
Печь перестала работать, о чем свидетельствовала сигнальная лампа, поменявшая свой рабочий свет: красный на зеленый.
– Я вижу! Где плавильщик? – Алексей Алексеевич испуганно вытаращил круглые глаза.
– Колошник обрабатывает. – Я кивнула в сторону печи. – Выпуск же прошел. Что мне сделать? – Я вопросительно смотрела на мужчин, которые, в свою очередь, вопросительно смотрели друг на друга.
Андрей Олегович менял цвет лица, как хамелеон. Оно серело на глазах, приобретая оттенок покрашенного серой краской шкафа, стоящего сзади него. Его глаза пустились в спринтерский забег.
– Печь-то включать нужно! Давайте включим? – предлагая элементарное действие для металлурга, я и предположить не могла, что два специально подготовленных человека не умеют включать печь.
– Где плавильщик?
Может быть, мне показалось, но вопрос из груди начальника цеха вырвался как плаксивый вопль.
– Кто должен включать печь? Мы? – Андрей Олегович бестолково схватился за мышку и машинально начал переключать страницы на экране.
– Что случилось? – Алексей Игнатович, запыхавшись, забежал на пульт.
Жар от его сукна чувствовался на расстояние. Ватчегой он попытался вытереть с лица потную реку, которая заливала его и так слеповатые глаза.
– Почему вы отсутствуете на пульте? Почему вас нет на вашем рабочем месте?
– Мое рабочее место не только на пульте. Я на выпуск спускался, потом печь засыпали с Филей. Алексей, что случилось-то? – Алексей Игнатович пытался смотреть на начальника цеха, но ресницы старого металлурга полностью обложили капли пота, и он вынужденно жмурился, пытаясь их стряхнуть.
– Авария случилась! Вот что случилось! А вы отсутствуете! Простой получается! Из-за вашей халатности! Я обязательно проанализирую ваши действия и бездействия. Сообщите диспетчеру об аварии.
После скрупулезного анализа произошедшей аварии бригадир печи лишился двадцати пяти процентов месячной премии.
***
– Но как так? – Я сокрушенно кивала головой. – Как так, Алексей Игнатович?
Закончив загружать карманы, я села возле Алексея Игнатовича и рассматривала вместе с ним его расчетную квитанцию о заработной плате. За стеклом работала печь, издавая постоянный вибрирующий гул, как будто миллионный пчелиный рой гудел тебе в ухо.
– Вы же могли оспорить факт наказания!
– Алексей Алексеевич любит наказывать! Таким образом он реализует какие-то свои амбиции, видимо. – Алексей Игнатович задвинул очки на лоб, аккуратно свернул квиток и положил его в карман рубашки. – Ничего страшного. Минус три тысячи.
Я жалела этого старого закаленного металлурга, который всячески, из последних сил, старался работать, потому что, выйдя на пенсию, приобрел себе машину в кредит. Ту, о которой мечтал всю жизнь. И еще это упрямое, гнетущее чувство, когда ты уже понимаешь, что первое впечатление от встречи с человеком оказалось ложным. Что этот красиво завернутый фант содержит в себе горькую, ядовитую начинку, и твоя пищеварительная система пострадает от такого деликатеса. Ты вся пострадаешь. Тебя всегда будет тошнить от этого фанта. И ты это понимаешь. Но понять вовсе не значит принять это как данность. Между этими категориями для меня существовала огромная незыблемая дыра.
– Им не нужно ничего делать! В это ваше время нужно не делать, а иметь связи. В жизни наших начальников все заранее предопределено. И технологию рабочего процесса знать в этом случае необязательно. Надя! Они не просто не умеют работать – они даже не пытаются вникнуть в производственный процесс, потому что у них надежный и крепкий щит за плечами. Они ни работать не умеют, ни думать – зато они умеют придумывать тупиковые ситуации. Как вы их там называете? Квесты? Реши задачку? – Алексей Игнатович горько усмехнулся. – А вот нас в свое время и думать научили, и работать. Только сейчас это невостребованные навыки.
Я слушала Алексея Игнатовича и хотела что-то сделать: обнять этого седого плавильщика, успокоить его, погладить по голове, сказать, что когда-нибудь все изменится, убедить его в этом. Но для того, чтобы убедить человека в своей правде, нужны веские фактические основания. А еще нужна уверенность в собственной правде.
Моя Вера, в серой рабочей куртке, в серой шапке, в серой каске, в серых перчатках, сидела рядом и смотрела на меня в упор. Лицо ее тоже посерело.
– Так сделай же что-нибудь! – она вопила. – Сделай что-нибудь!
Она вопила. И этот ее вопль показался мне изношенным, залатанным и слабым, как солдатская шинель, прошедшая с солдатом целую войну.
Мои глаза снова наполнились бессильной слезливой злобой.
– Что? – Я не вопила.
Я молчала.
Глава 4
– Квартиру надо брать. – Андрей вертел в руках мою расчетную квитанцию. Потом он засунул указательный палец в нос и, видимо, зацепился им за мозговой отсек.
– Надо.
Сидя на подоконнике, я наблюдала, как с городских улиц исчезает лето. Оно просто берет и скрывается за этим подоконником, за съежившейся листвой, за назойливыми дождями, за осенними зонтиками. Оно исчезает бесследно, оставляя лишь пару зеленых воспоминаний, пахнущих солнцем. Хорошо неграм! У них всегда лето.
– Меня в другую бригаду переводят. Через две смены.
– Ну и что, что переводят? Не увольняют же! – Андрей бросил мой квиток на подоконник. – Зарплата у тебя в два раза выше, чем на том заводе была. Надо брать ипотеку.
– Я не хочу в другую бригаду. Там «свояки» работают в основном. Отзывы о них нелестные. Да и привыкла в этой уже работать.
– Боишься без Филимошки остаться? – Лицо Андрея насмешливо искривилось. Палец выпал из носа.
– При чем здесь Филимон? – Я попыталась сымитировать удивление, но не сосредоточилась. Ничего не вышло. Да и любая имитация – это, прежде всего, фальшь.
– Да при том. – Андрей встал со стола и сплюнул в раковину. – Ты думаешь, что я не вижу, как ты старательно малюешься на работу. Прям как на праздник. На «Кузницу» так не выпендривалась!
– Ты видишь? – я тоже усмехнулась и замолчала. Андрей был прав.
– Вижу! Да! Вижу! Да и коллеги бывшие там работают! – Андрей внимательно посмотрел на меня и замолчал.
