Только этот момент для них маловолнующий. Им металл подавай и всё. – Мужчина сплюнул и выбежал в цех.
– Э-эх! Так и живем. С печки на печку детали переставляем. – Толик сокрушенно качал головой.
– Как это? С печки на печку?
– Да вот так! – Толик развел руки и улыбнулся. – Наша печь стоит два месяца на ремонте. И чувствую, что скоро от нее только корпус останется. Запасных-то частей – тика в тику, а некоторых и вообще нет. Ремонтный отдел не успевает в носу ковыряться. Вот и ищут выход наши ма́стеры-лома́стеры. То вибропитатель снимут с дозатора – на третью надо. То датчик. То кран. Придет время включать печь – а она не работает: растаскали запчасти. Сначала виноватых будут искать. А потом вспомнят всё и с других побегут снимать. Так и живем. Замкнутый круг.
Дверь снова скрипнула, и на пульт зашла девушка с короткой стрижкой.
– Слав! Толь! Привет. – Улыбаясь, как персонаж Иосифова в «Золотом ключике», она поднялась на две ступени. – Витька женится! По триста рублей будете сдавать?
– Молодец Витька! Давно пора! – Толик хлопнул в ладоши и присвистнул. – Охомутали и Витьку, наконец-то.
– Не свисти! – буркнул Славик. – Денег и так нет. – Он сидел на стуле, вытянув руки в верхонках, и явно любовался своим священным творчеством. – Я не буду сдавать. У меня пятеро детей.
– А у меня трое. Я сдам. – Толик добродушно улыбался и подмигивал вошедшей девушке. – Завтра принесу, Кристин.
– Ну и дурак! – бурчал Славик. – Тебе много приносят? А у тебя ребенок-инвалид.
– Слава! Так нельзя! Ты же в Бога вроде веришь! – Тембр голоса у Толика изменился. – Мы же коллеги!
Кристина вышла, громко хлопнув дверью.
– По несчастью. – Славик соскочил со стула. – Здесь, в этом месте, мы коллеги, а за воротами – проходящие мимо. Ты думаешь, что тебе кто-нибудь когда-нибудь поможет, а? Просто так! А?
– Слав! Да помогают добрые люди! Не без этого! – Толик отхлебнул запаренный в кружке чай. – Вкусный чаек! Заваривайте! Зеленый! С молочком!
– Здрствте! – На пульт зашел Алексей Алексеевич Иванов, процедив сквозь зубы приветствие. Он остановился возле дверей и раздраженным тоном спросил: – Бездельничаете опять?
– На перерыв зашли. Чай пьем. – Толик даже не повернулся к вошедшему начальнику цеха.
– Задания выполняются? Что просиживаешь опять? – Алексей Алексеевич обратился к Славику.
– А кто виноват-то, что мы вынуждены просиживать? – Славик выпучил глаза и брызнул слюной в начальника цеха. – Это же вы никак печь отремонтировать не можете. Запчастей нет. Кто ремонтирует – непонятно. Когда включат – непонятно.
– Ремонтные работы ведутся согласно графику. Это – внеплановый простой, случившийся из-за халатности рабочего персонала печи. Из-за вас! Проспали печь! Вы же ни фига работать не хотите! – Круглое лицо Алексея Алексеевича исказилось от откровенной ненависти. – Вам лишь бы деньги получать!
– А вам? – Нижнюю половину лица Анатолия закрывала черная кружка – он не прервал свое чаепитие. Собеседникам оставались лишь глаза плавильщика, которые не мигая смотрели на начальника цеха. – Вас же предупреждали, что ферросилиций – это не марганец. Будет прогар. Этот инцидент вполне обусловлен техническими параметрами печи. Неподготовленной печи.
– Слишком умный, да? – Иванов зашипел, терзая Анатолия ненавидящим взглядом.
– Не дурак!
Начальник цеха злобно хлопнул дверью.
– Сейчас подметать что-нибудь заставят. – Вздохнул Толик, поставив пустую кружку на стол.
– Точно! Надо было отсидеться где-нибудь, чтобы ему на глаза не попадаться. Да вон хотя бы в каморке у горновых, блин. Вечно ты неприятностей ищешь! – Слава надел рабочую куртку, сняв ее со стула, и перед тем, как выйти, коротко вставил: – Иванов не простит.
– Бог простит!
Славик вышел.
Анатолий, спокойно посмотрев вслед Славику, присел за «деловой» стол.
– Тебя как зовут? – Он скрестил пальцы рук как подставку и положил на них свой вытянутый подбородок.
– Надя. – Я присела за компьютерный монитор.
– Тоже с «Кузницы»?
– Да. – Я посмотрела на Толика, который удовлетворительно кивнул.
Слишком часто меня спрашивали о предыдущем месте работы. Наверное, то, что я тоже работала на «Кузнице металлов», звучало как очень ценная информация обо мне. Тот «металлургический ад» должен был сплотить нас.
– Анатолий, вам не показалось, что начальник цеха какой-то взвинченный сегодня?
– Сегодня? – Толик опустил руки на стол. – Да нет. Это его обычное настроение. Он в каждой мелочи ищет подвох, как повод для наказания. И, кстати, я простой Анатолий. Без выканья. Я тоже с «Кузницы». – Бригадир снял свою черную каску. – Сколько в металлургии работаешь?
– Пятый год.
– Достаточно, чтобы понимать, что металлургия – это опасное и тяжелое производство. Ферросилиций сам не плавится. Может быть, ферромарганец полегче плавить – металл для «свояков», а ферросилиций – нет. Тут сноровка нужна, подготовленная шихта, смекалка, опыт, ответственность, определенная смелость даже. Металлургия – особая стихия. Огненная. Беспощадная. Она не выносит трусости. А наш начальник цеха молод и нетерпелив. К тому же он мало что смыслит в технологическом процессе выплавки ферросплавов. Он же работал какое-то время плавильщиком – весь цех насмешил своей технологией. Поэтому, кроме как коммерческой стороной, он ничем и не интересуется больше. У него ведь только институт. Никакого практического опыта. Он два дня потрухал на марганце. В углу просидел и все – теперь считает, что металл сам плавится, а мы дыры на штанах протираем. За зарплату. Поэтому и шныряет, как сыч, по углам в поисках окурков да пыльных холмов. Потому что на большее не способен просто. Ему бы консалтинговой компанией руководить. А он в металлургию залез. – Анатолий почесал затылок. – Был здесь один спасательный круг – Мирон Иванович. Безупречный интеллигент. Компетентнейший специалист. Научные работы, исследования разные проводил. Так что ты! Гораздо умнее всех Побрейкиных оказался. Побрейкин ведь марганцовщик. В этом цехе, кроме Мирон Иваныча-то, и не осталось специалистов по ферросилицию. Так он у них как бельмо на глазу светился. Съели они его. – Анатолий внезапно замолчал и прямо и открыто посмотрел на меня.
В этот момент входная железная дверь на пульт от мощного удара чуть не слетела с петель.
– Че-э-э-э, блин? Свалить не могли? А-э-э? Анатолий?
На пульт с разбега залетел мужик. От неожиданности я чуть не упала со стула и злобно посмотрела на вошедшего. Бояться производственных моментов или людей, орущих матом, я давно перестала. Я сама в совершенстве овладела профессиональным жаргоном и, освоившись, могла совершенно беспристрастно разнообразить им свое педагогическое красноречие.
– Свалите со Славой! Метите все пролеты на горне! – орал влетевший.
Я с откровенным интересом рассматривала вошедшего. Этот мужик как будто сошел с картинки учебника по новейшей истории. Конечный виток эволюции эпохи палеолита – разодетый неандерталец стоял передо мной, пиная ступеньку. Те же сросшиеся могучие брови, мелкие глаза и непонимающий взгляд под ними, раздутые ноздри, слишком оттопыренные надутые губы, мощный обезьяний подбородок. И вот этот гортанный протяжный звук «ээ».
– Иванов залетел к нам как бешеный. Орал. Руками махал. Че-э-э сидите-то на пульту, э? – продолжал орать вошедший.
– Так это наше место рабочее. – Толик насмешливо изучал трясущиеся губы неандертальца.
– Поменялось ваше рабочее место. Теперь будете метлой работать, пока печь не включат. Давайте. На пролет. И пока начальство не свалит – на пульту лучше не появляйтесь. – Неандерталец развернулся и вышел.
– Толь... – я не смогла даже закончить предложение.
Неизвестное до сих пор чувство брезгливости и глубочайшего отвращения к человеку скрутило мои внутренности.
– Надь, тебе плохо? Ты побледнела, – спросил Толик.
Я бешено глотала воздух. Так же, как плавильщик глотает воду, поднявшись с выпуска – взахлеб. Мне казалось, что весь воздух одним махом высосали из моих легких. И теперь мне срочно нужно было восполнить потерю.
– Все нормально, Анатолий! Кто это заходил?
– Это Петрушкин. Мастер смены. Помощник Чебана.
