Надежда Бондарчук
Часть 3. Рай
Глава 1
У каждого из нас свои представления о рае, потому что каждый из нас, в конце концов, мечтает его обрести – рай как предел, за которым больше ничего нет. Может, и жизни-то самой нет – лишь сплошное длинное забвение как наивысшая благодать, в которую мы свято верим, и поэтому лишь живем. Может быть, это наша собственная шизофрения на протяжении земного пути в противовес обыденности скрупулезно рисует картинки райских наслаждений, к которым мы так стремимся. Вечное гармоничное блаженство. А шизофрения старается, изощренно малюет тот рай, без веры в который мы давно бы выдохлись от терзающих душу скользких, неуловимых противоречий.
В мае все шизофреники поют. Потому что месяц май как будто тоже создавался для рая. И он тоже запевает вместе с шизофрениками, как юный тонкий хорист, мечтающий, чтобы его звонкую зеленую песню услышал весь земной шар. Май щебечет радостными трелями маленьких птиц, резвится первыми мухами. Распахнутые лохматые школьники, предвкушая каникулы, звонко наполняют ожившие скверы.
И в мае особенно не хочется идти на работу. В производственный цех. Хочется в загруженный весенними людьми парк, хочется в небо, в чье-то сердце, в кино – только не на работу. На работе май абсолютно бессмысленный и потерянный. Такой же, как январь и октябрь, – с той лишь разницей, что ты знаешь о том, что вне работы – май.
Однако в мае этого года я спешила на новую работу – я снова поменяла рабочий стол, а значит, это светлое майское утро было новым началом для меня. Новым жизненным этапом. Любое начало характеризуется позитивным настроением, вселяя в тебя неоправданные или оправданные надежды. Твердой поступью шагая по гулкому, старому тоннелю, я тихо улыбалась себе под ноги.
Мое трудоустройство в новый производственный цех прошло быстро и просто. Меня пригласили на собеседование с начальником цеха. На это собеседование я взяла свой почетный диплом «Лучшего дозировщика», на который Алексей Алексеевич Иванов, начальник цеха, даже не взглянул. И впоследствии я поняла, почему он его не заинтересовал.
– Специфика нашего производства кардинально отличается от «Кузницы металлов». У нас совершенно другие печи. Другой сплав – марганец. Но это пока что мы на начальном этапе развития. В дальнейшем мы планируем освоить и производство ферросилиция в рамках собственного предприятия. У нас другая система оплаты труда. Я информирован, что на «Кузнице» – почасовая оплата. У нас существует базовый оклад, и все начисления производятся в соответствии с этим окладом, – Алексей Алексеевич говорил четко, ясно, засунув руки в карманы своей рабочей куртки. – Однако что касается конкретно ваших рабочих навыков, то они, естественно, меняются только номинально. У вас второй разряд. Нам нужен дозировщик четвертого разряда. Сейчас я работаю над созданием технической возможности обучения сотрудников на месте в процессе производственных работ. Поэтому повышение квалификации – это только вопрос времени. В отделе кадров вам предоставят информацию о политике нашего производства, условиях труда, внутреннем распорядке. Рабочую одежду вы сможете получить уже сегодня на складе. У вас есть ко мне вопросы?
Он вскинул брови и посмотрел на меня внимательным цепким взглядом. Алексей Алексеевич был молодым, круглолицым и свежим. Его подбородок, склонный к двойному, а может, и тройному размножению, поддерживал каждую его амбицию – он взлетал вверх, соразмерно всем тем «райским» преимуществам, которые начальник перечислял с нескрываемым удовольствием.
Я стояла напротив и с удовольствием слушала грамотную речь, которой не слышала давно. Я зажмурилась даже, внимая каждому слову, каждому новому предложению. Новый начальник оказал на меня самое приятное впечатление, и этот факт значительно повлиял на мое желание и стремление работать с усердием. Все сразу понять и принять на новом рабочем месте.
– Нет. Пока у меня нет вопросов. – Я с трудом сдержала желание пожать руку Алексею Алексеевичу, которую он так и не вытащил из кармана. Но в тот момент я не обратила на это внимания.
– Хорошо. Пройдите в отдел кадров для устройства в наш цех.
***
Это раннее майское утро кралось в город осторожно, постепенно нанизывая свои лучи на крыши домов, спотыкаясь об антенны цифрового ТВ, чтобы не разбудить своим светом еще не согревшихся жителей.
Моя Вера все в той же фиолетовой пижаме сидела напротив меня. По тому, как она тщательно размешивала кофе, стало ясно, что ее голова занята какой-то особенной мыслью. Перед ней лежал новый блокнот, на первой странице которого она неровным, но красивым почерком вывела формулу: «Стабильность = Будущее». Ниже одно лишь слово – «свет».
– Что это? – спросила я, указав на запись.
– Твои планы на жизнь. – Вера сосредоточенно на меня посмотрела. – Ты же этого хочешь? Стабильности?
– Этого все хотят! – Чересчур крепкий кофе обжег небо. – Нужно молока добавить! Горячий сильно.
– Я про тебя сейчас спрашиваю. – Жирным контуром Вера обводила слово «свет».
– Не знаю! – Я действительно давно не строила планов на будущее. И действительно не знала, чего хочу от жизни. Как будто я и моя жизнь разделились на две параллельные прямые. – Но учту все промахи и постараюсь определить свои ближайшие перспективы.
– Твоя новая работа – это уже промах. – Вера, сердито ворча, разворачивала молочный шоколад, который всегда поднимал ее настроение. Она отломила кусочек от плитки и медленно положила его в рот. Через три секунды лицо Веры уже выражало ощутимое удовольствие. – Ну да ладно! Может быть, все и образуется!
***
Металлургический «рай» представлял собой минимизированный макет «ада», максимально сжатый и засунутый в плотно прикрытую коробку для конструктора.
В детстве в моем ящике для игрушек пылилась такая же оранжевая коробка с множеством отдельных отсеков для гаек, шурупов, железных элементов с дырками для болтов. Все структурные части цеха, разбитые не на этажи, как на предыдущем месте работы, а на отсеки, как в коробке для конструктора, были расположены под одной крышей, по-соседски. Шихтовый двор, плавильный участок, отсек дробления, площадка горновых, участок упаковки готовой продукции. Тут же, наверху, сновали туда-сюда грузоподъемные краны, с визгом прижимаясь друг к другу. Здесь же ютились шлаковни, горновые работники, сливающие шлак в эти шлаковни. Пластиковые метлы. Лопаты. Какие-то сайдинговые кабинеты. Газоочистительные сооружения. Лестницы. Трубы. Короба. Люди. И всё это в мизерном пространстве, покрытом плотной пыльной завесой.
Окон в производственном «раю» я не заметила, даже забитых. Их негде было распахнуть. Цех освещали светодиодные лампы. Освещали ярко, но эта, казалась бы, мелочь (зачем окна там, где есть большие ворота) испортила мой радостный настрой. Я любила смотреть в окна, потому что за ними всегда какая-то жизнь. Какое-то вполне доступное обозримое пространство с тысячами свободных мыслей, в которое можно всегда если не выйти, то моментально погрузиться, просто раскрыв окно. А если окон нет, то где еще найти жизнь?
***
После пятиминутки, дождавшись, пока моя новая бригада разойдется по рабочим местам, я подошла к длинному столу, за которым остались двое мужчин.
Один из них, проводивший пятиминутку, седой и веселый, с приятной лукавой улыбкой, отлично владел пантомимическим искусством. В разных настроениях: то слегка нахмурившись, то опустив уголок рта, то совсем безмятежно он дарил эту улыбку на протяжении десяти минут всем присутствовавшим на пятиминутке работникам, с юморком отвечая на летящие в него вопросы. Второй – совсем еще молодой парень без переднего зуба, видимо, стеснялся его отсутствия и поэтому в основном помалкивал. Седой деловито что-то ему объяснял вполголоса.
– Здравствуйте! Я – новый дозировщик! – я громко поздоровалась. Громче, чем мне хотелось бы.
– Доброе утро! Какая громкая! Дозировщик? На третью? Замечательно! – Седой мужчина, посмотрев на меня, весело округлил глаза.
Я улыбнулась, так же округлив глаза от смущения.
