Девять смен стажировки пролетели как девять секунд. Как девять секунд исступленного отчаяния, до краев наполненного безысходностью, немощью и упрямством, совершенно ослиным и неоправданным упрямством. Это упрямство, как корабельный якорь, плотно зацепилось за мои рабочие брюки и значительно сузило вариативность действий. Все на новом месте было для меня чужим и страшным. Варварским разложением всего человеческого добра, к которому изначально стремилось мое сердце. Люди. Стены цеха. Самая черная женская профессия, которую возможно представить и которую я никак не могла освоить. За девять смен стажировки качественно я научилась только давить на обрушитель древесной щепы. Оглядываясь назад, я все думаю о том, что же явилось главным аргументом в моем желании – освоить эту рабочую профессию, и я не знаю ответа. Я сама не понимаю, как человек, который еще недавно с такой жадностью впитывал в себя книги о добре, о вере в светлое будущее, смог так легко спуститься в разверзнутую и вечно голодную пасть безграничного отчаяния, бесконечной подлости и безысходной ненависти? Я могу только предположить. У меня никогда не было высоких амбиций – тех потребностей, которые формируют стремление к достижению цели. Я никогда не мечтала о красном кабриолете и трехкомнатной квартире у моря. В школе я была одним из главных предметных и спортивных лидеров. И при этом мне не требовалось кропотливо и натужно сидеть над изучением какого-то либо параграфа – я сразу понимала самую суть предмета. Я успешно окончила музыкальную школу. Я была участником и победителем многих городских конкурсов. И я спокойно, без особых усилий, могла стать отличной ученицей, но в какой-то момент меня перестал интересовать школьный успех. Каждый раз, возвращаясь домой с отличными отметками, сначала я ждала поощрений. Я ждала радости за мои успехи и достойного вознаграждения. Напрасно. Дома меня ожидали вечные упреки о том, как я неправильно помыла посуду, вскопала грядку, вымыла полы. И не вытерла пыль за шкафом. Моя бабушка являлась великой труженицей тыла и не имела представлений о том, как можно жить без физического труда. Умственных нагрузок она всячески избегала и не понимала, как я могу часами сидеть и читать. Я перестала верить в правильность своих решений. Тогда еще авторитет взрослых людей оказывал на меня значительное влияние. В конце концов, успех как удовлетворительное состояние души стал неинтересным мне хотя бы потому, что успех не может быть одиноким. Успех должен быть окружен поддержкой и вниманием. Его обязательно нужно с кем-то разделять. Производственный цех оказался для меня чужой и непонятной тайной. Для того, чтобы ее освоить, мне следовало приложить максимум физических и умственных усилий. Мне нужно было постараться. И, возможно, потому, что другая яма всегда ближе к нам, чем другая вершина, я решила покорить пропасть.
*** Все девять смен стажировки я отработала с Катериной. Цветочный чай оказал свое воздействие – и Катерина прониклась ко мне доверием. Она доверяла мне все свои знания – исключительно по профильной специализации. Она знала все о работе, о цехе, о людях, работающих в цехе, об их белье, висевшем в грязном шкафу. Моих сил хватало только на то, чтобы молча, с закрытыми глазами и без оценки внимать ее рассказам и по зову рупора или монитора бежать сломя каску исполнять свою работу. Свой первый производственный урок я получила как раз из-за каски, а точнее – ее отсутствия. В цементной будке Катерина снимала рабочий головной убор и работала без него. Каска не была тяжелой, но этот пластмассовый ободок все-таки давил на голову количеством проводимого в ней времени. Я последовала ее примеру, сняла каску и положила на лавку возле железного прута. Когда по рупору прозвучал очередной призыв к действию, я выскочила из будки и врезалась лбом прямо в острый железный край дозатора. Никакой мечты звездочета – вереницы ярких созвездий, никакого прелестного кругового щебетания не возникло – только боль, настолько ясная и осязаемая, что ее просто хотелось вырвать и поставить рядом как памятник. Именно как памятник, потому что о боли всегда важно помнить, даже если хочешь забыть. Впредь я всегда носила каску там, где ей и положено быть, следуя инструкции по охране труда. Катерина была строга со мной обучении, но она не только поучала, но и в какой-то мере заботился обо мне. Она, хоть и без желания, без запала, но все же отвечала на вопросы, которые всегда возникали спонтанно и могли совершенно не касаться рабочего процесса: – Катя, сколько лет тебе до пенсии еще работать? – Три года. А что пенсия, Надя? Думаешь, дома буду сидеть, что ли? – Не знаю, Катя! – Да нет, конечно. Так и буду работать, на сколько сил хватит. Пока ногами вперед не вынесут. Странным и страшным было слышать это во второй раз. Женщины, ставшие для меня проводницами в металлургию, не собирались добровольно, с положенными почестями покидать этот цех – только на прощальном катафалке.