– Почему он позволяет себе так себя вести?
– Потому что он «свояк». А «своякам» в этом цехе все позволено.
– Почему?
– У них опекун есть.
– Побрейкин?
– Да.
– Но в другой бригаде все по-другому? – Мой лоб покрылся испариной от мысли, что мне придется контактировать с этим неандертальцем.
– Так там и начальник смены другой. Серега. Славный мужик. Он же еще на старом заводе в начальниках ходил. Еще советской закалки. А подмастерья здесь у них все – вокалисты. Недалекие парни. Привыкай! Только таких и назначают на эту должность. Иванов же назначает. – Горькая усмешка скривила рот Анатолия. – Мастер цеха обязательно должен ходить по цеху и орать. Во весь голос. И неважно, по сути, что орет мастер. Орет – значит работает. Громко орет – значит ударно работает.
– Что же это за «рай-то» такой? Весь с прорехами? – я спросила тихо. У женщины-металлурга, которая отражалась в мутном пыльном стекле пультового помещения. У себя спросила.
– Надя, мы подметать пойдем со Славой. А тебе бы тоже куда-нибудь уйти, чтоб не мозолить глаза начальственным органам. На пятую сходи.
– Там же «свояки»?
– Да. В нашей бригаде их полно. Чебан всех к себе постарался собрать. Все бригадиры, кроме меня. Специфический костяк, конечно, но тебе же нужно как-то осваиваться?
Анатолий вышел. Я села на стул. Потом встала. Налила кофе. Вышла. Покурила. Зашла. Села. Съела шоколадный пряник. Вышла. Покурила. Зашла. Села. Встала и пошла на пятую печь. Знакомиться со «свояками».
Глава 5
«Свояки» представляли собой обособленную стаю, приехавшую работать в новый цех. Побрейкин первым прибыл на завод вместе с супругой по официальному приглашению учредителей завода, чтобы возглавить новый металлургический цех по производству ферросиликомарганца. Статный седой мужчина со степенной походкой. В прошлом Побрейкин свой профессиональный рост закончил в должности старшего мастера. На новом предприятии ему предложили должность генерального директора с неограниченными полномочиями. Такой колоссальный взлет кому угодно может вскружить голову. Побрейкин не устоял и сразу вознаградил себя шестикомнатной квартирой в центре города. Переборщил. И поэтому вскоре стал заместителем нового генерального директора по производственным технологиям. Теперь он мог свободно раздавать должности на предприятии. Его супруга – Побрейкина – стала заместителем генерального директора по работе с персоналом. Она могла спокойно раздавать почести. Оценив обстановку, Побрейкины поняли, что для удержания своей власти им нужны «свояки». Люди, безгранично им благодарные. Те, что не смогут им возразить. Зависимые от них люди, которыми можно управлять. И постепенно в новый цех хлынули «свояки».
В числе первых в цех прибыли Митька Пчеловод, Михаил Антонович Чебан и Аниськин Витек. Чебан, которому Побрейкин успел намекнуть, что хорошо бы иметь диплом о высшем образовании для продвижения по службе, на всякий случай успел купить его где-то, этот самый диплом. И это незначительное приобретение сразу поспособствовало его карьерному росту.
Сначала он стал начальником смены. Потом – старшим мастером. А в дальнейшем – начальником цеха, так и не сумевшим пройти соответствующую аттестацию. Купить эту аттестацию, по всей вероятности, оказалось невозможным.
Когда в цех поступил брат Чебана – Заболтунов, Михаил Антонович, недолго думая, и с ним поделился своим дипломом, по-братски обеспечив ему нужный для бригадирства разряд. О большем Заболтунов и не мечтал.
Как приобрел свой диплом Аниськин, осталось тайной, потому что в производственном цехе он задержаться не сумел. Хотя обстоятельства как раз сулили ему самое успешное будущее. Он стал в какой-то мере фаворитом Побрейкина. Наглый, дерзкий, знающий, он на десять пунктов превосходил самого Побрейкина, что, естественно, вызывало у последнего старческое восхищение. К тому же он был молод и горяч.
Его карьеру погубило пагубное пристрастие – он чрезмерно увлекался «травкой» и не мог отказаться от своего хобби даже в рабочее время. Сначала работников удивлял неуместный смех старшего мастера, который исчезал в разгар рабочей смены, а потом странным образом появлялся, записывая в журнал самые нелепые в мире производственные задания. Он выходил из пультового помещения и, увидев стоящую в углу лопату, падал от безудержного смеха.
В этом цехе все его веселило: рабочая технология, печные простои, уставшие металлурги, металлургическая отрасль в целом. Аниськина сдали обозленные необоснованным весельем металлурги, послав анонимное письмо в службу безопасности предприятия.
Служба безопасности весело проводила Аниськина за ворота. Она в новом цехе обладала неограниченными полномочиями и не подчинялась никому, кроме генерального директора. Побрейкин не смог ей противостоять.
Митьке Пчеловоду диплом совсем не был нужен – он находился уже в предпенсионном возрасте и в карьерном росте не нуждался. Хотя и был единственным изо всех «свояков», кто обладал стратегической, разумной жилой. Однако взамен ему предложили другую привилегию – устройство на завод всех его детей вместе с женами, братьями и сестрами. Гораздо позже эта привилегия распространилась на всех «свояков». Бонусным комплектом шли две медальки «За многолетний вклад в развитие металлургической отрасли в России».
В этой самой России Митька отработал два или три года. Дядя Митя – неприметный в толпе – низкорослый и сухой, как старый сухарь, старик, лицо которого избороздили глубокие и серые морщины, как у мопса, умудрился стать достопримечательностью альянса «свояков». Нет! Никакой харизмой фортуна не наделила его. Он не владел какими-то сверхзнаниями, секретной формулой выплавки металла, но сразу же купил себе дом с банькой и радушно парил там Побрейкина. И еще он обладал уникальной способностью – вставлять. Он легко мог подойти сзади и тут же вставить актуальную байку в разговор, привлекая всеобщее внимание к своей персоне. Он мог вставить свою жиденькую фигуру в любой цеховой «аншлаг» («аншлагом» я называла любой технологический инцидент): не может горновой лётку закрыть, зовет на помощь одного, другого, третьего – не могут. Выждав нужный момент, когда решение вопроса уже где-то на поверхности, прибегает Митька Пчеловод – тяп-ляп и закрыл летку, собирая себе все лавры. И тут же побежал к Побрейкиной – хвалить себя за находчивость, намекая на медальку.
Он спокойно мог вставить коллеге палку в колесо и объяснить потом, что если бы не его палка, то колесо наверняка стало бы квадратным. Возраст его уже приближался к почетному, но запас рабочего энтузиазма он еще не истратил. Он и за сыновей умудрялся работать, потому что не смог, как ни старался, внушить им любовь к профессии металлурга. Некоторые люди любую работу считают постылым и постыдным занятием. Работа – это ненавистное бремя для них, которое мешает им жить, воруя у них лучшие годы. Именно так его сыновья и считали. Дружили с Аниськиным. И именно поэтому устраивались и увольнялись из цеха по пять раз. И в очередной раз их снова принимали на работу. И снова увольняли за прогулы. Поэтому Митька Пчеловод не имел никакой возможности спокойно выйти на пенсию – семья нуждалась в крепкой оппозиции в мужском лице. А достойной замены для себя у Митьки под рукой не было. «Вставить» вместо себя во главу семейного стола оказалось некого.
Позже в цех приехали Серый Жека, Петрушкин и Сабурынин с тестем.
Высокий и плотный Жека Серый стал «бригадиром-болтуном», потому что Жека гораздо охотнее болтал языком, чем плавил металл. Он прослыл местным полиглотом. Из прошлого Жека привез несколько с трудом заученных фраз на каком-то непонятном языке. При спорных производственных моментах в его нелепых монологах звучал провокационный шарм, когда он в очередной раз оправдывал свою безалаберную технологическую работу на древненерусском. Жека Серый редко выполнял месячный план производства, но этот факт его мало заботил.
«Тебе надо – вот бери и плавь, а я на рыбалку завтра», – рычал он начальнику смены, который от такого натиска отступал назад.
И все возникающие вопросы к Жеке иссякали от железной аргументации его несостоятельности как бригадира. К тому же он обладал внушительным телосложением и серьезным взглядом на мир. Его жена неожиданно для всех стала начальницей отдела технического контроля. Дочь пристроили на хозяйственный склад. А еще у Жеки подрастал сын.
Петрушкин окончил спортивный факультет и успешно трудился фитнес-тренером до завода. Чрезмерные физические нагрузки, разбавленные прохладительными спиртными напитками, посадили сердце спортивного инструктора. В связи с этим малоприятным приобретенным дефектом большой спорт пришлось покинуть и прийти в «большую металлургию». Человеку со стенокардией категорически противопоказано физическое переутомление, поэтому Петрушкин претендовал только на итээровское назначение в новом цехе. И совершенно не важными были те факты, что старший мастер цеха (Петрушкин все-таки достиг этой должности) не мог при визуальном осмотре отличить кварцит от доломита, не имел никаких технических знаний и навыков, читал по слогам и писал только слоги. Старшему мастеру нужен синий кожаный блокнот для антуража и постоянное присутствие в цехе. Блокнот вполне компенсирует недостаток ума. Этих характеристик оказалось достаточно для присвоения такой значительной должности.