Где-то внутри меня назревал нарыв или прорыв. Так зарождается чирей. Сложный. С пятью стержнями. Его зарождение ты сразу чувствуешь, потому что он начинает зудить, но воспалительный процесс пока происходит под кожей. Его скрывает эпидермис. Его пока нет. Но он обязательно вылезет и прорвется, выплеснув всю скопившуюся гниль наружу.
Я смотрела на Андрея. На его ноздри. Круглые, как маленькие бублики. Не такие, какие мне нравились. Его ноздри надувались от досады, и всё. И существовали в таком положении некоторое время. Никакого трепета. Никакой свободы. Мне же нравились ноздри дерзкие, трепещущие, страстно вздрагивающие от негодования. Как у молодых жеребцов, когда их безуспешно пытаются заарканить.
Андрей как будто ревновал меня, несильно и неубедительно. Я продолжала смотреть на его ноздри, которые не выдавали никакой сокрушительной ревности. Потому что настоящая ревность – она ведь как зависть: чернее квадрата Малевича, глубже Марианского желоба, опаснее серой акулы. Внезапная, как тайфун, и такая же непредсказуемая – она сносит и разрушает все. Однако Андрей вел себя спокойно. Он просто надувал ноздри. Да и жили мы так же, как жили всегда. Мы не стали семьей, мы не смогли стать даже друзьями, но считались парой на этой земле по заданному кем-то шаблону «Каждой твари по паре». Мы выполнили это условие – стали парными тварями, и я успокоилась.
– Андрей, давай не будем торопить события. Квартирный вопрос важен для меня. И мы обязательно к нему вернемся.
– Когда? – Ноздри у Андрея вернулись в исходное положение.
– После Нового года! В следующем году!
Я опять отложила все до греческих календ. Мысли, действия, свои внутренние и внешние реформы. Кто-то в эту минуту положил деньги в банк. А я опять отложила жизнь.
– Как хочешь. – Андрей сомнительно покачал головой.
***
Человеческая фантазия – это одно из самых злостных погружений в темную невозвратную дыру. Самый злостный подарок судьбы. Самый скоропостижный побег от реальности. Это утопия, у которой нет никакого «анти», нет никакого противовеса, потому что если ты умудрился родиться фантазером, то это навсегда с тобой.
Мне предстояла встреча с новой бригадой. И я, как обычно, представляла себе эту встречу, раздавая всем воображаемым незнакомцам приятные мне реплики.
– Что ухмыляешься? – Я испуганно покосилась на свою Веру, серую и сморщенную. Она-то знала обо всех моих фантазиях. – Повернись, пожалуйста. – Я очень хотела увидеть ее глаза.
Мы сидели на стульях второго ряда в помещении для сменно-встречных собраний.
Вера щелкала семечки и сплевывала кожуру в кулек, сделанный из обрывка профсоюзной газеты, которую я попыталась прочесть, но не смогла. Приторный, примитивный, фальшивый слог царапал кожу, сердце, мысли. От газеты пахло дешевым и циничным пафосом.
Из этой же газеты Вера сделала себе еще и пилотку и нацепила ее на голову вместо каски.
– Что? – Вера повернулась ко мне.
Когда-то синие глаза изменились. Они посерели. Капилляры полопались и залили белки глаз кровью. Они слезились. У моей Веры теперь стали воспаленные глаза. Больные глаза.
– Ты еще видишь? Вера? – Я схватила ее пилотку и скомкала в руках.
– Вижу плохо. Но чувствую все так же хорошо. – Она сплюнула в кулек.
– Почему ты до сих пор со мной? Не бросаешь меня, как делала это раньше. – Я продолжала комкать пилотку.
– Не знаю. Наверное, потому что я все-таки русская Вера. Твоя Вера. А это что-то типа проклятья, данного мне на века. Если я тебя покину при сложившихся обстоятельствах, то ты умрешь. И я умру! Нам нельзя друг без друга, – Вера взяла мою руку и сжала ее так, что хрустнули костяшки пальцев.
– Умереть ты и со мной можешь. Во мне. – Мне стало жутко от мысли, что такой день, когда моя Вера умрет, не выдержав моего гнета, действительно может наступить.
Я посмотрела на ее руку, лежащую в моей. Слишком худая. Как у человека, склонного к анорексии. Моей Вере грозило истощение. Я это чувствовала, но как вернуть ей жизненный тонус, пока не знала.
– Ты же не позволишь мне умереть? Надежда? Я в тебя верю.
***
Михаил Антонович, начальник смены, резко закрыл журнал производственных заданий. Как будто выстрелил. В яблочко.
Пятиминутку он проводил с Аниськиным. Тот, развалившись на стуле, смотрел в потолок и жевал жвачку, медленно, задействуя для этого процесса весь свой рот. Он как будто существовал где-то вне этого времени. Он походил на наркозависимого подростка. Помощник начальника отсутствовал.
– Че сидишь? Привет! – Михаил Антонович кивнул и улыбнулся мне так, как будто во рту у него стоял механизм, сдерживающий размер его улыбки, стягивающий, как бы контролирующий ее величину. Чтобы не во весь рот, а слегка улыбаться. Вынужденно. По сценарию. Такой «средний» мужчина: не молодой и не старый; не красивый и не страшный; не худой и не толстый – средний.
Аниськин посмотрел на меня стеклянными глазами и надул из жвачки шар, который лопнул и размазался по его губам. Старший мастер, почесав лоб, закрыл глаза.
– Здравствуйте! Я – дозировщица. На какую мне печь? – Я не улыбалась, а сосредоточенно ждала ответа, теребя пальцами ручку от пакета.
– На четвертую иди! Не седня-завтра ее включать должны. Там и будешь работать! На ферросилиции. Ты же профи по феррикам.
Я молча встала и пошла на четвертую печь. Профи... Дорогу я теперь знала.
***
– Привет! Я – Славик Мурашев! В Бога верю! – Крепкий парень в подтяжках, оседлав стул, как лихого коня, рисовал что-то на своей рабочей верхонке.
Я даже дверь закрыть не успела – только-только подняла ногу, чтобы шагнуть на первую ступеньку.
– Здравствуйте! Похвально! – Моя нога повисла в воздухе.
– А ты во что веришь?
– В-в-в... – Я растерялась и замерла на ступеньке, совершенно забыв обо всех своих верованиях.