*** Галька вышла на десятый, последний день моей стажировки. Молодая, худощавая, высокая. С карими, как пуговки с моей школьной формы, глазками и короткой стрижкой. Она постоянно встряхивала головой, поправляя каску, и от того казалась резкой и нервной. – Ты же ее стажировала девять смен, Катя? С чего вдруг на открытый я должна с ней идти? А? В конце концов, ты там работала хотя бы! А что я? Я сама ничего там не знаю! Там же эта проклятущая восемнадцатая! И этот изувер еще бригадирит на тринадцатой! Плотный комок обидного негодования скрежетал горло, царапал его, призывая выплюнуть – плюнуть на все эти низменные в своей основе инстинкты самосохранения в первобытной шкуре. И если бы я в тот момент захотела поделиться этим негодованием, то кроме гортанного подавленного рыка ничего бы не сумела произнести. Такой ком первобытной сути невозможно выплюнуть сразу. Его нужно дробить, как простую дробь, и желательно на три четверти. Я обратилась к Катерине, потому что каска на Галиной голове ерзала в диком трусливом танце. И ерзала у нее не только каска – все ее части тела: руки, ноги, туловище, даже губы двигались в какой-то бешеной ритуальной ритмике, что совершенно не внушало доверия, а наоборот, заставляло проявлять настороженность: – Катя, спасибо за организованный тобой путеводитель в мир ферросплавов. Я благодарна тебе. Я усвоила все ключевые моменты – нельзя оборачиваться к дозировочной тележке задом! И не только к тележке! Я усвоила все! Я справлюсь самостоятельно! Я быстро отвернулась от дозировщиц и всем своим телом и духом решительно устремилась вперед. – Да подожди ты! – Галька звонко догоняла меня. Катя торопливо прошла мимо. – Куда направилась-то? Дорогу хоть знаешь? – Найду! – Я с тобой сегодня отработаю, – Галька, обгоняя меня, с очевидной уступчивостью мотнула каской. – Пошли только на пульт зайдем к мужикам, поздороваемся с ними!
*** Будка плавильщиков на открытом блоке разделялась цементной ширмой, которая оставляла свободный проход между пультами управления. Как дверной проем. Сквозные двери, распахнутые настежь, подпирались изломанными черенками от лопат. Два больших заляпанных брызгами окна выходили на отметку. В них отражались два пылающих казана. Две печи – два монитора – два бригадира – два помощника – две дозировочных телеги. На восемнадцатой печи вместо монитора красовался стол с множеством разноцветных лампочек и кнопок – монитора не было. Казалось, что на этот стол кто-то бросил новогоднюю включенную гирлянду. Ржавый рычаг с поломанной ручкой. Два приклеенных на скотч указателя. Вира. Майна. – О-о-о! Галина-малина, – поприветствовал Галю плавильщик с оттопыренными ушами и простодушно-глупой улыбкой. Он раскинул свои короткие ноги на деревянной лавочке и с удовольствием курил сигарету, отправляя дымные кольца в цементный потолок. Из-за ширмы выглянуло красное лицо в каске. Из-за той же ширмы в проход вышел светловолосый парень с выпученными голубыми глазами. Даже не вышел – растянув грязную шею, вытянул голову, осторожно наступив на край ширмы, как подсматривающая крыса, и затянул ее обратно, убрав ногу. – Здравствуйте! – я смотрела на ботинки, расположившиеся на лавке. – Привет, Сашка! Привет всем! Я с вами сегодня работаю. И с ней. – Галька вцепилась в рукав фуфайки, которая была на мне, и дернула за него. – А-а-а! Это – эта? С двадцать первой печи, которая за тебя работала! С Катькой стажировалась. Надька, что ли? Так она у нас работать будет, поди? Ну вот еще... Не было печали, – Сашка спустил с лавочки ноги, надел каску, сплюнул тут же и вышел в дверной проем. – Олег! – Галька быстро обратилась к молодому смуглому плавильщику с плотной щетиной, который, скрестив на груди руки, серьезно, не мигая, смотрел