Станислав Сабурынин являлся самой неприметной фигурой в этом крепчающем с каждым годом альянсе. В прошлом он преуспел в коммерческой сфере и прекрасно жил там с семьей, пока его скромный бизнес не рухнул, и как раз в этот кризисный момент для Станислава «скорой помощью» стал тесть Сабурынина – Иваныч, отставной начальник металлургического цеха, который был знаком с Побрейкиным. Купить диплом специалиста в наше время практически так же легко, как купить красную икру в магазине. Для этого требуется лишь наличие определенной суммы и область применения для этой покупки.
Сабурынин поступил в новый цех вместе с новым дипломом и с Иванычем, который успешно занял должность диспетчера цеха, а Станиславу пришлось стать грустным бригадиром печи, которого терзали воспоминания о прошлом благополучном существовании. Технологом он был посредственным. Ему катастрофически недоставало предметных знаний, поэтому процесс выплавки ничем не мог его заинтересовать.
«Ты что? Дебил? Сырую шихту в печь подавать?» – гремел разъяренный Побрейкин на рапорте после того, как рудовосстановительная печь под управлением Станислава чуть не разделила весь цех на фрагменты пазла.
Сабурынин, молча сглотнув скупую слезу, склонял голову на эти упреки и обижался. Сырая шихта подавалась на печи регулярно. С каждым годом ее качество только ухудшалось, но другие бригадиры, особенно пришедшие из «ада», четко знали свою работу и умели контролировать любые технологические выбросы.
Сабурынин понятия не имел о том, что две совершенно противоположные стихии: огонь и вода – в соприкосновении могут породить чудовищный взрыв, таящий в себе непоправимые последствия. Он не этому обучался. Он вообще не обучался. Жизнь заставила. Купленную красную икру от купленного диплома отличает наличие в первом случае заслуженного удовлетворения. От купленного диплома иногда наступают необратимые последствия.
Побрейкин, по всей вероятности, и сам не смел ожидать такого успеха от собранного им крепкого надежного альянса. «Свояки» заполнили самые главные начальственные производственные ниши, обеспечив ему беспредельную власть над производством. В этом цехе он стал номинальным хозяином, «серым кардиналом», и очень быстро из когда-то скромного старшего мастера превратился в авторитарного беспринципного жестокого самодура, которыми всегда славилась Русь. Самодурство начальников давно бы следовало отнести к серьезным хроническим заболеваниям. И людей, сраженных этим недугом, нужно обязательно изолировать и лечить исключительно в режиме стационара. Это – заразная инфекция. Такие люди становятся социально опасными, не способными к какому-либо созиданию. Они могут лишь разрушать, используя в своих целях даже человеческие судьбы и души. Процесс моральной мутации, распространившийся в новом цехе со скоростью звука (позже я отнесу его к вредным производственным факторам), был запущен. В этом цехе наступила полная дезориентация всех человеческих норм и ценностей. Это был тот случай, когда самодурство начальника становится страшнее любого международного терроризма.
В конце концов «свояки» основательно и негласно обосновались в новом цехе, и, помимо внутреннего трудового распорядка, в цехе появились негласные правила «свояков». Человек, стремящийся к реализации своего потенциала, своих способностей должен был хорошо усвоить эти правила и забыть о потенциале. Возможно, тогда он смог бы получить итээровское назначение.
Эти правила заключались в следующем.
Молчание как признак послушания и принятия всего происходящего в цехе как данность. Человек не должен говорить, а если все-таки возникнет ситуация, требующая человеческой речи, то высказывание должно быть строго шаблонным. Шаблон тебе выдадут.
Человек не должен задавать вопросы (особенно генеральному директору, потому что он может быть не в курсе происходящего), выяснять что-либо, вникать в производственные интриги.
Интригам в этом металлургическом цехе придавали особое значение. Петрушкину же надо было разнообразить чем-то свой цеховой быт старшего мастера. Технология металлургического сплава – очень скучное чтиво, если читаешь по слогам.
Человек не должен высказывать свои мысли. Особенно если в этих мыслях заключены какие-то производственные решения. Особенно при начальнике цеха. Вдруг он поймет, что у человека есть элементарные аналитические способности, и он когда-нибудь сможет стать угрозой для его карьеры.
Гораздо позже, будучи уже первым заместителем генерального директора, Алексей Алексеевич Иванов станет организатором «Идейной фабрики», целью которой станет внедрение разумных предложений по улучшению производственных технологий. Но тогда уже исключительно он сможет принимать решение: внедрить идею или нет.
Безответственность. Человек должен избегать каких-либо обязательств перед персоналом, то есть не должен брать на себя никакой ответственности. Виноватые найдутся всегда. И человек должен научиться искать их среди невиновных. Все ремонтные работы, все печные переводы (когда печь переходила на другой сплав) назначались на выходной день или на ночную смену, когда технологическое руководство отсутствовало в цехе. Все распоряжения передавались в устной форме по телефону. Это факт снимал с начальников всякую ответственность. И в случае, если в цехе происходил инцидент, то начальство сразу же назначало виноватым сотрудника. Виноватый, пытаясь оправдать свои действия, тряс сотовым телефоном, и, задыхаясь от несправедливости, приводил свой разумный аргумент: «Так это ты! Ты же по телефону продиктовал мне все эти действия? Антоныч, ты что?! Я сделал все так, как сказал ты!».
«Я? – удивлялся Антоныч, вскидывая под каску бровь и издевательски улыбаясь. – Ты все неверно понял. Я все правильно говорил. Объяснительную на стол!».
Побрейкин любил звонить в цех вечером, когда, плотно поужинав и выпив три стопки коньяка, его начинали посещать самые бредовые металлургические идеи. Он даже отходы заводской столовой пытался превратить в металл. Не получилось.
А еще человек должен стать моральным импотентом, как все «свояки». Безнравственной амебой. Сознательным социопатом. Потому что, прежде чем поступить на должность, ты будешь подвержен моральной кастрации. Иванов основательно обрежет часть твоего мозга. Он попытается убедить в том, что ты такой душевный импотент, как и он. А может, и хуже. На новую должность ты поступишь деморализованным евнухом. Ты должен быть готов к этой процедуре.
И желательно, чтобы человек был рыбным браконьером. Именно браконьером, потому что рыбалка со спиннингом не вдохновляла «свояков» – только браконьерство. Рыбную ловлю, как и охоту, мужчины придумали не ради забавы, на мой взгляд. Это вечная мужская потребность – ежедневно завоевывать трофейную добычу. Осваивать новые территории. Покорять женщин. И если в рыбалке, помимо добычи, есть какой-то романтический отблеск, когда мужчина, окунаясь в утреннюю прохладу, сливается с ней, становится ее частью, находит покой, то охота для мужчины имеет совершенно другое значение. Только посредством охоты мужчина может идентифицировать себя как завоеватель, как покоритель, как победитель. Это многовековой генетический инстинкт охотника. Это сила. Это воля. Это характер.
«Свояки» не охотились. И не рыбачили по сути. Отдавали предпочтение ловле сетями. Чтобы много. Чтобы «зашибись». И без особых усилий. Сети – это не о завоевании. Это о так любимом ими обмане. Пытаться обмануть природу. Не покорить, а обмануть. Поэтому человек должен стать, как они. Научиться использовать все земные ресурсы для удовлетворения первобытной ненасытности. А если человек в придачу является обладателем внедорожника, да еще и лодку с мотором имеет, то итээровское назначение человеку сразу гарантировано. Такой может записываться на кулинарные курсы и вызубривать все способы приготовления ухи в походных условиях и шашлыка. Желательно усвоить к тому же разные способы сервировки.
Следуя этим несложным правилам, соблюдая их повсеместно, человек вскоре сможет примерить белую каску, засунуть руки в карманы и прохлаждаться по цеху, как большинство итээровских сотрудников. Прогуливаться, как по осеннему парку, сбивая ногами пыль, как засохшую листву. И человек может вовсе не переживать о том, что ему не хватит должности. Должности вырастали, как грибы после дождя. Если у начальника уже имеется зам, то тебя назначат замзамом. А если и замзам уже есть, то ты станешь замзамзамом. В этом цехе на одного штатного металлурга приходилось пять итээровских заместителей. Начальники плодились как плесень.