– Мы с Толей пока вдвоем здесь работаем. Он – бригадир. Я – помощник. Печь на следующей неделе должны включить. Да ты проходи! Не стесняйся! Вон стул! Посиди! – Слава указал верхонкой на стул.
Кресло на этом пульте стояло одно; стульев – четыре.
Я прошла к столу и поставила на него свой пакет. Затем повертела головой в разные стороны, хотя и знала уже о том, что все пульты в цехе практически одинаковые. Кроме второй печи. Вторую печь пока еще не коснулась модернизация.
– Тоже с «ада»? – Славик не взглянул на меня.
Он усердно продолжал что-то рисовать на своей верхонке.
– С какого «ада»? С «Кузницы металлов», что ли?
– Ага. – Славик оторвался от работы и важно посмотрел на меня.
Не мигая. Прозрачными голубыми глазами.
– Да. Оттуда.
Я подошла к Славику поближе, желая посмотреть на его рисунок. Славик рисовал крест. Он старательно тушевал синей ручкой... распятье.
– Ты рисуешь крест? – Я удивленно смотрела на Славика.
Его подтяжки лежали на светлой хлопчатобумажной кофте. На груди висела серебряная иконка. Замызганная шапка в полоску с завернутыми краями повисла на макушке.
– Да.
– Но зачем? Зачем крест? Крест же должен быть внутри? Возле сердца. Как и Вера. – Я машинально схватилась за левую сторону груди.
– Я так от нечестивых защищаюсь!
– Как?
– Как боксер на ринге. – Славик положил недоделанную работу на колено и руками закрыл лицо. Действительно, как боксер. – А сверху верхонок – крест, как оберег, понимаешь? Я еще молитвы читаю.
– И много их здесь? Нечестивых? – Открыв рот, я изумленно смотрела на Славика, представляя себе, как он, в суконных несгибаемых штанах, встает в защитную стойку, закрывая лицо и перебирая молитвы. А вокруг него кружат нечестивые и не могут его достать, потому что у него на верхонках нацарапан чернильный оберег.
– Да полным-полно.
– И помог... – я не успела задать вопрос, потому что на пульт зашел мужчина в черной рабочей одежде.
Весь черный. Черная каска. Черные густые брови. Черные глаза. Только улыбка белая, светлая, как полнолуние.
– О-о! Приятное пополнение?! Здравствуйте-здравствуйте! Как зовут? – Он добродушно и приветливо улыбался. Его лицо искрилось от нескрываемой радости. Черные глаза блестели.
– Здравствуйте, – я тоже улыбнулась и рискнула предположить. – Анатолий? Бригадир?
– Да! Я самый! Слава ввел вас в курс дела, да? – Анатолий подошел к чайному столу.
На всех печах каждый из трех столов имел свое четкое назначение: первый стол – трапезный, заставленный в основном столовыми приборами: кружками, ложками и печеньем для перекусов. Этот стол для любой комиссии, которая приходила на экскурсию (новый цех привлекает любопытную общественность, тем более опасный и вредный), всегда должен был оставаться пустым.
Такой антуражный маневр, который в этом цехе только приветствовался. Выражение «пустить пыль в глаза» приобретало противоположный смысл. Цеховая поверхность всегда должна была оставаться чистой. Без пыли. Пыль, ежесекундно прибывающую в цех, тщательно заметали в углы. И совершенно не важным оставалось то, что цеховое нутро изначально подверглось разложению.
Второй стол предназначался для производственного журнала – «деловой» стол, с телефоном и внутрицеховым рупором, который редко работал. И третий стол – для всего остального.
Дверь скрипнула, и на пульт заскочил мужчина, походивший на отважного дикаря. Его драная нательная кофта торчала из суконных штанов, как будто он только что сбежал с грандиозного сражения. Кожаный пояс украшали отвертки разных размеров – как трофеи прославленного воина. На замаранном лице блестели зубы. Он щурился от света диодных ламп как крот.
– Толь, я краны с коллектора скрутил пока. На третью надо. Там сорвало, а запасные только завтра на склад приедут. И вибропитатель с третьего дозатора снял. – Он перчаткой пытался хоть как-то избавиться от назойливого пота.
– Скрутил так скрутил. Снял так снял. – Толя пожал плечами. – Мне-то что сообщаешь? Ты главному инженеру сообщи, что запасных частей в цехе не хватает.
– Ты думаешь, он не знает, как у нас дела обстоят? Все всё знают, что на заплатках работаем, да на скрутках, да на скотче.
Все «райские» печи выплавляли марганец – сплав, отличающийся от ферросилиция и составом, и эксплуатацией, и качеством. Подручная машина плавильщиков, с помощью которой на другом заводе они рассыпали в печь добавки, корректируя технологический процесс, не ездила вокруг печи. Из створок торчали огромные скребки. И плавильщики после каждого выпуска (лётку открывали пять-шесть раз за смену) должны были руками с помощью этих скребков подгребать под электроды высыпанную с карманов шихту, эту огненную кашу, бурлящую внутри печи. Как бурлаки на Волге, только с передним приводом.
– Совсем не райская гребля! Какой-то прошлый век! – Я с сочувствием смотрела на Алексея Игнатыча, который зашел на пульт, тяжело дыша, кашляя и обливаясь потом.
Он подошел к кулеру и залпом выпил три кружки воды с такой жадностью, будто только что преодолел пустыню без единого глотка в этом пути. Затем он снял сукно, достал из кармана грязный сырой платок и стал вытирать пот. Медленно прошел к креслу и сел, откинувшись на спинку и задрав голову с закрытыми глазами.
– Да! Есть такое! Остатки былых технологий. Вот эти все подгребули, вся эта скиповая система – это самая первая технология выплавки. После лопаты, конечно, – Филимон все так же пытался шутить.
Пот градом стекал на его пухлые губы. Он снял свою бандану и вытер ей лысину, которая заблестела, как отполированное только что золото. Золотая голова.
Дверь распахнулась, и в пультовое помещение зашел молодой парень в белой каске. Насколько я успела понять, белая каска являлась символом «начальства» в этом цехе. Лицо парня сразу же с порога скривилось в наглой, небрежной ухмылке, которая искажала достаточно правильные черты лица: прямой нос, открытые голубые глаза, отчетливые скулы, ямку на подбородке. И вот только вместо губ – сжатая кривая бледно-розовая прорезь.