на нас. – Что, Галина? – Его густые брови поднялись к черной вспотевшей челке, закрывающей лоб. Он посмотрел на Галю, как на соплю, которая выскочила из ноздри неожиданно и крайне раздражала его. – Иди! Работай! – Я же в основном на закрытом блоке работаю, понимаете? – Галя, запинаясь за свои извинения, пыталась оправдать работу, к которой даже не приступила пока. Она прошла вперед за ширму, я за ней. – Игорь, привет! Я с ней сегодня у вас, – она опять дернула меня за рукав. – Сегодня с ней, а потом она одна будет. Игорь сидел возле монитора на высоком офисном кресле. Он повернулся к нам вместе с креслом и грубо рявкнул: – Ты долго еще слюнями плескать здесь будешь? Иди и работай уже! Галька вздрогнула, а я вцепилась взглядом в лицо Игоря – слишком красное, слишком выбритое и слишком злое. – Что смотришь? – он с надменным вызовом развернулся к монитору, – идите и работайте! Стружка встала! Надоели уже! Третесь тут! Работай, иди, Галя! На лавочке, которая стояла напротив монитора, попеременно переводя взгляд то на нас с Галиной, то на Игоря, сидела дородная женщина в чистой куртке с красивым и румяным лицом. Она с нескрываемым вожделением смотрела на Игоря и кокетливо улыбалась, совершенно нас не замечая. Мы вышли из будки и пошли на дозировочное отделение. Плотный комок негодования так и давил на мой кадык – хотелось сплюнуть его, избавиться от него сейчас, сию секунду. Я не сплюнула в силу своего отвращения к этой привычке, но поняла, почему все вокруг меня постоянно плюются. Эта была самая искренняя форма выражения своих чувств, самая правдивая ответная реакция, на которую способно человечество. Я покосилась на Галю – она, опустив голову вниз, встряхивая каской, что-то бормотала себе под нос и нервно курила. – И эта здесь же! Крановщица! Расселась, видите ли! Все насмотреться не может на ненаглядного своего! – Они женаты? – Женаты, конечно. Там за забором у всех семьи есть. А здесь-то все по-другому!
Глава 4
– Надежда! – Сергей Сергеевич улыбнулся так, как улыбается девушка, которой заплетают тугую косу. – Остаешься работать на испытательный срок. На открытом блоке пока! На тринадцатую и восемнадцатую иди! Недельки через две, мож, на обучение отправишься. Как группа вас наберется – новеньких – так я тебе скажу. Ну все! Иди! – Сергей Сергеевич! Мне рабочие инструменты нужны: лопата и совок, – сразу спросила я у мастера. – Катька говорила, что раздобыть лопату будет сложно. – Попозже подойди сюда, найдем. Я медленным шагом, спотыкаясь, пошла навстречу своей новой работе. Рабочие боты привыкли к моим ногам и уже не казались колодками. Производственный цех задиристо бушевал вокруг. Приветствовал, наверное. Я всячески пыталась настроить себя на позитивную волну, перебирая в голове все сумбурные действия Галины и ее оправдательные наставления. Вчерашняя смена с ней значительно отличалась от стажировки с Катериной. Катерина обучала последовательно. Все ее действия излучали уверенность в своей правоте и знаниях. И эта уверенность была настолько основательной, что я невольно восхищалась ее стойкостью и упорством. Она всегда знала, что нужно сделать в тот или иной момент. Она смирилась с физическими нагрузками и, сжав губы, отчаянно выполняла свою работу, не расплескиваясь в пустых и бесполезных здесь жалобах. Она не винила никого: ни плавильщиков, ни государство, ни Бога, ни черта. Она работала для того, чтобы получить зарплату. И уважение. Еще признание, может быть. В действиях Гали не было и сотой доли уверенности Катерины. Она беспокойно бегала из будки к дозаторам и обратно, прикрикивая на меня. При этом вся ее беготня даже мне казалась бесполезной, – ради самого действия, а не удовлетворительного результата. В середине смены на