Мертвые души в России уже были. Теперь появились мертвые должности. Однако при любой технологической аварии все замзамы становились бесполезны, как шурупы со свинченной резьбой, с истекшим сроком эксплуатации. И вот тут-то начинался бесконечный поиск истины. У ответственного начальника Гусева находился ответственный зам Андрищенков. У Андрищенкова тоже находился ответственный зам Задринков. У Задринкова тоже существовал зам, но сейчас этот зам находился в заслуженном отпуске, а эта авария – исключительно его компетенция, и без него устранить аварию на данный момент нет никакой возможности. Металлургам предлагалось работать с этой неисправностью. Вернее, у них не было другого выхода, потому что производственный план никто никогда не пересчитывал из-за производственных поломок. Начальники старательно делали вид, что никаких поломок в «раю» не существует – все исправно.
***
Алексей Алексеевич Иванов – начальник цеха – сильно дорожил своей должностью. Как честью. Дорожить сразу и честью, и должностью не получалось, потому что в его случае эти понятия стали взаимоисключающим друг друга.
На руках ее носил, свою должность, как дорогую любовницу, трепетно оберегая от посторонних. Не хотел делить это с таким трудом вырванное хрупкое удовольствие ни с кем. А кто захочет? Когда столько усилий приложено. Беготни. Подхалимства. Продажности. А чтобы она сама не сбежала от него, каждый раз одаривал ее значительными разнообразными подарками. То толкового бригадира накажет, которого, кажется, и наказать-то не за что – безупречный металлург.
«А давай-ка накажем его за почерк? Не каллиграфический? Во всем он хорош, но вот пишет как курица лапой! Наказать на сто процентов!»
А то и совсем бриллиантом одарит – распорядится наварить на все ровные поверхности в цехе, на которые работнику можно присесть-отдохнуть две минуты, зубья из арматуры, как в жестоких первобытных капканах при ловле на крупного зверя.
Иванов цинично и откровенно пылал ненавистью ко всему рабочему классу, тому классу, к которому еще недавно принадлежал сам.
Особенно любили они со своей должностью черно-белое немое кино – записи видеонаблюдения. Камеры слежения, как зоркие совы, мигали практически в каждом углу цеха. Самые достоверные и надежные стражи порядка.
Иванову было что посмотреть со своей любимой. Всегда работать по инструкции в металлургическом цехе невозможно. Это являлось для них чем-то вроде романтического свидания, цель у которого была одна-единственная – выявить нарушителей внутреннего трудового распорядка и наказать их. Наказать. Значит, в очередной раз утвердить свое должностное превосходство. Удержать его. Отметить новым достижением.
Поступив на должность, не будучи «свояком», Алексей Алексеевич быстро смекнул, что для того, чтобы удержать свои позиции – закрепить их, – ему нужна стратегия, которая позволит убедить Побрейкина в том, что он не просто его соратник, но и человек, нуждающийся также в его попечительстве.
Гораздо позже они с Побрейкиным разделят производственный цех как шахматное поле, где черный ферзь (Побрейкин) будет сносить вековую технологию выплавки металла, а белый (Иванов) – рубить пешек, неудобных для производственного антуража. Однако сейчас в лице Аниськина, пока того не уволили, он чувствовал реального конкурента, который может похитить его любимую. Он даже в положенный отпуск перестал ходить, работал без выходных практически, потому что боялся, что любовницу у него заберут с той же легкостью, с которой он забирает заработанную премию у сотрудников.
Чего больше всего боится сомневающийся еще пока человек, которого качает встречный ветер? Собственных пороков. Боится столкнуться лицом к лицу все с теми же пороками, только в их совершенной форме. Идеальной человеческой мутации. Вор боится воровства. Лгун боится обмана. Предатель – измены. Трус – слабости.
Так и начальник цеха боялся, что найдется беспринципный щегол, который перещеголяет его, применив к нему его же методику.
Но Иванову повезло. Аниськина уволили, и начальник цеха вздохнул на некоторое время полной грудью.
Любое бедствие всегда стихийно. Неожиданно. С «Кузницы металлов» в новый цех хлынули «ферросплавщики» – самые смелые и отчаянные из них. Те металлурги, которые были еще способны к волевому целенаправленному действию. Мужчины, преданные огню, полюбившие эту стихию, очарованные ею. Мужчины, готовые достойно и славно трудиться за предложенную зарплату. Осваивать новые технологии. Развиваться.
Между «ферросплавщиками» и «свояками» существовала значительная разница в восприятии самих основ металлургической отрасли. Если «ферросплавщику» не хватало предметных знаний, опыта – он не мог понять сути вопроса, а проблема появлялась, то, как любой разумный человек, он искал ответ в научных источниках. Он искал причины и следствия. И, проанализировав ситуацию, делал выводы. Новый цех не был оснащен никакой элементарной научной базой – на всех печах валялись грязные, совершенно пустые инструкции по охране труда, которые начальник технического отдела слил из интернета. Некорректно сократил, обрезал, выхватил – сделал так, как любили «свояки» – для антуража. Вроде и есть инструкции. А вроде их и нет. Несмотря на этот существенный пробел, «ферросплавщики» искали выход и находили его. «Свояки» не искали ответа. Не пытались даже. Они искали только виноватых. Впоследствии все «ферросплавщики» освоили технологию выплавки ферросиликомарганца – нового для них сплава. Ни один «свояк» так и не научился плавить ферросилиций. Кроме Заболтунова, за которого этот ферросилиций плавил его помощник.
Иванов сразу почувствовал угрозу в лице вновь поступающих работников. Он испугался того внутреннего огня, которым светились глаза металлургов. Он и печей-то боялся. А здесь появились люди, способные разумно управлять этими печами. Ему невольно пришлось заслонить свою металлургическую близорукость статной фигурой Побрейкина. И, объединившись, они запустили чудовищный процесс металлургической мутации, который неизбежно коснулся всех работников цеха.
Может ли в наше время существовать одинокий страждущий воин, подобный Дон Кихоту? Может. Но ему все-таки нужен верный Санчо Пансо, которого Иванов обрел в лице Андрея Олеговича Шишечкина.
Андрей Олегович – молодой специалист, только что окончивший местный городской инкубатор по выращиванию технологов для металлургии. Человек трусливый, болтливый и малодушный, с рыбьими выпученными глазами, как у бочкоглаза, как раз сгодившийся на роль начальника технического отдела. Иванову нужен был именно такой соратник. Потому что начальник техотдела следовал за Побрейкиным по пятам. Сам он мало что смыслил в металлургическом производстве – у него, так же, как и у Иванова, не было практического опыта, но на роль послушника вполне подходил. Он нисколько не мешал Побрейкину, абсолютно не конкурировал с Ивановым и при этом он заполнял собой ту должность, которая, встань туда другой разумный человек, могла изрядно испортить жизнь и Иванову, и Побрейкину.
«Андрей Олегович? Это что за кварцит такой подали в бункер? Отсевы, что ли?» – спрашивали возмущенные низким качеством шихтовых материалов металлурги.
«Отсевы от отсевов, – уточнял Шишечкин. – А одна ваша плавка приносит две тысячи. Оптимизируем производство», – отвечал, глупо улыбаясь, юный специалист.
«Хотите при минимальных затратах получить максимальную прибыль?» – усмехались металлурги.
«А что в этом такого? Конечно, хотим. А кто не хочет?» – вполне разумно отвечал Шишечкин.
«Так почему же заработная плата не растет при такой максимальной организации технологического процесса?»
«А вот в этом вопросе я не компетентен. У вас не растет? Странно», – удивлялся Шишечкин.
Однажды Шишечкин спрятался за колонной и наблюдал за выпуском. Он всегда предпочитал прятаться именно там. Выпуск металла – красивое, но опасное действие. В тебя может попасть горячий огненный брызг, как внезапная малая комета, и больно обжечь кожу. Лётку на ферросилиции протыкают прутом. Такой огромный круглый прут – круг-25. Во время прожига лётки углы прута стачиваются, образуя острый опасный наконечник, который после выпуска обрезают струей металла, следуя правилам техники безопасности производства. Обрезали, пока этот процесс не увидел Шишечкин.
– Зачем вы обрезаете наконечник? Это же неразумный расход производственного сырья? – спросил у старшего горнового любопытный Андрей Олегович.
– По технике безопасности положено! Смотри, какой конец острый. Им же проткнуть человека можно. А если поторопишься и упадешь на него? Летальный исход может случиться! Сколько на «Кузнице» было травмированных? То ногу проткнут, то коленом упадут на него, – отвечал старший горновой. – Это не мы придумали. Это инструкция по технике безопасности, которая кровью написана. Ты что, таких элементарных вещей не знаешь, Олегыч?
На следующий день вышел новый цеховой приказ, запрещающий горновым обрезать острые наконечники после выпуска, в целях экономии круга-25. Начальнику цеха эта идея показалась гениальной, и он премировал Шишечкина. А работники вынуждены были теперь с опаской ходить по нулевой отметке, потому что отовсюду торчали острые концы круга-25.
Такая «мощная» итээровская команда сложилась в новом металлургическом цехе. И под этим чутким целенаправленным руководством цех, так и не достигнув своего производственного рассвета, неминуемо полетел в пропасть. Но не сразу.