– Че опять творишь-то, Игнатыч? – Ни с кем не поздоровавшись, он прошел к столу и склонился над производственным журналом. – Опять у тебя анализ падает! Шлаку не можешь дать, что ли? – Молодой мужчина прыснул слюной в сторону.
– Виктор, да дали уже. Анализы-то поздно приходят! – Игнатыч резко открыл глаза и взялся обеими руками за производственный журнал.
Филимон молчал. Я смотрела на говорящего.
– Вечно у тебя проблемы какие-то, Игнатыч! Шлаку дай! А то и этот анализ прогадишь! Люба, ты спишь, что ли?
Люба сидела, вытаращив заспанные глаза на зашедшего, и молчала, крепко вцепившись в телефон.
– Да че сплю-то? Не сплю! Счас оборотку насыпят – пойду подам! – Люба встала и, пошатнувшись, прошла к кулеру.
Игнатыч так и не отпускал журнал.
– Ну че, Игнатыч? Давай, металлург! Делай че-нить! Поднимай анализ! А-то сидишь – вола мучаешь! Нах такая работа!? Мне пох! Чтоб больше ни одного брака! Филя, пошли покурим! – «Начальник» направился к выходу, не дожидаясь Филимона.
Тот поднялся с кресла и, опустив лысину, вышел за «начальником».
– Люба, а это кто был? – Я переводила возмущенный взгляд с Любы на Игнатыча. Моя нижняя губа дергалась от негодования. – Почему он позволяет себе разговаривать таким тоном с человеком, который старше его на порядок?
– А? Это? – Игнатыч грустно улыбнулся. – Это – старший мастер цеха. Витек Аниськин. Акула металлургии!
– Старшш... Кто? – Я опешила от такой новости. – Это – старший мастер цеха?
– Да! Что, Надь? Впечатлил тебя старший мастер? – Алексей Игнатович с грустной улыбкой направил свой «окуляр» на меня. – Они любят впечатлять!
– Скорее, разочаровал. – Я сложила такой же окуляр, как у Игнатыча, приподнялась над пультом и направила окуляр в окно. – За бортом нет ни одной акулы. – Я подмигнула Алексею Игнатовичу.
Мне так хотелось извиниться перед ним за старшего мастера. Я чувствовала себя неловко.
Алексей Игнатович, закрыв глаза, продолжал улыбаться.
– Да свояки это! Свора Побрейкина, которую он с привез с собой! – Люба с нескрываемым раздражением надела каску. – Понаехали! Пойду, Игнатыч! Оборотку закину!
– Иди! – Игнатыч устало кивнул Любе.
В дверях Люба практически наскочила на начальника цеха. Ей пришлось сдать два шага назад, чтобы он смог пройти на пульт.
– Как дела, Алексей Игнатович?
Начальник цеха деловито склонил голову над производственным журналом.
– Да нормально, Леш! Анализ упал немного. Витек разнервничался.
– Меры приняли?
– Конечно, Алексей! Триста килограммов шлака в центр кинули. Я думаю, что хватит. Должен подняться! Я думаю! – Игнатыч взял в руки авторучку и стал выкручивать колпачок.
– Алексей Игнатович! А вы сюда не думать приходите, а работать! – Начальник цеха выпрямился, и его подбородок полез куда-то к самому потолку. – Думать – это наша привилегия. – Алексей Алексеевич пальцем правой руки указал на свою белую каску. Он улыбался. Очевидно было, что он очень доволен своим блестящим остроумием.
Алексей Игнатович промолчал.
Глава 3
Когда ты лежишь на зеленой густой траве и смотришь в совершенно чистое небо без облачных вкраплений, то тебе все кажется другим. Это не небо протянуло над тобой свою надутую воздушную бесконечность, а ты над ним протягиваешь минутную недосягаемость даже для самого себя. Сейчас ты можешь встать и пойти по небу или зайти в облако, как в электричку, и спокойно прокатиться в нем. И ничего не перевернется. Ничего не упадет на твою голову. И ты не упадешь, потому что недосягаем. Даже для самого себя. И этот парящий путь станет твоей самой главной дорогой. Ты недосягаем. Ты поднимаешь голову и видишь над головой разноцветный круглый шар. И он тоже недосягаем. Чем он может быть, этот шар? Он может быть твоей прошлой землей, по которой ты бродил или бредил, но так ничего и не смог обрести? А сейчас ты обрел. Целую небесную электричку.
– Ммм... Вкуснотища! – лицо Андрея покрылось пятнами от яркого солнца и выпитого вина. Двумя пальцами он держал очищенную креветку и облизывал губы. – Тебе добавить винца? Прикольное вино! Недешевое!
Я лежала на траве и жевала прошлогоднюю соломинку.
– Добавь! – Я протянула опустошенный пластиковый стаканчик и посмотрела на сверкавший на солнце обыкновенный винный пузырь. Солнечный свет обладает уникальной золотой силой. Он касается наших глаз, и мы закрываем их. Мы слепнем от него, будучи зрячими. Мне кажется, что уж лучше прозреть во тьме, чем ослепнуть от света. – Ты так это сказал, будто твоя цена тоже поднялась. Вместе с ценником на вино.
– Ну что ты собираешь? – Андрей протянул мне наполненный стакан.
– Я размышляю, Андрей!
Мне не хотелось спорить. Андрей недавно перевелся в другую бригаду, и теперь наши выходные совпадали.
Иногда мы прогуливались с Лизкой до Ленивого моста, за которым зеленой лентой растянулась красивое поле. Мы стелили плед, жарили мясо и пили вино. Мы с Андреем в обоюдном молчании решили дать нашим отношениям второй шанс, потому что еще совсем недавно эти отношения иссякали, таяли, как тает октябрьский снег, оставляя после себя лишь липкую черную слякоть.
Мы сидели за одним столом как незнакомые люди. Мы могли не разговаривать по три дня. Нет. Мы не скандалили. Не выясняли, кто прав, а кто нет, но в нашей постели незаметно появилось второе одеяло, и я не стала сопротивляться этому вторжению. Спали-то мы все-таки вместе. И, вопреки всей истории взаимоотношений мужчины и женщины, я видела в этом некоторую, такую постылую для себя, стабильность.