– Я – Сергей Петрович, мастер. А это – Колёк, помощник мой. Сейчас он тебя сопроводит на печь. Там тебе все расскажут. Как звать-то?
– Надя!
– Надя! Возникнут вопросы – звони немедля. Все решаемо, – Сергей Петрович кивал и улыбался. – Ага! Колёк, проводи!
Колёк встал. Надел каску, лежавшую рядом. Обошел стол и молча пошел к выходу.
– Иди-иди за ним, Надя. Он у нас стеснительный. – Сергей Петрович жестикулировал руками. – Догоняй! Колёк, ну подожди девушку-то!
Колёк ждал меня за дверью.
– С «Кузницы»? – спросил он.
– Да, – я кивнула.
– Сюда оттуда многие прибежали. И я в том числе.
– И как? Стоит оно того? – Я осторожно покосилась на Колька, который, пока мы шли, постоянно плевался. Металлурги постоянно плюются.
– Да не знаю. – Он пожал плечами. – Но зарплата больше. В два раза практически.
***
– Привет!
На меня дружелюбно взирал очкастый плавильщик в бандане. Я узнала его. Это был Филимон с «Кузницы», сидевший в комфортном мягком кресле и подпиравший одной из коленок пульт управления печью, который своей формой походил на пианино. Только вместо нотных тетрадей на вертикальной стенке корпуса расположились два сенсорных экрана, а вместо черно-белых фортепианных клавиш на крышке лежали две компьютерные клавиатуры с серыми проводными мышками. Филимон, блестевший от пота и удовлетворения жизнью, распахнул в приветственном жесте длинные руки.
– Привет! – Перешагнув через небольшой порожек на входе, я с трудом улыбнулась Филимону, вспомнив обстоятельства нашей первой встречи и с интересом рассматривая новое рабочее место.
Так происходит всегда: оказавшись в незнакомом месте, мы сразу начинаем озираться по сторонам в поисках визуальной точки опоры для себя. Сначала мельком, вскользь, с осторожностью, но сразу во все стороны, мысленно анализируя предметы, находящиеся внутри. И только после того, как ощутим себя в определенной безопасности, зацепимся за определенный предмет (на этот раз таким предметом для меня стало пустое кресло возле Филимона), мы обращаем свое внимание на людей, которые все то время, пока мы озираемся, находятся рядом и терпеливо ждут выдоха.
***
В новом цехе не нашлось отдельного «кабинета для дозировщика». Каждая из четырех печей представляла собой законченную ячейку производственного механизма, упакованную в сайдинговую коробку с лаконичным названием – «пульт печи». На каждом пульте была своя шихтовая «база», своя технологическая основа, свой рабочий коллектив, состоящий из двух плавильщиков, двух горновых, дозировщика и шихтовщика. Пультовое помещение, достаточно просторное, освещаемое огромными современными плафонами, с мощным кондиционером, подвешенным к потолку, с кулером, с удобными черными креслами, с самим механизмом управления – это помещение внушало надежду на разумную и плодотворную деятельность данного предприятия. Оно значительно отличалось от моей прежней рабочей будки.
– В нашем полку наконец-то прибыло, Игнатыч! – Филимон легко и радостно толкнул в плечо седого мужчину, который сидел рядом за деревянным столом, приставленным вплотную к пульту управления.
На столе лежал раскрытый производственный журнал. Рядом стояли стационарный телефон и кнопочный микрофон для связи. На стене, возле Игнатыча, висел синий стенд для информации. Возле стенда, в выемке, стоял раскрытый коричневый шкаф с полками. На шкафу лежала аптечка.
– Знакомься, Надежда. Это – Алексей Игнатович, бригадир третьей печи. Тоже, кстати, на «Кузнице» работал. Игнатыч, а это Надежда, – Филимон говорил все так же с распростертыми объятиями, только теперь он пытался обнять сразу и меня, и Игнатыча, размахивая, как дирижер, своими длинными кистями рук.
– Здравствуйте! Надя! – Я кивнула Алексею Игнатовичу, на длинный острый нос которого падала изрядно отросшая седая прядь. И оттого нос у Игнатыча постоянно интеллигентно морщился. Волосы у бригадира были белыми, пушистыми и волнистыми и казались очень мягкими. И сам он показался мне мягким и добрым. На его волосах лежали очки с прямоугольными стеклами. Одет он был в выцветшую фланелевую рубашку в клетку, тоже показавшуюся мне мягкой и доброй.
– Приветствую! Проходи! Не стесняйся! Занимай свое место! – Алексей Игнатович сложил левую ладонь в круг, приставил к глазу, как подзорную трубу, покрутил вправо-влево, как будто настраивал, развернул ее ко мне и улыбнулся. Затем направил свою «трубу» на сенсорный монитор: крутил-вертел ею, но, видимо, так ничего и не рассмотрев, задал вопрос Филимону:
– Филь, какая там температура? Чет не вижу совсем.
– Игнатыч! Ты опять забыл про дополнительную опцию к своей трубе? Очки! На затылке! Забыл?
– Ну конечно! Все думаю, куда же они делись опять? – Улыбнувшись, Игнатыч надел на нос очки, взял ручку и снял телефонную трубку, которая надрывалась от звона. – Третья! Слушаю! Уже пришел анализ? Диктуй! Записываю!
Алексей Игнатыч склонил голову над журналом.
– Присаживайся, Надежда! – Филимон кивком указал мне на пустое кресло, сиротливо стоящее рядом с ним. – Шесть месяцев без дозировщика работали!
– И как? Справлялись? – Я села в кресло и взялась за компьютерную мышь.
Я нервничала. И вовсе не из-за встречи с бывшим коллегой, которая, несмотря на прошлый казус, меня порадовала. Чувство эфемерности возникло неожиданно. Я ждала какого-то подвоха в этом идеализированном производстве. Возможно, никакого подвоха и быть не могло. Возможно, мне стоило расслабиться и спокойно вникать в процесс выплавки марганцевого сплава. Но непонятная тревога не покидала меня ни на секунду.
– Да справлялись, но с трудом. Я за двоих работал – как белка в колесе. Зима – сложный период: шихта замерзает, и ее добывать приходится на каждую калошу. А еще ведь печь обрабатывать нужно. И все это на мои хрупкие плечи, – Филимон попытался пошутить.
– Да не такие уж они у тебя и хрупкие. – Я тоже попыталась пошутить.
Пошутить лестно. И шутка бы пришлась кстати. И благоприятная, освещенная яркими лампами обстановка, удобное кресло, незнакомый монитор, который мне следовало изучить, и знакомое лицо, которому я все-таки обрадовалась – все располагало к началу легкого обучающего разговора. Но тревожность – четкая, явная – меня так и не покидала.
Я ерзала в кресле, как будто внезапно мою нижнюю часть туловища одолели блохи.
Однако Филимон, в отличие от меня, чувствовал себя превосходно. Он встал с кресла. Достал из своей тряпочной сумки бледное сморщенное яблочко, разломил его на две части, и, протягивая мне одну из них, бодрым веселым голосом прохрипел:
– Витамины нужно есть! Это факт. Игнатыч! Будешь яблочко?
– Нет, спасибо! – Игнатыч напряженно смотрел в монитор. – Давай журнал заполняй, Филь! Полдевятого уже! Сейчас прибегут.
Я молча взяла протянутую мне половину, хотя и не любила сморщенные располовиненные яблоки. Я вообще не любила зеленые яблоки.
– Кто прибежит? – Я медленно откусила кусочек, ощутив на языке знакомую кислинку и желая ее сейчас же выплюнуть, но медленно продолжала кусать, не жуя, а собирая во рту откусанные кусочки.
Филимон снова сел в свое кресло.
– Погоди, Игнатыч! Объясню Надежде хоть начальный этап работы – потом заполню. – Он сразу взял в руки две мышки и начал объяснять ход работы.