– Э-эх! Так и живем. С печки на печку детали переставляем. – Толик сокрушенно качал головой.
– Как это? С печки на печку?
– Да вот так! – Толик развел руки и улыбнулся. – Наша печь стоит два месяца на ремонте. И чувствую, что скоро от нее только корпус останется. Запасных-то частей – тика в тику, а некоторых и вообще нет. Ремонтный отдел не успевает в носу ковыряться. Вот и ищут выход наши ма́стеры-лома́стеры. То вибропитатель снимут с дозатора – на третью надо. То датчик. То кран. Придет время включать печь – а она не работает: растаскали запчасти. Сначала виноватых будут искать. А потом вспомнят всё и с других побегут снимать. Так и живем. Замкнутый круг.
Дверь снова скрипнула, и на пульт зашла девушка с короткой стрижкой.
– Слав! Толь! Привет. – Улыбаясь, как персонаж Иосифова в «Золотом ключике», она поднялась на две ступени. – Витька женится! По триста рублей будете сдавать?
– Молодец Витька! Давно пора! – Толик хлопнул в ладоши и присвистнул. – Охомутали и Витьку, наконец-то.
– Не свисти! – буркнул Славик. – Денег и так нет. – Он сидел на стуле, вытянув руки в верхонках, и явно любовался своим священным творчеством. – Я не буду сдавать. У меня пятеро детей.
– А у меня трое. Я сдам. – Толик добродушно улыбался и подмигивал вошедшей девушке. – Завтра принесу, Кристин.
– Ну и дурак! – бурчал Славик. – Тебе много приносят? А у тебя ребенок-инвалид.
– Слава! Так нельзя! Ты же в Бога вроде веришь! – Тембр голоса у Толика изменился. – Мы же коллеги!
Кристина вышла, громко хлопнув дверью.
– По несчастью. – Славик соскочил со стула. – Здесь, в этом месте, мы коллеги, а за воротами – проходящие мимо. Ты думаешь, что тебе кто-нибудь когда-нибудь поможет, а? Просто так! А?
– Слав! Да помогают добрые люди! Не без этого! – Толик отхлебнул запаренный в кружке чай. – Вкусный чаек! Заваривайте! Зеленый! С молочком!
– Здрствте! – На пульт зашел Алексей Алексеевич Иванов, процедив сквозь зубы приветствие. Он остановился возле дверей и раздраженным тоном спросил: – Бездельничаете опять?
– На перерыв зашли. Чай пьем. – Толик даже не повернулся к вошедшему начальнику цеха.
– Задания выполняются? Что просиживаешь опять? – Алексей Алексеевич обратился к Славику.
– А кто виноват-то, что мы вынуждены просиживать? – Славик выпучил глаза и брызнул слюной в начальника цеха. – Это же вы никак печь отремонтировать не можете. Запчастей нет. Кто ремонтирует – непонятно. Когда включат – непонятно.
– Ремонтные работы ведутся согласно графику. Это – внеплановый простой, случившийся из-за халатности рабочего персонала печи. Из-за вас! Проспали печь! Вы же ни фига работать не хотите! – Круглое лицо Алексея Алексеевича исказилось от откровенной ненависти. – Вам лишь бы деньги получать!
– А вам? – Нижнюю половину лица Анатолия закрывала черная кружка – он не прервал свое чаепитие. Собеседникам оставались лишь глаза плавильщика, которые не мигая смотрели на начальника цеха. – Вас же предупреждали, что ферросилиций – это не марганец. Будет прогар. Этот инцидент вполне обусловлен техническими параметрами печи. Неподготовленной печи.
– Слишком умный, да? – Иванов зашипел, терзая Анатолия ненавидящим взглядом.
– Не дурак!
Начальник цеха злобно хлопнул дверью.
– Сейчас подметать что-нибудь заставят. – Вздохнул Толик, поставив пустую кружку на стол.
– Точно! Надо было отсидеться где-нибудь, чтобы ему на глаза не попадаться. Да вон хотя бы в каморке у горновых, блин. Вечно ты неприятностей ищешь! – Слава надел рабочую куртку, сняв ее со стула, и перед тем, как выйти, коротко вставил: – Иванов не простит.
– Бог простит!
Славик вышел.
Анатолий, спокойно посмотрев вслед Славику, присел за «деловой» стол.
– Тебя как зовут? – Он скрестил пальцы рук как подставку и положил на них свой вытянутый подбородок.
– Надя. – Я присела за компьютерный монитор.
– Тоже с «Кузницы»?
– Да. – Я посмотрела на Толика, который удовлетворительно кивнул.
Слишком часто меня спрашивали о предыдущем месте работы. Наверное, то, что я тоже работала на «Кузнице металлов», звучало как очень ценная информация обо мне. Тот «металлургический ад» должен был сплотить нас.
– Анатолий, вам не показалось, что начальник цеха какой-то взвинченный сегодня?
– Сегодня? – Толик опустил руки на стол. – Да нет. Это его обычное настроение. Он в каждой мелочи ищет подвох, как повод для наказания. И, кстати, я простой Анатолий. Без выканья. Я тоже с «Кузницы». – Бригадир снял свою черную каску. – Сколько в металлургии работаешь?
– Пятый год.
– Достаточно, чтобы понимать, что металлургия – это опасное и тяжелое производство. Ферросилиций сам не плавится. Может быть, ферромарганец полегче плавить – металл для «свояков», а ферросилиций – нет. Тут сноровка нужна, подготовленная шихта, смекалка, опыт, ответственность, определенная смелость даже. Металлургия – особая стихия. Огненная. Беспощадная. Она не выносит трусости. А наш начальник цеха молод и нетерпелив. К тому же он мало что смыслит в технологическом процессе выплавки ферросплавов. Он же работал какое-то время плавильщиком – весь цех насмешил своей технологией. Поэтому, кроме как коммерческой стороной, он ничем и не интересуется больше. У него ведь только институт. Никакого практического опыта. Он два дня потрухал на марганце. В углу просидел и все – теперь считает, что металл сам плавится, а мы дыры на штанах протираем. За зарплату. Поэтому и шныряет, как сыч, по углам в поисках окурков да пыльных холмов. Потому что на большее не способен просто. Ему бы консалтинговой компанией руководить. А он в металлургию залез. – Анатолий почесал затылок. – Был здесь один спасательный круг – Мирон Иванович. Безупречный интеллигент. Компетентнейший специалист. Научные работы, исследования разные проводил. Так что ты! Гораздо умнее всех Побрейкиных оказался. Побрейкин ведь марганцовщик. В этом цехе, кроме Мирон Иваныча-то, и не осталось специалистов по ферросилицию. Так он у них как бельмо на глазу светился. Съели они его. – Анатолий внезапно замолчал и прямо и открыто посмотрел на меня.
В этот момент входная железная дверь на пульт от мощного удара чуть не слетела с петель.
– Че-э-э-э, блин? Свалить не могли? А-э-э? Анатолий?
На пульт с разбега залетел мужик. От неожиданности я чуть не упала со стула и злобно посмотрела на вошедшего. Бояться производственных моментов или людей, орущих матом, я давно перестала. Я сама в совершенстве овладела профессиональным жаргоном и, освоившись, могла совершенно беспристрастно разнообразить им свое педагогическое красноречие.
– Свалите со Славой! Метите все пролеты на горне! – орал влетевший.
Я с откровенным интересом рассматривала вошедшего. Этот мужик как будто сошел с картинки учебника по новейшей истории. Конечный виток эволюции эпохи палеолита – разодетый неандерталец стоял передо мной, пиная ступеньку. Те же сросшиеся могучие брови, мелкие глаза и непонимающий взгляд под ними, раздутые ноздри, слишком оттопыренные надутые губы, мощный обезьяний подбородок. И вот этот гортанный протяжный звук «ээ».
– Иванов залетел к нам как бешеный. Орал. Руками махал. Че-э-э сидите-то на пульту, э? – продолжал орать вошедший.
– Так это наше место рабочее. – Толик насмешливо изучал трясущиеся губы неандертальца.
– Поменялось ваше рабочее место. Теперь будете метлой работать, пока печь не включат. Давайте. На пролет. И пока начальство не свалит – на пульту лучше не появляйтесь. – Неандерталец развернулся и вышел.
– Толь... – я не смогла даже закончить предложение.
Неизвестное до сих пор чувство брезгливости и глубочайшего отвращения к человеку скрутило мои внутренности.
– Надь, тебе плохо? Ты побледнела, – спросил Толик.
Я бешено глотала воздух. Так же, как плавильщик глотает воду, поднявшись с выпуска – взахлеб. Мне казалось, что весь воздух одним махом высосали из моих легких. И теперь мне срочно нужно было восполнить потерю.
– Все нормально, Анатолий! Кто это заходил?
– Это Петрушкин. Мастер смены. Помощник Чебана.
– Почему он позволяет себе так себя вести?