дозировку поднялся Игорь, бригадир тринадцатой печи. От злости, свистевшей между зубными коронками и сотрясавшей всю его огромную фигуру, он не мог сформулировать даже простого предложения – он изрыгал на нас сплошное слюнявое свинство, как на прокаженных, которые пришли в его дом за милостыней: – Вы! Вы! – плевался Игорь. – Безрукие! Вы нафиг сюда явились-то? Я чем, блин, должен грузить это корыто! Не умеете работать, валите отсюдова! Ладно эта еще! Только стажируется! А ты-то какого фига хлебалом щелкаешь? А, Галина? Каска Галины, постоянно ерзавшая на ее голове, упала. Защитные очки, прикрученные к ней маленькими шурупами, разбились. Она пыталась бормотать что-то невнятное, но плавильщик ее не слышал. Он орал с упоением. Я отскочила назад от ужаса, опасаясь, что слюна Игоря обожжет мне лицо. Остаток смены с Галиной мы дорабатывали практически молча. Произошедший эпизод меня шокировал. Меня затрясло, как Галину. Я не представляла себе подобных отношений между людьми. Игорь орал, как цепной пес в припадке бешенства. Мне хотелось спросить у Галины, почему этот человек себя так ведет. Но, видя болезненное сотрясание Галины, ее такую же, как у меня, вопросительную растерянность, я не смела задавать ей вопросы. Мне стало нас очень жалко. Со смены Галина рванула в мойку бегом. Не попрощавшись.
*** Новая жизнь прежде всего начинается с нового рабочего стола. Хочешь новой жизни – поменяй рабочий стол! Я поставила на новый стол свой пакет, чтобы подготовиться к рабочей смене. Буквально все женщины здесь приходили на смену с ношей в руках: некоторые со старой сумкой через плечо, некоторые с тряпичной сумкой – я предпочла черный пакет. «Все свое носи с собой. Все необходимое. Здесь никто не разбежится тебя спонсировать», – Катька дала ценный совет. В моем пакете были: двухлитровая бутылка с чистой водой, железная и стеклянная кружки, маленькая ложка, маленькая банка кофе, чай, сахар, сникерс, сухари с изюмом и журнал для кульков. Вчера я приобрела маленький кипятильник и веник. Мягкий пушистый веник для уборки рабочего места. Катерина показывала, как сделать хорошую метлу из веток с шихтового двора – я сделала – у меня получилась огромная тяжелая метелка, которая развалилась через десять минут после начала уборки. Опыт – самый главный приспособленец к текущей жизни, но у меня его пока не было. Впоследствии я научилась делать отличные метлы. На этой же отметке, метров через сто, располагалась еще одна будка дозировщика. Я вглядывалась в запыленное окно, пытаясь увидеть свою коллегу, однако, кроме монорельсовых дозировочных тележек, равнодушно скрипящих навстречу друг другу, ничего не видела. Я налила воды в кружку, включила кипятильник и присела на лавку, напряженно рассматривая светящиеся лампочки на восемнадцатой печи. Мониторы были разные: один, как у Кати, – сенсорный, а второй – как в космическом корабле, с десятью лампочками, описывающими полуовал (именно так я представляла себе космический корабль). Каждую секунду я ожидала выкрика из рупора, но радиоящик молчал. Я выдернула из журнала четыре страницы и сделала восемь кульков. Некоторые материалы в начале смены необходимо было относить на анализ. На нулевой отметке, рядом с горном, где разливали металл, находилось небольшое помещение с пневмопочтой. Материалы пересыпались работником в специальные колбы и отправлялись в лабораторию. Этот производственный этап входил в мои обязанности. Я наполнила кульки и молча пошла на нулевую отметку, хотя Катя всегда предупреждала плавильщиков о своем уходе с дозировочного отделения. Я постояла возле рупора минут пять, пытаясь сформулировать простую фразу и один раз даже положила палец на кнопку включения. Положила и убрала от нерешительности.