В моей жизни как будто существовал условный режим: я знала, куда мне идти после работы, кто примерно мой человек, где он и чем он занят. У нас даже были планы на совместную жизнь, которые мы обсудили давным-давно. Были общие памятные моменты, которыми я неизменно дорожила, собирая их в небольшой кисейный мешок. Такой мешок прошлолетних маленьких радостей. Этот мешок мог стать в дальнейшем контрольной петлей-удавкой на моей шее. Иногда, уже гораздо реже, я снимала его, открывала, перебирала то лучшее, что в нем еще можно было найти. Что-то подшивала, подклеивала и все равно не могла придать первоначальный вид. Воспоминания стирались. Ничем не подпитываемые, они остывали, выдыхались. Мы как будто поставили на паузу нашу совместную жизнь и так и застыли. Мы как будто выжидали определенный этап. Выдерживали его. И выдержали?
Я перевернулась на бок и, закрыв лицо ладонью, наблюдала, как Андрей тщательно пережевывает креветочное мясо, жмурясь то ли от солнца, то ли от удовольствия. Скоро он и меня пережует. И проглотит. Как мясо. Может быть, это его хобби? Пережевыватель?
– Ты хотел бы стать креветкой? – Я убрала ладонь от лица и прищурилась, прекрасно зная реакцию Андрея на свой вопрос.
– Ты ууаа, что ли? – Андрей поперхнулся креветкой, и она вылетела у него изо рта вместе с принятой дозой вина. – Нет, конечно. Я не хотел бы быть никакой земноводной тварью, кроме как человеком.
– А я бы хотела. – Я снова перевернулась на спину и закрыла глаза. – Я бы хотела стать вот этим полем. Вот этим плодородным красивым полем. Чтобы стать приютом для всех счастливых отдыхающих пар. Чтобы мою сочную траву колыхал ветер. Чтобы в моих деревьях вили гнезда птицы. И пели. И бегали зайцы. И...
– Надь, хватит, а? Хватит уже твоих безумных фантазий! – Андрей встал и резко засобирался. – Пошли домой! Уже поздно, поле!
Моя Вера лежала со мной рядом и так же, как я, жевала сухую соломинку. В последнее время она практически со мной не разговаривала. В ее рыжих волосах солнце обретало бесподобный оттенок, словно на ее голове пылал вселенский пожар. Она развернула ко мне бледное с темными кругами лицо, все покрытое слезами, и погладила меня по голове: «И когда же ты только поймешь, Надежда?»
– Пойму что? Вера?
Вера склонила голову на руки и уже рыдала навзрыд: «Поймешь то, что нужно понять быстрее всего. Что и так понятно».
Я встала и пошла домой. Одна. Андрей ушел далеко вперед.
Выдержали?
***
Рабочая атмосфера в цехе складывалась весьма благоприятно. Каждый пульт представлял собой отдельное обособленное звено со своим практически неизменным штатом.
При ярой поддержке Филимона я быстро и органично влилась в этот штат, прониклась доверием к Любе и Алексею Игнатовичу. Первое время где-то внутри и возникала тревожная неловкость от количества незнакомых людей, постоянно снующих туда-сюда. В «аду» дозировочное отделение походило на пыльную пустыню, в которую редко кто заходил. Целую смену можно было не встретить ни единой души. И меня это рабочее одиночество устраивало тем, что в свободное время я могла позволить себе почитать книгу или, вытянув ноги на соседнюю лавку, поразмышлять о жизни, заполняя окружающую механическую пустоту своими мыслями.
В «раю» ты ни секунду не был одинок. На пульт постоянно кто-нибудь заходил. Старший мастер, которого я всячески пыталась избежать, потому что никак не могла избавиться от первого неприятного впечатления. Начальник смены – Сергей Петрович, который своим спонтанным, но корректным юмором очень мне импонировал. Колёк, который всегда молчал. Начальник цеха, которому я перестала улыбаться. Сам Побрейкин, который всегда заходил на пульт с утра. В основном так же молча, как Колёк. Начальник технического отдела, который всегда ходил за Побрейкиным. Они достаточно карикатурно смотрелись вместе. Представительный Побрейкин и бледный, худой, длинный, как фонарный столб, Шишечкин. Заходил, непонятно зачем, и главный инженер цеха. И еще какие-то инженеры. Много инженеров. И всех их интересовало одно: количество металла, выплавляемого печью.
Однажды на пульт печи прибыла целая делегация в белых касках во главе с Алексеем Алексеевичем Ивановым.
Я, тихонько толкнув Филимона под локоть, спросила у него шепотом:
– Филя, кто все эти люди?
– Сегодня четверг. Это служба охраны труда. У них по четвергам обход.
Только один человек из этой охранной колонны, как шнырь, сновал по углам: проверял наличие аптечки, исправность огнетушителя, ведение технического журнала, наличие ключ-бирок (специальные ключи, запускающие в работу производственный агрегат, оборудованный замком-выключателем). Алексей Алексеевич увлеченно сновал за ним. Другие пятеро столпились в середине пульта и разговаривали о критическом уровне прошлогодней инфляции. Разговаривали громко и весело.
– Филя! Их же целых шесть человек! – Видимо, я так же, как они – громко шепнула эту фразу своему коллеге, что группа людей разом замолчала, и теперь они все напряженно смотрели мне в спину.
Алексей Алексеевич обернулся и снова пустил в меня визуальную молнию.
– Все в норме, – констатировал главный «начальник» по углам, небрежно выровняв козырек белой каски. – Пошли на другую печь.
Алексей Алексеевич удовлетворенно развернулся на сто восемьдесят градусов и пошел к двери. Вся эта группа людей покинула пульт.
– Зачем их столько? Больше, чем нас? – Я удивленно смотрела на Алексея Игнатовича.
– А ты, Надежда, троих за одного считай, – Игнатыч рассмеялся. – Здесь у них только двойные комплекты в начальники принимают.
***
Другой случай, произошедший сменой позже, поверг меня в крайнее изумление. Я смело предполагала, что в металлургической индустрии изумляться мне больше не придется. И глубоко заблуждалась в этом своем предположении.
Во время выпуска я практически всегда оставалась на пульте в одиночестве (иногда с вечно дремлющей Любой), потому что выпуск металла был крайне важной задачей для полноценной работы печи. Плавильщики выходили из пультового помещения, чтобы обслуживать печь, открывать лётку, выпускать этот самый металл. После каждого выпуска, когда наплавленный металл уже сливался в ковш и печь пустела, плавильщикам нужно было снова ее подгребать, высыпать карманы, загружать карманы и снова плавить металл на следующий выпуск.