– Смотри, Надежда! Компас! Перед нами два абсолютно одинаковых монитора. Один – твой, другой – наш с Игнатычем. Но ты, как и мы, можешь работать на любой странице. Просто мы так уселись: дозировщицы – слева, плавильщики – справа. Твоя задача – загружать карманы. Отличие от «Кузницы» в том, что здесь ты сама их открываешь и закрываешь. Вот, нажимаешь на крестик и карман открылся. Загрузка началась. – Филимон нажал на крестик на мониторе, и картинка ожила. Нарисованная лента загорелась зеленым цветом, дозаторы (шесть штук) поочередно высыпали шихту на эту ленту. Все заработало. Завертелось. Заскрипело где-то за пультом. – Мы просто говорим тебе, какие карманы и что в них загружать. Может быть, добавки какие понадобятся. Ты – внимательно слушай! В основном работаем в автомате. Но ручное управление, конечно же, тоже предусмотрено. Все просто на самом деле. Особенно летом!
– Да нет. Здесь как-то по-другому. – Я внимательно следила за монитором и ничего не понимала. – Мне нужно увидеть дозировочное отделение. Филимон, покажи мне, пожалуйста, дозировку.
– Сам я не могу Игнатыча сейчас покинуть, но позвонить и позвать Наталью – могу. Она достаточно опытный сотрудник. Со дня основания работает. Она тебе все покажет и расскажет.
***
Минут через двадцать на пульт зашла Наталья – дозировщица, которую позвал Филимон, чтобы она показала мне мою рабочую площадку. В платке, в каске, в такой же, как я, робе, без единого косметического мазка на лице, она приветливо поздоровалась со всеми присутствующими на пульте и обратилась ко мне:
– Пойдем! Осмотришься!
– Пойдем! Надя! – Я с готовностью поднялась, одернула робу и встала рядом с Натальей.
У этой дозировщицы было удивительно чистое, белое, очень тонкое лицо с рассыпанными по маленьким ноздрям веснушками.
Мы вышли с пульта.
– С чего начать-то? Не знаю даже! Ты куришь?
– Да. – Я махнула головой.
– Тогда пойдем вниз. Со скиповой ямы начнем. – Наталья уверенно пошла к лестнице.
Дозировочное отделение в этом цеху имело несколько существенных отличий, так же, как и сама печь, которая была лишь хриплым отголоском от когда-то пылавших здесь мощных домен – печей, выплавляющих чугун. Но принцип работы не отличался.
Мы с Натальей достаточно быстро обошли все отметки и снова вернулись к скиповой яме, огороженной невысокими перилами с закрытой калиткой.
Я нагнулась через перила и заглянула вглубь ямы. Именно так я представляла склеп: каменные стены без дверей и окон; чернота и смрад. И запах. Отвратительный блестящий запах оборотного шлака. Насыщенный, концентрированный, плотный. Настолько плотный, что, казалось, его можно разрезать, расколоть и упаковать в мешок для фасовки, как готовую продукцию.
– Хорошо, что ты летом устраиваешься. Летом для дозировщиков здесь – золотая пора. Вся шихта сухая. Все навески сами набираются в дозаторы. Всё работает. Поломок мало и незначительные, в основном. Ходи себе, проверяй иногда ленты на конвейерах, чтобы не съехали, да пыль по углам распинывай! А вот зимой... – Наталья многозначительно замолчала.
– Застывает? – Я смотрела на Наталью и замечала тонкую красоту ее лица. Ясный спокойный взгляд. Разумную речь. Ей бы шляпку, немного подкрасить брови – и на полотно Ивана Крамского. Чудесный получился бы портрет.
– Да, застывает. В основном кварцит. Он мелкий и с крошкой. Ковыряем его с осени до весны. Уголь тоже налипает иногда на дозатор, – Наталья дернула плечами, как будто попыталась с них сбросить груз.
– Ясно. – Я выпустила изо рта густое кольцо дыма.
В голове смутно барахтались воспоминания о моей первой зиме в металлургии: закостеневшие грязные руки с кровавыми мозолями; стонущая боль во всем теле от тяжелых физических нагрузок; пылающая, орущая, вечно голодная рудовосстановительная печь, – и Антонина. Ее нереализованная мечта.
Фильтр от сигареты больно обжег палец. Будет волдырь. Неужели мне снова придется все это пережить?
– Надя, ты, если что непонятно будет, обращайся ко мне или к плавильщикам. Я на пятой печи работаю. Можешь к Сергею даже обращаться! Поможем! – Наталья затушила сигарету и одернула рабочую куртку.
– Конечно! – Я наконец-то выкинула уже тлеющий фильтр и подумала о том, что до зимы еще дожить нужно. За окном пока-то ведь май! Условия работы приемлемые. А если зимой тяжело будет работать, то уйти-то ведь никогда не поздно.
Моя Вера, одетая в совершенно черную робу и черную каску, укоризненно прищурилась и покачала головой: «Один раз ты же ушла. В другой цех».
Глава 2
После осмотра дозировочного отделения мы снова поднялись к пульту, но я не стала заходить внутрь, а решила самостоятельно поискать женский туалет и заодно осмотреться в новом для меня производственном цехе.
По лестнице (лестниц, железных, крутых и опасных, здесь было такое же множество, как и в аду) я вновь спустилась на нижний этаж, где в основном работали горновые работники и шихтовщики, где стояли поддоны со слитками, тяжелые короба, дымили густым и ядовитым паром шлаковни, возле которых тарахтели трактора, пробивая шлак. Возле рваной стены (рваной она выглядела потому, что в ней повсюду были дыры для ворот и для других проходов), которая разделяла производственный цех на два отсека: шихтовый двор и плавильный участок, – стояли подписанные шкафчики для рабочего инвентаря. Все проходы были очень узкими.
Я пыталась осторожно обойти все это металлургическое хозяйство, но все равно задевала железные механизмы то каской, то плечом. Я как будто пробиралась сквозь незнакомое мне железное подземелье, каждый угол которого таил в себе опасность быть покалеченной. Производственный рай походил на узкую пещерку.
Таким образом я прошла еще мимо двух печных оснований, похожих друг на друга как сестры-близнецы. Эти печи выглядели спокойно и холодно. Я даже подошла и дотронулась до одной из них. Не жарко. Ни капли. В этих печах горел совершенно другой огонь. Не такой, как в «аду». В нем не было ярости, угрозы – хотя температура плавления отличалась всего на сто-сто пятьдесят градусов. Этот огонь показался мне тоскливым томлением, которое не жжет, а именно выплавляет все важные органы. Душу. Сердце. Теперь я понимала, что это совершенно другой сплав.
***
Белая каска неожиданно выглянула из-под толстой колонны, находящейся метрах в трех от меня.
Я застыла, зайдя за другую колонну и надеясь укрыться за ней. Не шевелясь и затаив дыхание, я стояла и внимательно присматривалась к каске, ожидая увидеть инструктора по технике безопасности.
В «аду» работал всего один инструктор по ТБ, с рыжими усами, как у таракана, и сальной густой шевелюрой. Но он один стоил целого десятка инструкторов. Вездесущий, внимательный, беспощадный, он прекрасно выполнял свои обязанности – искал нарушителей трудового режима: злостных курильщиков или работников, одетых не по инструкции, или работников, нарушающих технику безопасности, или «разгильдяев», спящих на рабочем месте. Я встречалась с ним один раз. Никаких нарушений в моей работе он не нашел, но встречаться с ним постоянно желания не возникло. Слишком живыми показались его усы, которыми он постоянно шевелил в момент нашей встречи.
Человек в белой каске продолжал что-то высматривать, заглядывая в каждый угол, как шпион. Он даже пробовал пинать пыль в углах. Руки он засунул в карман рабочей куртки, как начальник цеха на собеседовании.
Я присмотрелась и открыла рот от удивления. Это и был молодой круглолицый начальник цеха.
– Здравствуйте! – Я вышла из-за колонны навстречу Алексею Алексеевичу Иванову именно в тот момент, когда он наступил на замеченный им только что окурок от сигареты.
Проработав на «Кузнице металлов» практически четыре года, я встречалась с начальником цеха крайне редко, два-три раза за все время работы, не считая встреч по заявлению о приеме и увольнении. Встретить начальника цеха, прогуливающегося по самой нижней отметке, в первую рабочую смену было неожиданным и удивительным. И неприятным.
– Здрсьте! – буркнул Алексей Алексеевич сквозь зубы, метнул в меня прицельную визуальную молнию и, развернувшись, медленно пошел через мостик горновых к поддонам, так и не переставая смотреть себе под ноги. По всей вероятности, для него эта встреча тоже стала неожиданной.