– Потому что он «свояк». А «своякам» в этом цехе все позволено.
– Почему?
– У них опекун есть.
– Побрейкин?
– Да.
– Но в другой бригаде все по-другому? – Мой лоб покрылся испариной от мысли, что мне придется контактировать с этим неандертальцем.
– Так там и начальник смены другой. Серега. Славный мужик. Он же еще на старом заводе в начальниках ходил. Еще советской закалки. А подмастерья здесь у них все – вокалисты. Недалекие парни. Привыкай! Только таких и назначают на эту должность. Иванов же назначает. – Горькая усмешка скривила рот Анатолия. – Мастер цеха обязательно должен ходить по цеху и орать. Во весь голос. И неважно, по сути, что орет мастер. Орет – значит работает. Громко орет – значит ударно работает.
– Что же это за «рай-то» такой? Весь с прорехами? – я спросила тихо. У женщины-металлурга, которая отражалась в мутном пыльном стекле пультового помещения. У себя спросила.
– Надя, мы подметать пойдем со Славой. А тебе бы тоже куда-нибудь уйти, чтоб не мозолить глаза начальственным органам. На пятую сходи.
– Там же «свояки»?
– Да. В нашей бригаде их полно. Чебан всех к себе постарался собрать. Все бригадиры, кроме меня. Специфический костяк, конечно, но тебе же нужно как-то осваиваться?
Анатолий вышел. Я села на стул. Потом встала. Налила кофе. Вышла. Покурила. Зашла. Села. Съела шоколадный пряник. Вышла. Покурила. Зашла. Села. Встала и пошла на пятую печь. Знакомиться со «свояками».
Глава 5
«Свояки» представляли собой обособленную стаю, приехавшую работать в новый цех. Побрейкин первым прибыл на завод вместе с супругой по официальному приглашению учредителей завода, чтобы возглавить новый металлургический цех по производству ферросиликомарганца. Статный седой мужчина со степенной походкой. В прошлом Побрейкин свой профессиональный рост закончил в должности старшего мастера. На новом предприятии ему предложили должность генерального директора с неограниченными полномочиями. Такой колоссальный взлет кому угодно может вскружить голову. Побрейкин не устоял и сразу вознаградил себя шестикомнатной квартирой в центре города. Переборщил. И поэтому вскоре стал заместителем нового генерального директора по производственным технологиям. Теперь он мог свободно раздавать должности на предприятии. Его супруга – Побрейкина – стала заместителем генерального директора по работе с персоналом. Она могла спокойно раздавать почести. Оценив обстановку, Побрейкины поняли, что для удержания своей власти им нужны «свояки». Люди, безгранично им благодарные. Те, что не смогут им возразить. Зависимые от них люди, которыми можно управлять. И постепенно в новый цех хлынули «свояки».
В числе первых в цех прибыли Митька Пчеловод, Михаил Антонович Чебан и Аниськин Витек. Чебан, которому Побрейкин успел намекнуть, что хорошо бы иметь диплом о высшем образовании для продвижения по службе, на всякий случай успел купить его где-то, этот самый диплом. И это незначительное приобретение сразу поспособствовало его карьерному росту.
Сначала он стал начальником смены. Потом – старшим мастером. А в дальнейшем – начальником цеха, так и не сумевшим пройти соответствующую аттестацию. Купить эту аттестацию, по всей вероятности, оказалось невозможным.
Когда в цех поступил брат Чебана – Заболтунов, Михаил Антонович, недолго думая, и с ним поделился своим дипломом, по-братски обеспечив ему нужный для бригадирства разряд. О большем Заболтунов и не мечтал.
Как приобрел свой диплом Аниськин, осталось тайной, потому что в производственном цехе он задержаться не сумел. Хотя обстоятельства как раз сулили ему самое успешное будущее. Он стал в какой-то мере фаворитом Побрейкина. Наглый, дерзкий, знающий, он на десять пунктов превосходил самого Побрейкина, что, естественно, вызывало у последнего старческое восхищение. К тому же он был молод и горяч.
Его карьеру погубило пагубное пристрастие – он чрезмерно увлекался «травкой» и не мог отказаться от своего хобби даже в рабочее время. Сначала работников удивлял неуместный смех старшего мастера, который исчезал в разгар рабочей смены, а потом странным образом появлялся, записывая в журнал самые нелепые в мире производственные задания. Он выходил из пультового помещения и, увидев стоящую в углу лопату, падал от безудержного смеха.
В этом цехе все его веселило: рабочая технология, печные простои, уставшие металлурги, металлургическая отрасль в целом. Аниськина сдали обозленные необоснованным весельем металлурги, послав анонимное письмо в службу безопасности предприятия.
Служба безопасности весело проводила Аниськина за ворота. Она в новом цехе обладала неограниченными полномочиями и не подчинялась никому, кроме генерального директора. Побрейкин не смог ей противостоять.
Митьке Пчеловоду диплом совсем не был нужен – он находился уже в предпенсионном возрасте и в карьерном росте не нуждался. Хотя и был единственным изо всех «свояков», кто обладал стратегической, разумной жилой. Однако взамен ему предложили другую привилегию – устройство на завод всех его детей вместе с женами, братьями и сестрами. Гораздо позже эта привилегия распространилась на всех «свояков». Бонусным комплектом шли две медальки «За многолетний вклад в развитие металлургической отрасли в России».
В этой самой России Митька отработал два или три года. Дядя Митя – неприметный в толпе – низкорослый и сухой, как старый сухарь, старик, лицо которого избороздили глубокие и серые морщины, как у мопса, умудрился стать достопримечательностью альянса «свояков». Нет! Никакой харизмой фортуна не наделила его. Он не владел какими-то сверхзнаниями, секретной формулой выплавки металла, но сразу же купил себе дом с банькой и радушно парил там Побрейкина. И еще он обладал уникальной способностью – вставлять. Он легко мог подойти сзади и тут же вставить актуальную байку в разговор, привлекая всеобщее внимание к своей персоне. Он мог вставить свою жиденькую фигуру в любой цеховой «аншлаг» («аншлагом» я называла любой технологический инцидент): не может горновой лётку закрыть, зовет на помощь одного, другого, третьего – не могут. Выждав нужный момент, когда решение вопроса уже где-то на поверхности, прибегает Митька Пчеловод – тяп-ляп и закрыл летку, собирая себе все лавры. И тут же побежал к Побрейкиной – хвалить себя за находчивость, намекая на медальку.
Он спокойно мог вставить коллеге палку в колесо и объяснить потом, что если бы не его палка, то колесо наверняка стало бы квадратным. Возраст его уже приближался к почетному, но запас рабочего энтузиазма он еще не истратил. Он и за сыновей умудрялся работать, потому что не смог, как ни старался, внушить им любовь к профессии металлурга. Некоторые люди любую работу считают постылым и постыдным занятием. Работа – это ненавистное бремя для них, которое мешает им жить, воруя у них лучшие годы. Именно так его сыновья и считали. Дружили с Аниськиным. И именно поэтому устраивались и увольнялись из цеха по пять раз. И в очередной раз их снова принимали на работу. И снова увольняли за прогулы. Поэтому Митька Пчеловод не имел никакой возможности спокойно выйти на пенсию – семья нуждалась в крепкой оппозиции в мужском лице. А достойной замены для себя у Митьки под рукой не было. «Вставить» вместо себя во главу семейного стола оказалось некого.
Позже в цех приехали Серый Жека, Петрушкин и Сабурынин с тестем.
Высокий и плотный Жека Серый стал «бригадиром-болтуном», потому что Жека гораздо охотнее болтал языком, чем плавил металл. Он прослыл местным полиглотом. Из прошлого Жека привез несколько с трудом заученных фраз на каком-то непонятном языке. При спорных производственных моментах в его нелепых монологах звучал провокационный шарм, когда он в очередной раз оправдывал свою безалаберную технологическую работу на древненерусском. Жека Серый редко выполнял месячный план производства, но этот факт его мало заботил.
«Тебе надо – вот бери и плавь, а я на рыбалку завтра», – рычал он начальнику смены, который от такого натиска отступал назад.
И все возникающие вопросы к Жеке иссякали от железной аргументации его несостоятельности как бригадира. К тому же он обладал внушительным телосложением и серьезным взглядом на мир. Его жена неожиданно для всех стала начальницей отдела технического контроля. Дочь пристроили на хозяйственный склад. А еще у Жеки подрастал сын.
Петрушкин окончил спортивный факультет и успешно трудился фитнес-тренером до завода. Чрезмерные физические нагрузки, разбавленные прохладительными спиртными напитками, посадили сердце спортивного инструктора. В связи с этим малоприятным приобретенным дефектом большой спорт пришлось покинуть и прийти в «большую металлургию». Человеку со стенокардией категорически противопоказано физическое переутомление, поэтому Петрушкин претендовал только на итээровское назначение в новом цехе. И совершенно не важными были те факты, что старший мастер цеха (Петрушкин все-таки достиг этой должности) не мог при визуальном осмотре отличить кварцит от доломита, не имел никаких технических знаний и навыков, читал по слогам и писал только слоги. Старшему мастеру нужен синий кожаный блокнот для антуража и постоянное присутствие в цехе. Блокнот вполне компенсирует недостаток ума. Этих характеристик оказалось достаточно для присвоения такой значительной должности.