На очередной выпуск на пульт печи зашли начальник цеха и начальник технического отдела: Алексей Алексеевич Иванов и Андрей Олегович Шишечкин. Я не знаю, что побудило их составить мне компанию, но, удобно расположившись в пустых креслах, потому что плавильщики спустились на выпуск, они весело вспоминали свои студенческие практики.
И был в этих воспоминаниях один общий момент, от которого оба начальника содрогались с отвратительным ужасом и восхваляли прогресс как спасение всего человечества.
На практике оба начальника вынуждены были собирать метлы. Такого рода деятельность до сих пор практиковалась на «Кузнице металлов», и каждый металлург мог легко и просто собрать для себя инструмент для уборки рабочего места. Метла собирались из прутьев, поставляемых в цех. И не было в этой работе – изготовлении метлы – ничего сложного и отвратительного, наоборот, собственноручно сделанная размоченная метла, в отличие от готовой пластиковой метлы, была очень легкой и удобной для работы. И металлурги никогда не разговаривали о такой пустяковой производственной детали. Хотя разговаривали о многом: о гранулометрическом составе шихтовых материалов, о влиянии влажности на технологический процесс выплавки, о работе колошника печи, о добавках, подкинутых в печь, о качестве специальной одежды – обо всем, кроме изготовления метлы.
Меня удивила тема, выбранная этими молодыми специалистами, которые в данный момент больше походили на студентов, собирающих метлы по принуждению. А ведь именно на них возлагались металлургические надежды на плодотворное развитие предприятия.
Предупреждающий сигнал печи о произошедшей аварии ревет на весь цех, раздирая барабанные перепонки. Через две секунды печь отключается, а сигнал так и продолжает орать, пока его не отключишь.
Я выключила сигнал и развернулась к двум мужчинам, находившимся рядом. Оба соскочили с кресел и вцепились взглядом в экран печи.
Андрей Олегович разбежался к двери, но, видимо, одумался и вернулся на исходную позицию; повернувшись, передумал и снова побежал к двери, и вновь вернулся. Как теннисный мяч, отлетавший от ракетки, он бегал туда-сюда по пультовому помещению.
– Авария, – я констатировала факт, который не требовал констатации.
Печь перестала работать, о чем свидетельствовала сигнальная лампа, поменявшая свой рабочий свет: красный на зеленый.
– Я вижу! Где плавильщик? – Алексей Алексеевич испуганно вытаращил круглые глаза.
– Колошник обрабатывает. – Я кивнула в сторону печи. – Выпуск же прошел. Что мне сделать? – Я вопросительно смотрела на мужчин, которые, в свою очередь, вопросительно смотрели друг на друга.
Андрей Олегович менял цвет лица, как хамелеон. Оно серело на глазах, приобретая оттенок покрашенного серой краской шкафа, стоящего сзади него. Его глаза пустились в спринтерский забег.
– Печь-то включать нужно! Давайте включим? – предлагая элементарное действие для металлурга, я и предположить не могла, что два специально подготовленных человека не умеют включать печь.
– Где плавильщик?
Может быть, мне показалось, но вопрос из груди начальника цеха вырвался как плаксивый вопль.
– Кто должен включать печь? Мы? – Андрей Олегович бестолково схватился за мышку и машинально начал переключать страницы на экране.
– Что случилось? – Алексей Игнатович, запыхавшись, забежал на пульт.
Жар от его сукна чувствовался на расстояние. Ватчегой он попытался вытереть с лица потную реку, которая заливала его и так слеповатые глаза.
– Почему вы отсутствуете на пульте? Почему вас нет на вашем рабочем месте?
– Мое рабочее место не только на пульте. Я на выпуск спускался, потом печь засыпали с Филей. Алексей, что случилось-то? – Алексей Игнатович пытался смотреть на начальника цеха, но ресницы старого металлурга полностью обложили капли пота, и он вынужденно жмурился, пытаясь их стряхнуть.
– Авария случилась! Вот что случилось! А вы отсутствуете! Простой получается! Из-за вашей халатности! Я обязательно проанализирую ваши действия и бездействия. Сообщите диспетчеру об аварии.
После скрупулезного анализа произошедшей аварии бригадир печи лишился двадцати пяти процентов месячной премии.
***
– Но как так? – Я сокрушенно кивала головой. – Как так, Алексей Игнатович?
Закончив загружать карманы, я села возле Алексея Игнатовича и рассматривала вместе с ним его расчетную квитанцию о заработной плате. За стеклом работала печь, издавая постоянный вибрирующий гул, как будто миллионный пчелиный рой гудел тебе в ухо.
– Вы же могли оспорить факт наказания!
– Алексей Алексеевич любит наказывать! Таким образом он реализует какие-то свои амбиции, видимо. – Алексей Игнатович задвинул очки на лоб, аккуратно свернул квиток и положил его в карман рубашки. – Ничего страшного. Минус три тысячи.
Я жалела этого старого закаленного металлурга, который всячески, из последних сил, старался работать, потому что, выйдя на пенсию, приобрел себе машину в кредит. Ту, о которой мечтал всю жизнь. И еще это упрямое, гнетущее чувство, когда ты уже понимаешь, что первое впечатление от встречи с человеком оказалось ложным. Что этот красиво завернутый фант содержит в себе горькую, ядовитую начинку, и твоя пищеварительная система пострадает от такого деликатеса. Ты вся пострадаешь. Тебя всегда будет тошнить от этого фанта. И ты это понимаешь. Но понять вовсе не значит принять это как данность. Между этими категориями для меня существовала огромная незыблемая дыра.
– Им не нужно ничего делать! В это ваше время нужно не делать, а иметь связи. В жизни наших начальников все заранее предопределено. И технологию рабочего процесса знать в этом случае необязательно. Надя! Они не просто не умеют работать – они даже не пытаются вникнуть в производственный процесс, потому что у них надежный и крепкий щит за плечами. Они ни работать не умеют, ни думать – зато они умеют придумывать тупиковые ситуации. Как вы их там называете? Квесты? Реши задачку? – Алексей Игнатович горько усмехнулся. – А вот нас в свое время и думать научили, и работать. Только сейчас это невостребованные навыки.
Я слушала Алексея Игнатовича и хотела что-то сделать: обнять этого седого плавильщика, успокоить его, погладить по голове, сказать, что когда-нибудь все изменится, убедить его в этом. Но для того, чтобы убедить человека в своей правде, нужны веские фактические основания. А еще нужна уверенность в собственной правде.
Моя Вера, в серой рабочей куртке, в серой шапке, в серой каске, в серых перчатках, сидела рядом и смотрела на меня в упор. Лицо ее тоже посерело.