***
Женский и мужской туалеты находились в самом конце цеха рядом с огромными открытыми воротами. Но Наталья меня предупредила о том, что выходить на улицу в эти или какие-то другие ворота цеха запрещалось. Выходить можно было только через одну из двух проходных, расположенных в цехе. И исключительно по пропуску. На «Кузнице металлов» выйти на улицу разрешалось в любое время суток, не предъявляя пропуск. Посидеть на лавке. Отдохнуть. Подышать воздухом.
Рядом с воротами висела табличка «Место для курения» и стоял железный короб с песком, на который сверху предусмотрительно положили доску.
– Присаживайся, – я пригласила свою Веру присесть на это деревянное импровизированное сидение. – Как тебе здесь?
– Тоскливо. Происходит физиологический зажим, и сердце начинает стучать неправильно. Тревожно. Как при высоком давлении. Дай руку! Послушай! – Я приложила свою руку к своей груди, и, действительно, мое сердце стучало громко, отчетливо и бешено.
– Почему так происходит, Вера?
– Я не знаю. Я не врач. Я – Вера. Может, я приболела немного, а?
Я внимательно на нее посмотрела. Она выглядела еще моложавой, привлекательной, веселой. Еще следила за гардеробом. Но в ее глазах, под которыми уже намечались темные круги, появился новый оттенок. Темный.
Мурашки пробежали по моей спине. Ее глаза смотрели на меня так же спокойно и холодно, как новая рудовосстановительная печь.
***
После своего обхода я вернулась в пультовое помещение. Бригадиру пора было открывать лётку.
Игнатыч встал и попытался надеть каску на голову, забыв про очки на затылке. Очки упали и разбились.
– Ну, Игнатыч! Я так и знал, что этим все закончится! Что ты когда-нибудь их разобьешь! Иди! Соберу! – Филимон раздраженно встал и взял из угла веник.
Игнатыч, сокрушенно хлопнув руками по бедрам, надел каску и вышел.
– Пенсию зря не платят, – ворчал Филимон, собирая остатки очков Игнатыча. Он нагнулся, пригляделся и поднял оправу, которая осталась целой – разбились только стекла. – Стекла поменяет и еще поносит сколько, – констатировал Филимон.
– Тебе виднее. – Я прошла и села на свое рабочее место, только сейчас заметив, что у Филимона оправа практически такая же, как у Игнатыча.
Входные двери снова открылись, и на пульт зашла молодая женщина в запыленном респираторе.
– Пипец! Никогда, наверное, эту трубу не сделают! – Она резко сняла респиратор и поставила руки в боки. – Прикинь, Филь, как сыпала мимо, так и сыпет. Еще больше стала сыпать! – Женщина перешагнула две ступеньки. – Расколотил-таки очки пенсик наш! – Хлопнула себя по бедрам, точь-в-точь как Игнатыч. – О! Дозировщицу приняли наконец-то! Привет!
– Привет! – Я скромно улыбнулась ей.
– Тоже с «Кузницы», поди? – Женщина прошла к еще одному столу, стоящему возле шкафа, сняла респиратор и начала вытирать лицо влажной салфеткой.
Болезненная краснота украшала ее щеки. Так выглядит обветренная кожа. Я это знала.
– Поди! Это Люба. Наш шихтовщик! – Филимон быстро ответил за меня, махнул в сторону Любы веником и вышел вытряхнуть остатки от очков в печь. Он взял надо мной шефство.
– Как тебе здесь? Говорят, что это рай, по сравнению с «Кузницей»? – спросила я у Любы.
– Да уж не рай-то совсем! Зимой тоже по-разному работаем. И ломом. И кувалдой где! И стоим на морозе на самых сквозняках. А обогревателя никакого нет. Только на пульте есть возможность согреться. Или в кондейке нашей. Но в нее ведь не набегаешься. Бункера грузить нужно. И пыль здесь другая. Жирная какая-то! Моешься в мойке, шаркаешься вроде мочалкой. А домой приезжаешь – черная вся опять. Она прямо под кожу проникает. Фиг отмоешься. – Люба с усердием возила салфеткой по лицу. – Зарплата только выше на порядок, чем на том заводе. А так особых отличий я не ощутила пока.
Я молча наблюдала за манипуляциями Любы. Все движения ее были торопливыми и нежеланными, будто она вытирала засаленную сахарницу перед приходом гостей. Другой просто не было – только эта, и она обязательно должна быть чистой. А-то засаленная сахарница станет единственным воспоминанием о гостеприимстве Любы.
Закончив вытирать лицо, она налила себе кофе.
– Куришь? – спросила Люба.
Я утвердительно кивнула ей в ответ.
– Пошли тогда покурим.
В этот момент на пульт вернулся Филимон.
– Надежда! Куда собралась? Сейчас выпуск закончится, и грузить нужно будет карманы.
– Филь, да мы быстро! – Люба заговорщицки подмигнула мне. – Пойдем!
– Нет, Люба! Одна сходи. Я же ничего не знаю. Надо вникать! – Моя совесть не позволяла мне пока развернуться и выйти вслед за Любой.
***
Загрузить карманы оказалось несложной задачей. Это была совершенно простая и понятная технология. Открываешь любой карман, он загорается зеленым огнем и тем самым приводит в действие всю загрузочную последовательность. Ты закрываешь наполненный карман и открываешь другой – и всё. Вся суть моей работы заключалась именно в этом. Все шихтовые компоненты поступали бесперебойно, и поэтому я достаточно быстро загрузила печные карманы.
Филимон меня всячески поддерживал в этот мой первый день в новом для меня мире. Он иронически вспоминал нашу «адскую» трудовую деятельность, незначительные курьезы, которые происходили там ежесменно, благодарил судьбу за этот недавно открывшийся «металлургический рай», был, очевидно, рад, что именно на этой печи собралась такая знакомая ему компания и что ему особенно приятно работать с нами.
Он стал для меня проводником в металлургический рай. Хотя это «преображение» могло быть всего лишь краткой ремиссией, и Филимон снова мог начать щелкать семечки, но меня оно подкупило. То первое впечатление, которое сложилось от нашей встречи в «аду», испарилось само собой.
В «аду» мне все казалось «адским» и чужим. А в этих «райских» условиях было интересно и легко общаться с Филимоном. Между нами возникла доверительная обоюдная симпатия. Я, рискуя заработать косоглазие в первый же день, всячески наблюдала за Филимоном. А он разговорился, вошел во вкус и в течение смены рассказал мне целую героическую сагу о собственной жизни. Как раз в мае ему исполнилось сорок лет. За его худыми плечами расположилась сутулая спина. Как у многих. А еще – два высших образования, одно из которых – экономическое – он получил нечаянно (предложили пойти за компанию поучиться – пошел поучился); пятилетнее проживание в Германии, вспоминая о котором он вздыхал, как о лучшем и безвозвратном моменте своей жизни; авторитет родственников, занимающих определенные посты в промышленном городе, и приют решительного отшельника, протестующего против штамповки в паспорте. Повторного брака он себе не желал, совершенно уверенный в том, что эти традиции – узаконивание отношений между мужчиной и женщиной – изжившие себя предрассудки.
Меня крайне удивил тот факт, что дважды образованный человек застрял на достаточно низком разряде для металлурга и на мой естественный вопрос: «Как же так? Ты? С двумя вышками? С европейским опытом работы в металлургии работаешь плавильщиком, не имея даже высшего возможного разряда?» Филлимон равнодушно отвечал: «А зачем? Меня вполне все устраивает. Мне так хорошо».
Гораздо позже я поняла, что Филимон является патологически зависимым человеком. Он нуждался в любой зависимости, как в воздухе. И даже не пытался ей противостоять. Причем обо всех своих зависимостях он рассказывал всем подряд. Его обязательно нужно было понять. Он зависел от людей и их мнений. Рукопожатие являлось критерием его настроения. Он готов был жать все протянутые и непротянутые руки. Он хотел быть нужным своим многочисленным знакомым, и поэтому у него всегда возникали просьбы к ним, чтобы они не забывали об его одиноком и унылом существовании. Он был захудалым, трусливым эстетом с глубокой претензией на всеобщее признание.
Меня впечатлил монолог Филимона, и даже дома, слушая, как Андрей сопит мне в ухо, я не переставала думать о прошедшей смене, о Филимоне, о Германии и о нерожденных детях.