*** Со своей первой задачей я справилась легко, хотя спускаться вниз в первый раз было страшно и жутко. Внизу возле леточного узла стоял горновой. Он сосредоточенно катал серую массу на импровизированном столе с одной ножкой – вторая часть стола закреплялась за железную колонну, уходящую в самый верх цеха. Он сам казался низкой колонной с недоверчиво блестящими глазами. Со стороны казалось, что он лепит батон черной колбасы. Позже я узнала, что таким образом катаются конусы для закрытия летки. После того, как из печи выпускают металл, летку закрывают этими конусами до следующего выпуска. Поднявшись в свою рабочую будку, я увидела в ней двух работников. Они вальяжно растянулись на одной из рабочих лавочек, стоящих друг напротив друга, и щелкали семечки. – Здрасьте! Что-то случилось? – Войдя в будку, я тревожно обратилась к одному из них. – Ничего не случилось пока еще. Мы на рассев поднялись. Сейчас потусим у тя минут двадцать да дальше работать пойдем, – один из них, с подвязанной банданой на голове, в маленьких квадратных очках, весело подмигнул коллеге. Коллега был Сашка с оттопыренными кучерявыми ушами. Его я уже знала. Рассев шихтовых материалов относился также к ежедневному обязательному анализу шихты, определяющему состав подаваемых на печь материалов. Материалы просеивали через специальное сито, похожее на носилки с дырками различных размеров. Полная инфраструктура «Кузницы металлов» представляла собой огромную хорошо спланированную когда-то системную последовательность во всех действиях. От самого начала (с подготовки шихтовых материалов) до самого конца (упаковки и сбыта готовой продукции). – Так вы не будете делать рассев? – Подойдя к своему столу, я удивленно посмотрела на них. Свои фуфайки они бросили на вторую лавку. Я отодвинула их и присела напротив. – Канеш, не будем! Седня же суббота, начальства нет. Да и отэкушка – здравая бабиха, с ней и договориться можно, – Сашка с наглым довольством ухмылялся работнику в бандане. – Зачем лишняя движуха нужна? Да ведь, Филимон? Что толку от этих рассевов? Напридумывают фигню всякую! Лишнюю! Лишь бы замучить всех нас! А навеску надо набрать! Сашка, сделав неимоверное усилие, встал и с недоверием посмотрел на меня: – Ты-то знаешь, как добавки набирать? – Нет. Галина не показывала, – я напряженно их слушала и смотрела на Сашку. – Ну, пошли, покажу. А то придется потом за тебя все делать, а мне это не нужно! – Сашка накинул одну из фуфаек. Я встала и посмотрела на Бандану. Его фигура очень походила на восковую: овальная голова с очками, из которых выкатывались круглые карие глаза (если бы на его носу не висели очки, то его глаза могли спокойно выпасть из глазниц); огромный нос, как старая груша, нагружал лицо; огромные губы, как у негра; тоненькая сморщенная шея, еле держащая голову, сутулая спина за плечами – он походил на музейную лепнину. Своим изображением он легко мог украсить любую галерею восковых фигур. Звали его Филимоном. Он остался сидеть на лавке и щелкать семечки. Выйдя из будки, Сашка подошел к стене цеха, на которую крепились ручные рычаги управления дозировочной телегой восемнадцатой печи. Молча подогнал телегу к первому дозатору и сам подошел к нему. Я пошла за ним. – Саш, подожди! Покажи мне, пожалуйста, как ты телегу отправил. Ты так быстро все сделал, я не успела понять. – Дак ты смотри внимательней! Я че, блин, по сто раз, что ли, буду телегу туда-сюда гонять, а? – Не надо сто раз, мне раза достаточно. Только ты объясни, что к чему. Сашка дернулся, сплюнул в сторону, но все-таки подошел к рычагам. – Смотри! Этот