– Так сделай же что-нибудь! – она вопила. – Сделай что-нибудь!
Она вопила. И этот ее вопль показался мне изношенным, залатанным и слабым, как солдатская шинель, прошедшая с солдатом целую войну.
Мои глаза снова наполнились бессильной слезливой злобой.
– Что? – Я не вопила.
Я молчала.
Глава 4
– Квартиру надо брать. – Андрей вертел в руках мою расчетную квитанцию. Потом он засунул указательный палец в нос и, видимо, зацепился им за мозговой отсек.
– Надо.
Сидя на подоконнике, я наблюдала, как с городских улиц исчезает лето. Оно просто берет и скрывается за этим подоконником, за съежившейся листвой, за назойливыми дождями, за осенними зонтиками. Оно исчезает бесследно, оставляя лишь пару зеленых воспоминаний, пахнущих солнцем. Хорошо неграм! У них всегда лето.
– Меня в другую бригаду переводят. Через две смены.
– Ну и что, что переводят? Не увольняют же! – Андрей бросил мой квиток на подоконник. – Зарплата у тебя в два раза выше, чем на том заводе была. Надо брать ипотеку.
– Я не хочу в другую бригаду. Там «свояки» работают в основном. Отзывы о них нелестные. Да и привыкла в этой уже работать.
– Боишься без Филимошки остаться? – Лицо Андрея насмешливо искривилось. Палец выпал из носа.
– При чем здесь Филимон? – Я попыталась сымитировать удивление, но не сосредоточилась. Ничего не вышло. Да и любая имитация – это, прежде всего, фальшь.
– Да при том. – Андрей встал со стола и сплюнул в раковину. – Ты думаешь, что я не вижу, как ты старательно малюешься на работу. Прям как на праздник. На «Кузницу» так не выпендривалась!
– Ты видишь? – я тоже усмехнулась и замолчала. Андрей был прав.
– Вижу! Да! Вижу! Да и коллеги бывшие там работают! – Андрей внимательно посмотрел на меня и замолчал.
Где-то внутри меня назревал нарыв или прорыв. Так зарождается чирей. Сложный. С пятью стержнями. Его зарождение ты сразу чувствуешь, потому что он начинает зудить, но воспалительный процесс пока происходит под кожей. Его скрывает эпидермис. Его пока нет. Но он обязательно вылезет и прорвется, выплеснув всю скопившуюся гниль наружу.
Я смотрела на Андрея. На его ноздри. Круглые, как маленькие бублики. Не такие, какие мне нравились. Его ноздри надувались от досады, и всё. И существовали в таком положении некоторое время. Никакого трепета. Никакой свободы. Мне же нравились ноздри дерзкие, трепещущие, страстно вздрагивающие от негодования. Как у молодых жеребцов, когда их безуспешно пытаются заарканить.
Андрей как будто ревновал меня, несильно и неубедительно. Я продолжала смотреть на его ноздри, которые не выдавали никакой сокрушительной ревности. Потому что настоящая ревность – она ведь как зависть: чернее квадрата Малевича, глубже Марианского желоба, опаснее серой акулы. Внезапная, как тайфун, и такая же непредсказуемая – она сносит и разрушает все. Однако Андрей вел себя спокойно. Он просто надувал ноздри. Да и жили мы так же, как жили всегда. Мы не стали семьей, мы не смогли стать даже друзьями, но считались парой на этой земле по заданному кем-то шаблону «Каждой твари по паре». Мы выполнили это условие – стали парными тварями, и я успокоилась.
– Андрей, давай не будем торопить события. Квартирный вопрос важен для меня. И мы обязательно к нему вернемся.
– Когда? – Ноздри у Андрея вернулись в исходное положение.
– После Нового года! В следующем году!
Я опять отложила все до греческих календ. Мысли, действия, свои внутренние и внешние реформы. Кто-то в эту минуту положил деньги в банк. А я опять отложила жизнь.
– Как хочешь. – Андрей сомнительно покачал головой.
***
Человеческая фантазия – это одно из самых злостных погружений в темную невозвратную дыру. Самый злостный подарок судьбы. Самый скоропостижный побег от реальности. Это утопия, у которой нет никакого «анти», нет никакого противовеса, потому что если ты умудрился родиться фантазером, то это навсегда с тобой.
Мне предстояла встреча с новой бригадой. И я, как обычно, представляла себе эту встречу, раздавая всем воображаемым незнакомцам приятные мне реплики.
– Что ухмыляешься? – Я испуганно покосилась на свою Веру, серую и сморщенную. Она-то знала обо всех моих фантазиях. – Повернись, пожалуйста. – Я очень хотела увидеть ее глаза.
Мы сидели на стульях второго ряда в помещении для сменно-встречных собраний.
Вера щелкала семечки и сплевывала кожуру в кулек, сделанный из обрывка профсоюзной газеты, которую я попыталась прочесть, но не смогла. Приторный, примитивный, фальшивый слог царапал кожу, сердце, мысли. От газеты пахло дешевым и циничным пафосом.
Из этой же газеты Вера сделала себе еще и пилотку и нацепила ее на голову вместо каски.
– Что? – Вера повернулась ко мне.
Когда-то синие глаза изменились. Они посерели. Капилляры полопались и залили белки глаз кровью. Они слезились. У моей Веры теперь стали воспаленные глаза. Больные глаза.
– Ты еще видишь? Вера? – Я схватила ее пилотку и скомкала в руках.
– Вижу плохо. Но чувствую все так же хорошо. – Она сплюнула в кулек.
– Почему ты до сих пор со мной? Не бросаешь меня, как делала это раньше. – Я продолжала комкать пилотку.
– Не знаю. Наверное, потому что я все-таки русская Вера. Твоя Вера. А это что-то типа проклятья, данного мне на века. Если я тебя покину при сложившихся обстоятельствах, то ты умрешь. И я умру! Нам нельзя друг без друга, – Вера взяла мою руку и сжала ее так, что хрустнули костяшки пальцев.
– Умереть ты и со мной можешь. Во мне. – Мне стало жутко от мысли, что такой день, когда моя Вера умрет, не выдержав моего гнета, действительно может наступить.
Я посмотрела на ее руку, лежащую в моей. Слишком худая. Как у человека, склонного к анорексии. Моей Вере грозило истощение. Я это чувствовала, но как вернуть ей жизненный тонус, пока не знала.