Часть 3. Рай
Глава 1
У каждого из нас свои представления о рае, потому что каждый из нас, в конце концов, мечтает его обрести – рай как предел, за которым больше ничего нет. Может, и жизни-то самой нет – лишь сплошное длинное забвение как наивысшая благодать, в которую мы свято верим, и поэтому лишь живем. Может быть, это наша собственная шизофрения на протяжении земного пути в противовес обыденности скрупулезно рисует картинки райских наслаждений, к которым мы так стремимся. Вечное гармоничное блаженство. А шизофрения старается, изощренно малюет тот рай, без веры в который мы давно бы выдохлись от терзающих душу скользких, неуловимых противоречий.
В мае все шизофреники поют. Потому что месяц май как будто тоже создавался для рая. И он тоже запевает вместе с шизофрениками, как юный тонкий хорист, мечтающий, чтобы его звонкую зеленую песню услышал весь земной шар. Май щебечет радостными трелями маленьких птиц, резвится первыми мухами. Распахнутые лохматые школьники, предвкушая каникулы, звонко наполняют ожившие скверы.
И в мае особенно не хочется идти на работу. В производственный цех. Хочется в загруженный весенними людьми парк, хочется в небо, в чье-то сердце, в кино – только не на работу. На работе май абсолютно бессмысленный и потерянный. Такой же, как январь и октябрь, – с той лишь разницей, что ты знаешь о том, что вне работы – май.
Однако в мае этого года я спешила на новую работу – я снова поменяла рабочий стол, а значит, это светлое майское утро было новым началом для меня. Новым жизненным этапом. Любое начало характеризуется позитивным настроением, вселяя в тебя неоправданные или оправданные надежды. Твердой поступью шагая по гулкому, старому тоннелю, я тихо улыбалась себе под ноги.
Мое трудоустройство в новый производственный цех прошло быстро и просто. Меня пригласили на собеседование с начальником цеха. На это собеседование я взяла свой почетный диплом «Лучшего дозировщика», на который Алексей Алексеевич Иванов, начальник цеха, даже не взглянул. И впоследствии я поняла, почему он его не заинтересовал.
– Специфика нашего производства кардинально отличается от «Кузницы металлов». У нас совершенно другие печи. Другой сплав – марганец. Но это пока что мы на начальном этапе развития. В дальнейшем мы планируем освоить и производство ферросилиция в рамках собственного предприятия. У нас другая система оплаты труда. Я информирован, что на «Кузнице» – почасовая оплата. У нас существует базовый оклад, и все начисления производятся в соответствии с этим окладом, – Алексей Алексеевич говорил четко, ясно, засунув руки в карманы своей рабочей куртки. – Однако что касается конкретно ваших рабочих навыков, то они, естественно, меняются только номинально. У вас второй разряд. Нам нужен дозировщик четвертого разряда. Сейчас я работаю над созданием технической возможности обучения сотрудников на месте в процессе производственных работ. Поэтому повышение квалификации – это только вопрос времени. В отделе кадров вам предоставят информацию о политике нашего производства, условиях труда, внутреннем распорядке. Рабочую одежду вы сможете получить уже сегодня на складе. У вас есть ко мне вопросы?
Он вскинул брови и посмотрел на меня внимательным цепким взглядом. Алексей Алексеевич был молодым, круглолицым и свежим. Его подбородок, склонный к двойному, а может, и тройному размножению, поддерживал каждую его амбицию – он взлетал вверх, соразмерно всем тем «райским» преимуществам, которые начальник перечислял с нескрываемым удовольствием.
Я стояла напротив и с удовольствием слушала грамотную речь, которой не слышала давно. Я зажмурилась даже, внимая каждому слову, каждому новому предложению. Новый начальник оказал на меня самое приятное впечатление, и этот факт значительно повлиял на мое желание и стремление работать с усердием. Все сразу понять и принять на новом рабочем месте.
– Нет. Пока у меня нет вопросов. – Я с трудом сдержала желание пожать руку Алексею Алексеевичу, которую он так и не вытащил из кармана. Но в тот момент я не обратила на это внимания.
– Хорошо. Пройдите в отдел кадров для устройства в наш цех.
***
Это раннее майское утро кралось в город осторожно, постепенно нанизывая свои лучи на крыши домов, спотыкаясь об антенны цифрового ТВ, чтобы не разбудить своим светом еще не согревшихся жителей.
Моя Вера все в той же фиолетовой пижаме сидела напротив меня. По тому, как она тщательно размешивала кофе, стало ясно, что ее голова занята какой-то особенной мыслью. Перед ней лежал новый блокнот, на первой странице которого она неровным, но красивым почерком вывела формулу: «Стабильность = Будущее». Ниже одно лишь слово – «свет».
– Что это? – спросила я, указав на запись.
– Твои планы на жизнь. – Вера сосредоточенно на меня посмотрела. – Ты же этого хочешь? Стабильности?
– Этого все хотят! – Чересчур крепкий кофе обжег небо. – Нужно молока добавить! Горячий сильно.
– Я про тебя сейчас спрашиваю. – Жирным контуром Вера обводила слово «свет».
– Не знаю! – Я действительно давно не строила планов на будущее. И действительно не знала, чего хочу от жизни. Как будто я и моя жизнь разделились на две параллельные прямые. – Но учту все промахи и постараюсь определить свои ближайшие перспективы.
– Твоя новая работа – это уже промах. – Вера, сердито ворча, разворачивала молочный шоколад, который всегда поднимал ее настроение. Она отломила кусочек от плитки и медленно положила его в рот. Через три секунды лицо Веры уже выражало ощутимое удовольствие. – Ну да ладно! Может быть, все и образуется!
***
Металлургический «рай» представлял собой минимизированный макет «ада», максимально сжатый и засунутый в плотно прикрытую коробку для конструктора.
В детстве в моем ящике для игрушек пылилась такая же оранжевая коробка с множеством отдельных отсеков для гаек, шурупов, железных элементов с дырками для болтов. Все структурные части цеха, разбитые не на этажи, как на предыдущем месте работы, а на отсеки, как в коробке для конструктора, были расположены под одной крышей, по-соседски. Шихтовый двор, плавильный участок, отсек дробления, площадка горновых, участок упаковки готовой продукции. Тут же, наверху, сновали туда-сюда грузоподъемные краны, с визгом прижимаясь друг к другу. Здесь же ютились шлаковни, горновые работники, сливающие шлак в эти шлаковни. Пластиковые метлы. Лопаты. Какие-то сайдинговые кабинеты. Газоочистительные сооружения. Лестницы. Трубы. Короба. Люди. И всё это в мизерном пространстве, покрытом плотной пыльной завесой.
Окон в производственном «раю» я не заметила, даже забитых. Их негде было распахнуть. Цех освещали светодиодные лампы. Освещали ярко, но эта, казалась бы, мелочь (зачем окна там, где есть большие ворота) испортила мой радостный настрой. Я любила смотреть в окна, потому что за ними всегда какая-то жизнь. Какое-то вполне доступное обозримое пространство с тысячами свободных мыслей, в которое можно всегда если не выйти, то моментально погрузиться, просто раскрыв окно. А если окон нет, то где еще найти жизнь?
***
После пятиминутки, дождавшись, пока моя новая бригада разойдется по рабочим местам, я подошла к длинному столу, за которым остались двое мужчин.
Один из них, проводивший пятиминутку, седой и веселый, с приятной лукавой улыбкой, отлично владел пантомимическим искусством. В разных настроениях: то слегка нахмурившись, то опустив уголок рта, то совсем безмятежно он дарил эту улыбку на протяжении десяти минут всем присутствовавшим на пятиминутке работникам, с юморком отвечая на летящие в него вопросы. Второй – совсем еще молодой парень без переднего зуба, видимо, стеснялся его отсутствия и поэтому в основном помалкивал. Седой деловито что-то ему объяснял вполголоса.
– Здравствуйте! Я – новый дозировщик! – я громко поздоровалась. Громче, чем мне хотелось бы.
– Доброе утро! Какая громкая! Дозировщик? На третью? Замечательно! – Седой мужчина, посмотрев на меня, весело округлил глаза.
Я улыбнулась, так же округлив глаза от смущения.