Станислав Сабурынин являлся самой неприметной фигурой в этом крепчающем с каждым годом альянсе. В прошлом он преуспел в коммерческой сфере и прекрасно жил там с семьей, пока его скромный бизнес не рухнул, и как раз в этот кризисный момент для Станислава «скорой помощью» стал тесть Сабурынина – Иваныч, отставной начальник металлургического цеха, который был знаком с Побрейкиным. Купить диплом специалиста в наше время практически так же легко, как купить красную икру в магазине. Для этого требуется лишь наличие определенной суммы и область применения для этой покупки.
Сабурынин поступил в новый цех вместе с новым дипломом и с Иванычем, который успешно занял должность диспетчера цеха, а Станиславу пришлось стать грустным бригадиром печи, которого терзали воспоминания о прошлом благополучном существовании. Технологом он был посредственным. Ему катастрофически недоставало предметных знаний, поэтому процесс выплавки ничем не мог его заинтересовать.
«Ты что? Дебил? Сырую шихту в печь подавать?» – гремел разъяренный Побрейкин на рапорте после того, как рудовосстановительная печь под управлением Станислава чуть не разделила весь цех на фрагменты пазла.
Сабурынин, молча сглотнув скупую слезу, склонял голову на эти упреки и обижался. Сырая шихта подавалась на печи регулярно. С каждым годом ее качество только ухудшалось, но другие бригадиры, особенно пришедшие из «ада», четко знали свою работу и умели контролировать любые технологические выбросы.
Сабурынин понятия не имел о том, что две совершенно противоположные стихии: огонь и вода – в соприкосновении могут породить чудовищный взрыв, таящий в себе непоправимые последствия. Он не этому обучался. Он вообще не обучался. Жизнь заставила. Купленную красную икру от купленного диплома отличает наличие в первом случае заслуженного удовлетворения. От купленного диплома иногда наступают необратимые последствия.
Побрейкин, по всей вероятности, и сам не смел ожидать такого успеха от собранного им крепкого надежного альянса. «Свояки» заполнили самые главные начальственные производственные ниши, обеспечив ему беспредельную власть над производством. В этом цехе он стал номинальным хозяином, «серым кардиналом», и очень быстро из когда-то скромного старшего мастера превратился в авторитарного беспринципного жестокого самодура, которыми всегда славилась Русь. Самодурство начальников давно бы следовало отнести к серьезным хроническим заболеваниям. И людей, сраженных этим недугом, нужно обязательно изолировать и лечить исключительно в режиме стационара. Это – заразная инфекция. Такие люди становятся социально опасными, не способными к какому-либо созиданию. Они могут лишь разрушать, используя в своих целях даже человеческие судьбы и души. Процесс моральной мутации, распространившийся в новом цехе со скоростью звука (позже я отнесу его к вредным производственным факторам), был запущен. В этом цехе наступила полная дезориентация всех человеческих норм и ценностей. Это был тот случай, когда самодурство начальника становится страшнее любого международного терроризма.
В конце концов «свояки» основательно и негласно обосновались в новом цехе, и, помимо внутреннего трудового распорядка, в цехе появились негласные правила «свояков». Человек, стремящийся к реализации своего потенциала, своих способностей должен был хорошо усвоить эти правила и забыть о потенциале. Возможно, тогда он смог бы получить итээровское назначение.
Эти правила заключались в следующем.
Молчание как признак послушания и принятия всего происходящего в цехе как данность. Человек не должен говорить, а если все-таки возникнет ситуация, требующая человеческой речи, то высказывание должно быть строго шаблонным. Шаблон тебе выдадут.
Человек не должен задавать вопросы (особенно генеральному директору, потому что он может быть не в курсе происходящего), выяснять что-либо, вникать в производственные интриги.
Интригам в этом металлургическом цехе придавали особое значение. Петрушкину же надо было разнообразить чем-то свой цеховой быт старшего мастера. Технология металлургического сплава – очень скучное чтиво, если читаешь по слогам.
Человек не должен высказывать свои мысли. Особенно если в этих мыслях заключены какие-то производственные решения. Особенно при начальнике цеха. Вдруг он поймет, что у человека есть элементарные аналитические способности, и он когда-нибудь сможет стать угрозой для его карьеры.
Гораздо позже, будучи уже первым заместителем генерального директора, Алексей Алексеевич Иванов станет организатором «Идейной фабрики», целью которой станет внедрение разумных предложений по улучшению производственных технологий. Но тогда уже исключительно он сможет принимать решение: внедрить идею или нет.
Безответственность. Человек должен избегать каких-либо обязательств перед персоналом, то есть не должен брать на себя никакой ответственности. Виноватые найдутся всегда. И человек должен научиться искать их среди невиновных. Все ремонтные работы, все печные переводы (когда печь переходила на другой сплав) назначались на выходной день или на ночную смену, когда технологическое руководство отсутствовало в цехе. Все распоряжения передавались в устной форме по телефону. Это факт снимал с начальников всякую ответственность. И в случае, если в цехе происходил инцидент, то начальство сразу же назначало виноватым сотрудника. Виноватый, пытаясь оправдать свои действия, тряс сотовым телефоном, и, задыхаясь от несправедливости, приводил свой разумный аргумент: «Так это ты! Ты же по телефону продиктовал мне все эти действия? Антоныч, ты что?! Я сделал все так, как сказал ты!».
«Я? – удивлялся Антоныч, вскидывая под каску бровь и издевательски улыбаясь. – Ты все неверно понял. Я все правильно говорил. Объяснительную на стол!».
Побрейкин любил звонить в цех вечером, когда, плотно поужинав и выпив три стопки коньяка, его начинали посещать самые бредовые металлургические идеи. Он даже отходы заводской столовой пытался превратить в металл. Не получилось.
А еще человек должен стать моральным импотентом, как все «свояки». Безнравственной амебой. Сознательным социопатом. Потому что, прежде чем поступить на должность, ты будешь подвержен моральной кастрации. Иванов основательно обрежет часть твоего мозга. Он попытается убедить в том, что ты такой душевный импотент, как и он. А может, и хуже. На новую должность ты поступишь деморализованным евнухом. Ты должен быть готов к этой процедуре.
И желательно, чтобы человек был рыбным браконьером. Именно браконьером, потому что рыбалка со спиннингом не вдохновляла «свояков» – только браконьерство. Рыбную ловлю, как и охоту, мужчины придумали не ради забавы, на мой взгляд. Это вечная мужская потребность – ежедневно завоевывать трофейную добычу. Осваивать новые территории. Покорять женщин. И если в рыбалке, помимо добычи, есть какой-то романтический отблеск, когда мужчина, окунаясь в утреннюю прохладу, сливается с ней, становится ее частью, находит покой, то охота для мужчины имеет совершенно другое значение. Только посредством охоты мужчина может идентифицировать себя как завоеватель, как покоритель, как победитель. Это многовековой генетический инстинкт охотника. Это сила. Это воля. Это характер.
«Свояки» не охотились. И не рыбачили по сути. Отдавали предпочтение ловле сетями. Чтобы много. Чтобы «зашибись». И без особых усилий. Сети – это не о завоевании. Это о так любимом ими обмане. Пытаться обмануть природу. Не покорить, а обмануть. Поэтому человек должен стать, как они. Научиться использовать все земные ресурсы для удовлетворения первобытной ненасытности. А если человек в придачу является обладателем внедорожника, да еще и лодку с мотором имеет, то итээровское назначение человеку сразу гарантировано. Такой может записываться на кулинарные курсы и вызубривать все способы приготовления ухи в походных условиях и шашлыка. Желательно усвоить к тому же разные способы сервировки.
Следуя этим несложным правилам, соблюдая их повсеместно, человек вскоре сможет примерить белую каску, засунуть руки в карманы и прохлаждаться по цеху, как большинство итээровских сотрудников. Прогуливаться, как по осеннему парку, сбивая ногами пыль, как засохшую листву. И человек может вовсе не переживать о том, что ему не хватит должности. Должности вырастали, как грибы после дождя. Если у начальника уже имеется зам, то тебя назначат замзамом. А если и замзам уже есть, то ты станешь замзамзамом. В этом цехе на одного штатного металлурга приходилось пять итээровских заместителей. Начальники плодились как плесень.