– Ты же не позволишь мне умереть? Надежда? Я в тебя верю.
***
Михаил Антонович, начальник смены, резко закрыл журнал производственных заданий. Как будто выстрелил. В яблочко.
Пятиминутку он проводил с Аниськиным. Тот, развалившись на стуле, смотрел в потолок и жевал жвачку, медленно, задействуя для этого процесса весь свой рот. Он как будто существовал где-то вне этого времени. Он походил на наркозависимого подростка. Помощник начальника отсутствовал.
– Че сидишь? Привет! – Михаил Антонович кивнул и улыбнулся мне так, как будто во рту у него стоял механизм, сдерживающий размер его улыбки, стягивающий, как бы контролирующий ее величину. Чтобы не во весь рот, а слегка улыбаться. Вынужденно. По сценарию. Такой «средний» мужчина: не молодой и не старый; не красивый и не страшный; не худой и не толстый – средний.
Аниськин посмотрел на меня стеклянными глазами и надул из жвачки шар, который лопнул и размазался по его губам. Старший мастер, почесав лоб, закрыл глаза.
– Здравствуйте! Я – дозировщица. На какую мне печь? – Я не улыбалась, а сосредоточенно ждала ответа, теребя пальцами ручку от пакета.
– На четвертую иди! Не седня-завтра ее включать должны. Там и будешь работать! На ферросилиции. Ты же профи по феррикам.
Я молча встала и пошла на четвертую печь. Профи... Дорогу я теперь знала.
***
– Привет! Я – Славик Мурашев! В Бога верю! – Крепкий парень в подтяжках, оседлав стул, как лихого коня, рисовал что-то на своей рабочей верхонке.
Я даже дверь закрыть не успела – только-только подняла ногу, чтобы шагнуть на первую ступеньку.
– Здравствуйте! Похвально! – Моя нога повисла в воздухе.
– А ты во что веришь?
– В-в-в... – Я растерялась и замерла на ступеньке, совершенно забыв обо всех своих верованиях.
– Мы с Толей пока вдвоем здесь работаем. Он – бригадир. Я – помощник. Печь на следующей неделе должны включить. Да ты проходи! Не стесняйся! Вон стул! Посиди! – Слава указал верхонкой на стул.
Кресло на этом пульте стояло одно; стульев – четыре.
Я прошла к столу и поставила на него свой пакет. Затем повертела головой в разные стороны, хотя и знала уже о том, что все пульты в цехе практически одинаковые. Кроме второй печи. Вторую печь пока еще не коснулась модернизация.
– Тоже с «ада»? – Славик не взглянул на меня.
Он усердно продолжал что-то рисовать на своей верхонке.
– С какого «ада»? С «Кузницы металлов», что ли?
– Ага. – Славик оторвался от работы и важно посмотрел на меня.
Не мигая. Прозрачными голубыми глазами.
– Да. Оттуда.
Я подошла к Славику поближе, желая посмотреть на его рисунок. Славик рисовал крест. Он старательно тушевал синей ручкой... распятье.
– Ты рисуешь крест? – Я удивленно смотрела на Славика.
Его подтяжки лежали на светлой хлопчатобумажной кофте. На груди висела серебряная иконка. Замызганная шапка в полоску с завернутыми краями повисла на макушке.
– Да.
– Но зачем? Зачем крест? Крест же должен быть внутри? Возле сердца. Как и Вера. – Я машинально схватилась за левую сторону груди.
– Я так от нечестивых защищаюсь!
– Как?
– Как боксер на ринге. – Славик положил недоделанную работу на колено и руками закрыл лицо. Действительно, как боксер. – А сверху верхонок – крест, как оберег, понимаешь? Я еще молитвы читаю.
– И много их здесь? Нечестивых? – Открыв рот, я изумленно смотрела на Славика, представляя себе, как он, в суконных несгибаемых штанах, встает в защитную стойку, закрывая лицо и перебирая молитвы. А вокруг него кружат нечестивые и не могут его достать, потому что у него на верхонках нацарапан чернильный оберег.
– Да полным-полно.
– И помог... – я не успела задать вопрос, потому что на пульт зашел мужчина в черной рабочей одежде.
Весь черный. Черная каска. Черные густые брови. Черные глаза. Только улыбка белая, светлая, как полнолуние.
– О-о! Приятное пополнение?! Здравствуйте-здравствуйте! Как зовут? – Он добродушно и приветливо улыбался. Его лицо искрилось от нескрываемой радости. Черные глаза блестели.
– Здравствуйте, – я тоже улыбнулась и рискнула предположить. – Анатолий? Бригадир?
– Да! Я самый! Слава ввел вас в курс дела, да? – Анатолий подошел к чайному столу.
На всех печах каждый из трех столов имел свое четкое назначение: первый стол – трапезный, заставленный в основном столовыми приборами: кружками, ложками и печеньем для перекусов. Этот стол для любой комиссии, которая приходила на экскурсию (новый цех привлекает любопытную общественность, тем более опасный и вредный), всегда должен был оставаться пустым.
Такой антуражный маневр, который в этом цехе только приветствовался. Выражение «пустить пыль в глаза» приобретало противоположный смысл. Цеховая поверхность всегда должна была оставаться чистой. Без пыли. Пыль, ежесекундно прибывающую в цех, тщательно заметали в углы. И совершенно не важным оставалось то, что цеховое нутро изначально подверглось разложению.
Второй стол предназначался для производственного журнала – «деловой» стол, с телефоном и внутрицеховым рупором, который редко работал. И третий стол – для всего остального.
Дверь скрипнула, и на пульт заскочил мужчина, походивший на отважного дикаря. Его драная нательная кофта торчала из суконных штанов, как будто он только что сбежал с грандиозного сражения. Кожаный пояс украшали отвертки разных размеров – как трофеи прославленного воина. На замаранном лице блестели зубы. Он щурился от света диодных ламп как крот.
– Толь, я краны с коллектора скрутил пока. На третью надо. Там сорвало, а запасные только завтра на склад приедут. И вибропитатель с третьего дозатора снял. – Он перчаткой пытался хоть как-то избавиться от назойливого пота.
– Скрутил так скрутил. Снял так снял. – Толя пожал плечами. – Мне-то что сообщаешь? Ты главному инженеру сообщи, что запасных частей в цехе не хватает.
– Ты думаешь, он не знает, как у нас дела обстоят? Все всё знают, что на заплатках работаем, да на скрутках, да на скотче.