– Я – Сергей Петрович, мастер. А это – Колёк, помощник мой. Сейчас он тебя сопроводит на печь. Там тебе все расскажут. Как звать-то?
– Надя!
– Надя! Возникнут вопросы – звони немедля. Все решаемо, – Сергей Петрович кивал и улыбался. – Ага! Колёк, проводи!
Колёк встал. Надел каску, лежавшую рядом. Обошел стол и молча пошел к выходу.
– Иди-иди за ним, Надя. Он у нас стеснительный. – Сергей Петрович жестикулировал руками. – Догоняй! Колёк, ну подожди девушку-то!
Колёк ждал меня за дверью.
– С «Кузницы»? – спросил он.
– Да, – я кивнула.
– Сюда оттуда многие прибежали. И я в том числе.
– И как? Стоит оно того? – Я осторожно покосилась на Колька, который, пока мы шли, постоянно плевался. Металлурги постоянно плюются.
– Да не знаю. – Он пожал плечами. – Но зарплата больше. В два раза практически.
***
– Привет!
На меня дружелюбно взирал очкастый плавильщик в бандане. Я узнала его. Это был Филимон с «Кузницы», сидевший в комфортном мягком кресле и подпиравший одной из коленок пульт управления печью, который своей формой походил на пианино. Только вместо нотных тетрадей на вертикальной стенке корпуса расположились два сенсорных экрана, а вместо черно-белых фортепианных клавиш на крышке лежали две компьютерные клавиатуры с серыми проводными мышками. Филимон, блестевший от пота и удовлетворения жизнью, распахнул в приветственном жесте длинные руки.
– Привет! – Перешагнув через небольшой порожек на входе, я с трудом улыбнулась Филимону, вспомнив обстоятельства нашей первой встречи и с интересом рассматривая новое рабочее место.
Так происходит всегда: оказавшись в незнакомом месте, мы сразу начинаем озираться по сторонам в поисках визуальной точки опоры для себя. Сначала мельком, вскользь, с осторожностью, но сразу во все стороны, мысленно анализируя предметы, находящиеся внутри. И только после того, как ощутим себя в определенной безопасности, зацепимся за определенный предмет (на этот раз таким предметом для меня стало пустое кресло возле Филимона), мы обращаем свое внимание на людей, которые все то время, пока мы озираемся, находятся рядом и терпеливо ждут выдоха.
***
В новом цехе не нашлось отдельного «кабинета для дозировщика». Каждая из четырех печей представляла собой законченную ячейку производственного механизма, упакованную в сайдинговую коробку с лаконичным названием – «пульт печи». На каждом пульте была своя шихтовая «база», своя технологическая основа, свой рабочий коллектив, состоящий из двух плавильщиков, двух горновых, дозировщика и шихтовщика. Пультовое помещение, достаточно просторное, освещаемое огромными современными плафонами, с мощным кондиционером, подвешенным к потолку, с кулером, с удобными черными креслами, с самим механизмом управления – это помещение внушало надежду на разумную и плодотворную деятельность данного предприятия. Оно значительно отличалось от моей прежней рабочей будки.
– В нашем полку наконец-то прибыло, Игнатыч! – Филимон легко и радостно толкнул в плечо седого мужчину, который сидел рядом за деревянным столом, приставленным вплотную к пульту управления.
На столе лежал раскрытый производственный журнал. Рядом стояли стационарный телефон и кнопочный микрофон для связи. На стене, возле Игнатыча, висел синий стенд для информации. Возле стенда, в выемке, стоял раскрытый коричневый шкаф с полками. На шкафу лежала аптечка.
– Знакомься, Надежда. Это – Алексей Игнатович, бригадир третьей печи. Тоже, кстати, на «Кузнице» работал. Игнатыч, а это Надежда, – Филимон говорил все так же с распростертыми объятиями, только теперь он пытался обнять сразу и меня, и Игнатыча, размахивая, как дирижер, своими длинными кистями рук.
– Здравствуйте! Надя! – Я кивнула Алексею Игнатовичу, на длинный острый нос которого падала изрядно отросшая седая прядь. И оттого нос у Игнатыча постоянно интеллигентно морщился. Волосы у бригадира были белыми, пушистыми и волнистыми и казались очень мягкими. И сам он показался мне мягким и добрым. На его волосах лежали очки с прямоугольными стеклами. Одет он был в выцветшую фланелевую рубашку в клетку, тоже показавшуюся мне мягкой и доброй.
– Приветствую! Проходи! Не стесняйся! Занимай свое место! – Алексей Игнатович сложил левую ладонь в круг, приставил к глазу, как подзорную трубу, покрутил вправо-влево, как будто настраивал, развернул ее ко мне и улыбнулся. Затем направил свою «трубу» на сенсорный монитор: крутил-вертел ею, но, видимо, так ничего и не рассмотрев, задал вопрос Филимону:
– Филь, какая там температура? Чет не вижу совсем.
– Игнатыч! Ты опять забыл про дополнительную опцию к своей трубе? Очки! На затылке! Забыл?
– Ну конечно! Все думаю, куда же они делись опять? – Улыбнувшись, Игнатыч надел на нос очки, взял ручку и снял телефонную трубку, которая надрывалась от звона. – Третья! Слушаю! Уже пришел анализ? Диктуй! Записываю!
Алексей Игнатыч склонил голову над журналом.
– Присаживайся, Надежда! – Филимон кивком указал мне на пустое кресло, сиротливо стоящее рядом с ним. – Шесть месяцев без дозировщика работали!
– И как? Справлялись? – Я села в кресло и взялась за компьютерную мышь.
Я нервничала. И вовсе не из-за встречи с бывшим коллегой, которая, несмотря на прошлый казус, меня порадовала. Чувство эфемерности возникло неожиданно. Я ждала какого-то подвоха в этом идеализированном производстве. Возможно, никакого подвоха и быть не могло. Возможно, мне стоило расслабиться и спокойно вникать в процесс выплавки марганцевого сплава. Но непонятная тревога не покидала меня ни на секунду.
– Да справлялись, но с трудом. Я за двоих работал – как белка в колесе. Зима – сложный период: шихта замерзает, и ее добывать приходится на каждую калошу. А еще ведь печь обрабатывать нужно. И все это на мои хрупкие плечи, – Филимон попытался пошутить.
– Да не такие уж они у тебя и хрупкие. – Я тоже попыталась пошутить.
Пошутить лестно. И шутка бы пришлась кстати. И благоприятная, освещенная яркими лампами обстановка, удобное кресло, незнакомый монитор, который мне следовало изучить, и знакомое лицо, которому я все-таки обрадовалась – все располагало к началу легкого обучающего разговора. Но тревожность – четкая, явная – меня так и не покидала.
Я ерзала в кресле, как будто внезапно мою нижнюю часть туловища одолели блохи.
Однако Филимон, в отличие от меня, чувствовал себя превосходно. Он встал с кресла. Достал из своей тряпочной сумки бледное сморщенное яблочко, разломил его на две части, и, протягивая мне одну из них, бодрым веселым голосом прохрипел:
– Витамины нужно есть! Это факт. Игнатыч! Будешь яблочко?
– Нет, спасибо! – Игнатыч напряженно смотрел в монитор. – Давай журнал заполняй, Филь! Полдевятого уже! Сейчас прибегут.
Я молча взяла протянутую мне половину, хотя и не любила сморщенные располовиненные яблоки. Я вообще не любила зеленые яблоки.
– Кто прибежит? – Я медленно откусила кусочек, ощутив на языке знакомую кислинку и желая ее сейчас же выплюнуть, но медленно продолжала кусать, не жуя, а собирая во рту откусанные кусочки.
Филимон снова сел в свое кресло.
– Погоди, Игнатыч! Объясню Надежде хоть начальный этап работы – потом заполню. – Он сразу взял в руки две мышки и начал объяснять ход работы.
– Смотри, Надежда! Компас! Перед нами два абсолютно одинаковых монитора. Один – твой, другой – наш с Игнатычем. Но ты, как и мы, можешь работать на любой странице. Просто мы так уселись: дозировщицы – слева, плавильщики – справа. Твоя задача – загружать карманы. Отличие от «Кузницы» в том, что здесь ты сама их открываешь и закрываешь. Вот, нажимаешь на крестик и карман открылся. Загрузка началась. – Филимон нажал на крестик на мониторе, и картинка ожила. Нарисованная лента загорелась зеленым цветом, дозаторы (шесть штук) поочередно высыпали шихту на эту ленту. Все заработало. Завертелось. Заскрипело где-то за пультом. – Мы просто говорим тебе, какие карманы и что в них загружать. Может быть, добавки какие понадобятся. Ты – внимательно слушай! В основном работаем в автомате. Но ручное управление, конечно же, тоже предусмотрено. Все просто на самом деле. Особенно летом!