Мертвые души в России уже были. Теперь появились мертвые должности. Однако при любой технологической аварии все замзамы становились бесполезны, как шурупы со свинченной резьбой, с истекшим сроком эксплуатации. И вот тут-то начинался бесконечный поиск истины. У ответственного начальника Гусева находился ответственный зам Андрищенков. У Андрищенкова тоже находился ответственный зам Задринков. У Задринкова тоже существовал зам, но сейчас этот зам находился в заслуженном отпуске, а эта авария – исключительно его компетенция, и без него устранить аварию на данный момент нет никакой возможности. Металлургам предлагалось работать с этой неисправностью. Вернее, у них не было другого выхода, потому что производственный план никто никогда не пересчитывал из-за производственных поломок. Начальники старательно делали вид, что никаких поломок в «раю» не существует – все исправно.
***
Алексей Алексеевич Иванов – начальник цеха – сильно дорожил своей должностью. Как честью. Дорожить сразу и честью, и должностью не получалось, потому что в его случае эти понятия стали взаимоисключающим друг друга.
На руках ее носил, свою должность, как дорогую любовницу, трепетно оберегая от посторонних. Не хотел делить это с таким трудом вырванное хрупкое удовольствие ни с кем. А кто захочет? Когда столько усилий приложено. Беготни. Подхалимства. Продажности. А чтобы она сама не сбежала от него, каждый раз одаривал ее значительными разнообразными подарками. То толкового бригадира накажет, которого, кажется, и наказать-то не за что – безупречный металлург.
«А давай-ка накажем его за почерк? Не каллиграфический? Во всем он хорош, но вот пишет как курица лапой! Наказать на сто процентов!»
А то и совсем бриллиантом одарит – распорядится наварить на все ровные поверхности в цехе, на которые работнику можно присесть-отдохнуть две минуты, зубья из арматуры, как в жестоких первобытных капканах при ловле на крупного зверя.
Иванов цинично и откровенно пылал ненавистью ко всему рабочему классу, тому классу, к которому еще недавно принадлежал сам.
Особенно любили они со своей должностью черно-белое немое кино – записи видеонаблюдения. Камеры слежения, как зоркие совы, мигали практически в каждом углу цеха. Самые достоверные и надежные стражи порядка.
Иванову было что посмотреть со своей любимой. Всегда работать по инструкции в металлургическом цехе невозможно. Это являлось для них чем-то вроде романтического свидания, цель у которого была одна-единственная – выявить нарушителей внутреннего трудового распорядка и наказать их. Наказать. Значит, в очередной раз утвердить свое должностное превосходство. Удержать его. Отметить новым достижением.
Поступив на должность, не будучи «свояком», Алексей Алексеевич быстро смекнул, что для того, чтобы удержать свои позиции – закрепить их, – ему нужна стратегия, которая позволит убедить Побрейкина в том, что он не просто его соратник, но и человек, нуждающийся также в его попечительстве.
Гораздо позже они с Побрейкиным разделят производственный цех как шахматное поле, где черный ферзь (Побрейкин) будет сносить вековую технологию выплавки металла, а белый (Иванов) – рубить пешек, неудобных для производственного антуража. Однако сейчас в лице Аниськина, пока того не уволили, он чувствовал реального конкурента, который может похитить его любимую. Он даже в положенный отпуск перестал ходить, работал без выходных практически, потому что боялся, что любовницу у него заберут с той же легкостью, с которой он забирает заработанную премию у сотрудников.
Чего больше всего боится сомневающийся еще пока человек, которого качает встречный ветер? Собственных пороков. Боится столкнуться лицом к лицу все с теми же пороками, только в их совершенной форме. Идеальной человеческой мутации. Вор боится воровства. Лгун боится обмана. Предатель – измены. Трус – слабости.
Так и начальник цеха боялся, что найдется беспринципный щегол, который перещеголяет его, применив к нему его же методику.
Но Иванову повезло. Аниськина уволили, и начальник цеха вздохнул на некоторое время полной грудью.
Любое бедствие всегда стихийно. Неожиданно. С «Кузницы металлов» в новый цех хлынули «ферросплавщики» – самые смелые и отчаянные из них. Те металлурги, которые были еще способны к волевому целенаправленному действию. Мужчины, преданные огню, полюбившие эту стихию, очарованные ею. Мужчины, готовые достойно и славно трудиться за предложенную зарплату. Осваивать новые технологии. Развиваться.
Между «ферросплавщиками» и «свояками» существовала значительная разница в восприятии самих основ металлургической отрасли. Если «ферросплавщику» не хватало предметных знаний, опыта – он не мог понять сути вопроса, а проблема появлялась, то, как любой разумный человек, он искал ответ в научных источниках. Он искал причины и следствия. И, проанализировав ситуацию, делал выводы. Новый цех не был оснащен никакой элементарной научной базой – на всех печах валялись грязные, совершенно пустые инструкции по охране труда, которые начальник технического отдела слил из интернета. Некорректно сократил, обрезал, выхватил – сделал так, как любили «свояки» – для антуража. Вроде и есть инструкции. А вроде их и нет. Несмотря на этот существенный пробел, «ферросплавщики» искали выход и находили его. «Свояки» не искали ответа. Не пытались даже. Они искали только виноватых. Впоследствии все «ферросплавщики» освоили технологию выплавки ферросиликомарганца – нового для них сплава. Ни один «свояк» так и не научился плавить ферросилиций. Кроме Заболтунова, за которого этот ферросилиций плавил его помощник.
Иванов сразу почувствовал угрозу в лице вновь поступающих работников. Он испугался того внутреннего огня, которым светились глаза металлургов. Он и печей-то боялся. А здесь появились люди, способные разумно управлять этими печами. Ему невольно пришлось заслонить свою металлургическую близорукость статной фигурой Побрейкина. И, объединившись, они запустили чудовищный процесс металлургической мутации, который неизбежно коснулся всех работников цеха.
Может ли в наше время существовать одинокий страждущий воин, подобный Дон Кихоту? Может. Но ему все-таки нужен верный Санчо Пансо, которого Иванов обрел в лице Андрея Олеговича Шишечкина.
Андрей Олегович – молодой специалист, только что окончивший местный городской инкубатор по выращиванию технологов для металлургии. Человек трусливый, болтливый и малодушный, с рыбьими выпученными глазами, как у бочкоглаза, как раз сгодившийся на роль начальника технического отдела. Иванову нужен был именно такой соратник. Потому что начальник техотдела следовал за Побрейкиным по пятам. Сам он мало что смыслил в металлургическом производстве – у него, так же, как и у Иванова, не было практического опыта, но на роль послушника вполне подходил. Он нисколько не мешал Побрейкину, абсолютно не конкурировал с Ивановым и при этом он заполнял собой ту должность, которая, встань туда другой разумный человек, могла изрядно испортить жизнь и Иванову, и Побрейкину.
«Андрей Олегович? Это что за кварцит такой подали в бункер? Отсевы, что ли?» – спрашивали возмущенные низким качеством шихтовых материалов металлурги.
«Отсевы от отсевов, – уточнял Шишечкин. – А одна ваша плавка приносит две тысячи. Оптимизируем производство», – отвечал, глупо улыбаясь, юный специалист.
«Хотите при минимальных затратах получить максимальную прибыль?» – усмехались металлурги.
«А что в этом такого? Конечно, хотим. А кто не хочет?» – вполне разумно отвечал Шишечкин.
«Так почему же заработная плата не растет при такой максимальной организации технологического процесса?»
«А вот в этом вопросе я не компетентен. У вас не растет? Странно», – удивлялся Шишечкин.
Однажды Шишечкин спрятался за колонной и наблюдал за выпуском. Он всегда предпочитал прятаться именно там. Выпуск металла – красивое, но опасное действие. В тебя может попасть горячий огненный брызг, как внезапная малая комета, и больно обжечь кожу. Лётку на ферросилиции протыкают прутом. Такой огромный круглый прут – круг-25. Во время прожига лётки углы прута стачиваются, образуя острый опасный наконечник, который после выпуска обрезают струей металла, следуя правилам техники безопасности производства. Обрезали, пока этот процесс не увидел Шишечкин.
– Зачем вы обрезаете наконечник? Это же неразумный расход производственного сырья? – спросил у старшего горнового любопытный Андрей Олегович.
– По технике безопасности положено! Смотри, какой конец острый. Им же проткнуть человека можно. А если поторопишься и упадешь на него? Летальный исход может случиться! Сколько на «Кузнице» было травмированных? То ногу проткнут, то коленом упадут на него, – отвечал старший горновой. – Это не мы придумали. Это инструкция по технике безопасности, которая кровью написана. Ты что, таких элементарных вещей не знаешь, Олегыч?
На следующий день вышел новый цеховой приказ, запрещающий горновым обрезать острые наконечники после выпуска, в целях экономии круга-25. Начальнику цеха эта идея показалась гениальной, и он премировал Шишечкина. А работники вынуждены были теперь с опаской ходить по нулевой отметке, потому что отовсюду торчали острые концы круга-25.
Такая «мощная» итээровская команда сложилась в новом металлургическом цехе. И под этим чутким целенаправленным руководством цех, так и не достигнув своего производственного рассвета, неминуемо полетел в пропасть. Но не сразу.