– Да нет. Здесь как-то по-другому. – Я внимательно следила за монитором и ничего не понимала. – Мне нужно увидеть дозировочное отделение. Филимон, покажи мне, пожалуйста, дозировку.
– Сам я не могу Игнатыча сейчас покинуть, но позвонить и позвать Наталью – могу. Она достаточно опытный сотрудник. Со дня основания работает. Она тебе все покажет и расскажет.
***
Минут через двадцать на пульт зашла Наталья – дозировщица, которую позвал Филимон, чтобы она показала мне мою рабочую площадку. В платке, в каске, в такой же, как я, робе, без единого косметического мазка на лице, она приветливо поздоровалась со всеми присутствующими на пульте и обратилась ко мне:
– Пойдем! Осмотришься!
– Пойдем! Надя! – Я с готовностью поднялась, одернула робу и встала рядом с Натальей.
У этой дозировщицы было удивительно чистое, белое, очень тонкое лицо с рассыпанными по маленьким ноздрям веснушками.
Мы вышли с пульта.
– С чего начать-то? Не знаю даже! Ты куришь?
– Да. – Я махнула головой.
– Тогда пойдем вниз. Со скиповой ямы начнем. – Наталья уверенно пошла к лестнице.
Дозировочное отделение в этом цеху имело несколько существенных отличий, так же, как и сама печь, которая была лишь хриплым отголоском от когда-то пылавших здесь мощных домен – печей, выплавляющих чугун. Но принцип работы не отличался.
Мы с Натальей достаточно быстро обошли все отметки и снова вернулись к скиповой яме, огороженной невысокими перилами с закрытой калиткой.
Я нагнулась через перила и заглянула вглубь ямы. Именно так я представляла склеп: каменные стены без дверей и окон; чернота и смрад. И запах. Отвратительный блестящий запах оборотного шлака. Насыщенный, концентрированный, плотный. Настолько плотный, что, казалось, его можно разрезать, расколоть и упаковать в мешок для фасовки, как готовую продукцию.
– Хорошо, что ты летом устраиваешься. Летом для дозировщиков здесь – золотая пора. Вся шихта сухая. Все навески сами набираются в дозаторы. Всё работает. Поломок мало и незначительные, в основном. Ходи себе, проверяй иногда ленты на конвейерах, чтобы не съехали, да пыль по углам распинывай! А вот зимой... – Наталья многозначительно замолчала.
– Застывает? – Я смотрела на Наталью и замечала тонкую красоту ее лица. Ясный спокойный взгляд. Разумную речь. Ей бы шляпку, немного подкрасить брови – и на полотно Ивана Крамского. Чудесный получился бы портрет.
– Да, застывает. В основном кварцит. Он мелкий и с крошкой. Ковыряем его с осени до весны. Уголь тоже налипает иногда на дозатор, – Наталья дернула плечами, как будто попыталась с них сбросить груз.
– Ясно. – Я выпустила изо рта густое кольцо дыма.
В голове смутно барахтались воспоминания о моей первой зиме в металлургии: закостеневшие грязные руки с кровавыми мозолями; стонущая боль во всем теле от тяжелых физических нагрузок; пылающая, орущая, вечно голодная рудовосстановительная печь, – и Антонина. Ее нереализованная мечта.
Фильтр от сигареты больно обжег палец. Будет волдырь. Неужели мне снова придется все это пережить?
– Надя, ты, если что непонятно будет, обращайся ко мне или к плавильщикам. Я на пятой печи работаю. Можешь к Сергею даже обращаться! Поможем! – Наталья затушила сигарету и одернула рабочую куртку.
– Конечно! – Я наконец-то выкинула уже тлеющий фильтр и подумала о том, что до зимы еще дожить нужно. За окном пока-то ведь май! Условия работы приемлемые. А если зимой тяжело будет работать, то уйти-то ведь никогда не поздно.
Моя Вера, одетая в совершенно черную робу и черную каску, укоризненно прищурилась и покачала головой: «Один раз ты же ушла. В другой цех».
Глава 2
После осмотра дозировочного отделения мы снова поднялись к пульту, но я не стала заходить внутрь, а решила самостоятельно поискать женский туалет и заодно осмотреться в новом для меня производственном цехе.
По лестнице (лестниц, железных, крутых и опасных, здесь было такое же множество, как и в аду) я вновь спустилась на нижний этаж, где в основном работали горновые работники и шихтовщики, где стояли поддоны со слитками, тяжелые короба, дымили густым и ядовитым паром шлаковни, возле которых тарахтели трактора, пробивая шлак. Возле рваной стены (рваной она выглядела потому, что в ней повсюду были дыры для ворот и для других проходов), которая разделяла производственный цех на два отсека: шихтовый двор и плавильный участок, – стояли подписанные шкафчики для рабочего инвентаря. Все проходы были очень узкими.
Я пыталась осторожно обойти все это металлургическое хозяйство, но все равно задевала железные механизмы то каской, то плечом. Я как будто пробиралась сквозь незнакомое мне железное подземелье, каждый угол которого таил в себе опасность быть покалеченной. Производственный рай походил на узкую пещерку.
Таким образом я прошла еще мимо двух печных оснований, похожих друг на друга как сестры-близнецы. Эти печи выглядели спокойно и холодно. Я даже подошла и дотронулась до одной из них. Не жарко. Ни капли. В этих печах горел совершенно другой огонь. Не такой, как в «аду». В нем не было ярости, угрозы – хотя температура плавления отличалась всего на сто-сто пятьдесят градусов. Этот огонь показался мне тоскливым томлением, которое не жжет, а именно выплавляет все важные органы. Душу. Сердце. Теперь я понимала, что это совершенно другой сплав.
***
Белая каска неожиданно выглянула из-под толстой колонны, находящейся метрах в трех от меня.
Я застыла, зайдя за другую колонну и надеясь укрыться за ней. Не шевелясь и затаив дыхание, я стояла и внимательно присматривалась к каске, ожидая увидеть инструктора по технике безопасности.
В «аду» работал всего один инструктор по ТБ, с рыжими усами, как у таракана, и сальной густой шевелюрой. Но он один стоил целого десятка инструкторов. Вездесущий, внимательный, беспощадный, он прекрасно выполнял свои обязанности – искал нарушителей трудового режима: злостных курильщиков или работников, одетых не по инструкции, или работников, нарушающих технику безопасности, или «разгильдяев», спящих на рабочем месте. Я встречалась с ним один раз. Никаких нарушений в моей работе он не нашел, но встречаться с ним постоянно желания не возникло. Слишком живыми показались его усы, которыми он постоянно шевелил в момент нашей встречи.
Человек в белой каске продолжал что-то высматривать, заглядывая в каждый угол, как шпион. Он даже пробовал пинать пыль в углах. Руки он засунул в карман рабочей куртки, как начальник цеха на собеседовании.
Я присмотрелась и открыла рот от удивления. Это и был молодой круглолицый начальник цеха.
– Здравствуйте! – Я вышла из-за колонны навстречу Алексею Алексеевичу Иванову именно в тот момент, когда он наступил на замеченный им только что окурок от сигареты.
Проработав на «Кузнице металлов» практически четыре года, я встречалась с начальником цеха крайне редко, два-три раза за все время работы, не считая встреч по заявлению о приеме и увольнении. Встретить начальника цеха, прогуливающегося по самой нижней отметке, в первую рабочую смену было неожиданным и удивительным. И неприятным.
– Здрсьте! – буркнул Алексей Алексеевич сквозь зубы, метнул в меня прицельную визуальную молнию и, развернувшись, медленно пошел через мостик горновых к поддонам, так и не переставая смотреть себе под ноги. По всей вероятности, для него эта встреча тоже стала неожиданной.
***
Женский и мужской туалеты находились в самом конце цеха рядом с огромными открытыми воротами. Но Наталья меня предупредила о том, что выходить на улицу в эти или какие-то другие ворота цеха запрещалось. Выходить можно было только через одну из двух проходных, расположенных в цехе. И исключительно по пропуску. На «Кузнице металлов» выйти на улицу разрешалось в любое время суток, не предъявляя пропуск. Посидеть на лавке. Отдохнуть. Подышать воздухом.
Рядом с воротами висела табличка «Место для курения» и стоял железный короб с песком, на который сверху предусмотрительно положили доску.
– Присаживайся, – я пригласила свою Веру присесть на это деревянное импровизированное сидение. – Как тебе здесь?
– Тоскливо. Происходит физиологический зажим, и сердце начинает стучать неправильно. Тревожно. Как при высоком давлении. Дай руку! Послушай! – Я приложила свою руку к своей груди, и, действительно, мое сердце стучало громко, отчетливо и бешено.
– Почему так происходит, Вера?
– Я не знаю. Я не врач. Я – Вера. Может, я приболела немного, а?
Я внимательно на нее посмотрела. Она выглядела еще моложавой, привлекательной, веселой. Еще следила за гардеробом. Но в ее глазах, под которыми уже намечались темные круги, появился новый оттенок. Темный.
Мурашки пробежали по моей спине. Ее глаза смотрели на меня так же спокойно и холодно, как новая рудовосстановительная печь.
***
После своего обхода я вернулась в пультовое помещение. Бригадиру пора было открывать лётку.
Игнатыч встал и попытался надеть каску на голову, забыв про очки на затылке. Очки упали и разбились.
– Ну, Игнатыч! Я так и знал, что этим все закончится! Что ты когда-нибудь их разобьешь! Иди! Соберу! – Филимон раздраженно встал и взял из угла веник.
Игнатыч, сокрушенно хлопнув руками по бедрам, надел каску и вышел.
– Пенсию зря не платят, – ворчал Филимон, собирая остатки очков Игнатыча. Он нагнулся, пригляделся и поднял оправу, которая осталась целой – разбились только стекла. – Стекла поменяет и еще поносит сколько, – констатировал Филимон.
– Тебе виднее. – Я прошла и села на свое рабочее место, только сейчас заметив, что у Филимона оправа практически такая же, как у Игнатыча.
Входные двери снова открылись, и на пульт зашла молодая женщина в запыленном респираторе.
– Пипец! Никогда, наверное, эту трубу не сделают! – Она резко сняла респиратор и поставила руки в боки. – Прикинь, Филь, как сыпала мимо, так и сыпет. Еще больше стала сыпать! – Женщина перешагнула две ступеньки. – Расколотил-таки очки пенсик наш! – Хлопнула себя по бедрам, точь-в-точь как Игнатыч. – О! Дозировщицу приняли наконец-то! Привет!
– Привет! – Я скромно улыбнулась ей.
– Тоже с «Кузницы», поди? – Женщина прошла к еще одному столу, стоящему возле шкафа, сняла респиратор и начала вытирать лицо влажной салфеткой.
Болезненная краснота украшала ее щеки. Так выглядит обветренная кожа. Я это знала.
– Поди! Это Люба. Наш шихтовщик! – Филимон быстро ответил за меня, махнул в сторону Любы веником и вышел вытряхнуть остатки от очков в печь. Он взял надо мной шефство.
– Как тебе здесь? Говорят, что это рай, по сравнению с «Кузницей»? – спросила я у Любы.
– Да уж не рай-то совсем! Зимой тоже по-разному работаем. И ломом. И кувалдой где! И стоим на морозе на самых сквозняках. А обогревателя никакого нет. Только на пульте есть возможность согреться. Или в кондейке нашей. Но в нее ведь не набегаешься. Бункера грузить нужно. И пыль здесь другая. Жирная какая-то! Моешься в мойке, шаркаешься вроде мочалкой. А домой приезжаешь – черная вся опять. Она прямо под кожу проникает. Фиг отмоешься. – Люба с усердием возила салфеткой по лицу. – Зарплата только выше на порядок, чем на том заводе. А так особых отличий я не ощутила пока.
Я молча наблюдала за манипуляциями Любы. Все движения ее были торопливыми и нежеланными, будто она вытирала засаленную сахарницу перед приходом гостей. Другой просто не было – только эта, и она обязательно должна быть чистой. А-то засаленная сахарница станет единственным воспоминанием о гостеприимстве Любы.
Закончив вытирать лицо, она налила себе кофе.
– Куришь? – спросила Люба.
Я утвердительно кивнула ей в ответ.
– Пошли тогда покурим.
В этот момент на пульт вернулся Филимон.
– Надежда! Куда собралась? Сейчас выпуск закончится, и грузить нужно будет карманы.
– Филь, да мы быстро! – Люба заговорщицки подмигнула мне. – Пойдем!
– Нет, Люба! Одна сходи. Я же ничего не знаю. Надо вникать! – Моя совесть не позволяла мне пока развернуться и выйти вслед за Любой.
***
Загрузить карманы оказалось несложной задачей. Это была совершенно простая и понятная технология. Открываешь любой карман, он загорается зеленым огнем и тем самым приводит в действие всю загрузочную последовательность. Ты закрываешь наполненный карман и открываешь другой – и всё. Вся суть моей работы заключалась именно в этом. Все шихтовые компоненты поступали бесперебойно, и поэтому я достаточно быстро загрузила печные карманы.
Филимон меня всячески поддерживал в этот мой первый день в новом для меня мире. Он иронически вспоминал нашу «адскую» трудовую деятельность, незначительные курьезы, которые происходили там ежесменно, благодарил судьбу за этот недавно открывшийся «металлургический рай», был, очевидно, рад, что именно на этой печи собралась такая знакомая ему компания и что ему особенно приятно работать с нами.
Он стал для меня проводником в металлургический рай. Хотя это «преображение» могло быть всего лишь краткой ремиссией, и Филимон снова мог начать щелкать семечки, но меня оно подкупило. То первое впечатление, которое сложилось от нашей встречи в «аду», испарилось само собой.
В «аду» мне все казалось «адским» и чужим. А в этих «райских» условиях было интересно и легко общаться с Филимоном. Между нами возникла доверительная обоюдная симпатия. Я, рискуя заработать косоглазие в первый же день, всячески наблюдала за Филимоном. А он разговорился, вошел во вкус и в течение смены рассказал мне целую героическую сагу о собственной жизни. Как раз в мае ему исполнилось сорок лет. За его худыми плечами расположилась сутулая спина. Как у многих. А еще – два высших образования, одно из которых – экономическое – он получил нечаянно (предложили пойти за компанию поучиться – пошел поучился); пятилетнее проживание в Германии, вспоминая о котором он вздыхал, как о лучшем и безвозвратном моменте своей жизни; авторитет родственников, занимающих определенные посты в промышленном городе, и приют решительного отшельника, протестующего против штамповки в паспорте. Повторного брака он себе не желал, совершенно уверенный в том, что эти традиции – узаконивание отношений между мужчиной и женщиной – изжившие себя предрассудки.
Меня крайне удивил тот факт, что дважды образованный человек застрял на достаточно низком разряде для металлурга и на мой естественный вопрос: «Как же так? Ты? С двумя вышками? С европейским опытом работы в металлургии работаешь плавильщиком, не имея даже высшего возможного разряда?» Филлимон равнодушно отвечал: «А зачем? Меня вполне все устраивает. Мне так хорошо».
Гораздо позже я поняла, что Филимон является патологически зависимым человеком. Он нуждался в любой зависимости, как в воздухе. И даже не пытался ей противостоять. Причем обо всех своих зависимостях он рассказывал всем подряд. Его обязательно нужно было понять. Он зависел от людей и их мнений. Рукопожатие являлось критерием его настроения. Он готов был жать все протянутые и непротянутые руки. Он хотел быть нужным своим многочисленным знакомым, и поэтому у него всегда возникали просьбы к ним, чтобы они не забывали об его одиноком и унылом существовании. Он был захудалым, трусливым эстетом с глубокой претензией на всеобщее признание.
Меня впечатлил монолог Филимона, и даже дома, слушая, как Андрей сопит мне в ухо, я не переставала думать о прошедшей смене, о Филимоне, о Германии и о нерожденных детях.
I Далее