рычаг. Этот! Видишь!? Отвечает за ход телеги, – он с раздражением нажал на рычаг, и телега поехала вперед. – Вверх – значит, вперед, вниз – значит, назад. Этот рычаг отвечает за дозатор. Сейчас соточку стружки наберу и покажу, как открывается. Он прыгучей походкой опять подошел к дозатору. Родители снабдили его низким ростом, и, может быть, поэтому он подпрыгивал при ходьбе как подросток. – Смотри, вот, видишь эту железную леску? Для того, чтобы набрать навеску, нужно потянуть ее слегка. Вишь, набирается? Дозатор завибрировал. Стружка посыпалась на лоток. За дозатор цеплялись круглые весы с цифрами и стрелкой, как циферблат механического будильника. Стрелка на весах колыхнулась и медленно поползла к отметке «сто». – Все – набрали сотку. Теперь нужно аккуратно дернуть леску и стружку перестанет сыпать. Счас высыпем ее в телегу и отправим в первый карман. Да что ты на ноги-то наступаешь? Я женат! Я так старалась уловить каждую мелочь, что нечаянно наступила Сашке на ногу и резко одернула ногу. – Извини! Сашка вновь подошел к рычагам, подогнал телегу, высыпал стружку и побежал догонять телегу. Я за ним. Телега закрывалась на крюк с ручкой, за который нужно было дернуть, чтобы открыть ее. Когда телега подъехала к первому карману, Сашка дернул за этот крюк, и стружка высыпалась в карман. – Вот и все! Делов-то!? Просто следить за всем нужно – тогда и проблем не будет. Он двумя пальцами вытряхнул в этот же карман свои сопли, развернулся и пошел к будке. Как перевести дозировку из ручного режима в автомат, Галька мне показала. В будке дозировщика Филимон все это все это время щелкал семечки. – У тебя стружка на тринадцатой встала, – он с любопытством посмотрел на меня. – Сейчас Илларион примчится, орать будет как бешеный! – Да он-то сам вряд ли! Собаку свою пошлет, скорее всего! Колясика! А тот-то все исподтишка делает, – Сашка снова бросил фуфайку на лавку. – Ну-ка, сыпани чуток семок мне! Я вышла из будки, чтобы ковырнуть стружку. На железном мостике возле дозатора стояли железные пруты разных размеров. Я перепробовала ковырять стружку всеми этими прутами, но достать ее так и не смогла. Запыхавшись, я зашла в будку, в которой стоял третий плавильщик. Тот, который выглядывал тогда из-за ширмы. – Почему стружка не насыпает? Десять минут уже ждем! – обращаясь ко мне, он смотрел на монитор тринадцатой печи и снимал высветившуюся красной строкой аварию. – Ты что, не видишь, что печь пустая вся? – Я не смогла ее обвалить. Ее сверху, наверное, столкнуть нужно, – я растерянно смотрела на троих мужчин, которые щелкали семечки и ухмылялись. – Так иди и обваливай! Что сюда-то пришла? Иди работай! – А в-вы не можете мне помочь разве? – я удивленно развела руками. – Нет, не можем. Это твоя работа, – Колясик сплюнул и вышел из будки.
*** Двадцатая отметка, хоть и располагалась над дозировочным отделением, но была похожа на железнодорожную заброшенную подземку, разделенную бункерами. Поверх бункеров растянулась плотная трансформаторная лента. В нашем поселке такой дворы застилали. Лента пестрела дырами и заплатками. Громадная автостела с двумя рукавами находилась в самом конце ленты, и я облегченно вздохнула – меня пугал этот заводской механизм. Я боялась, что он произвольно покатится и раздавит меня. Из углов торчали крупные камни, клубки стружки, обломки железных прутьев. На потолке висели лампочки в пыльных плафонах. Света от них было мало. К тому же он весь терялся в пыльной завесе, и поэтому я с трудом различила вдалеке фигуру. Я решила подойти и посмотреть, кто там сидит. На перевернутом ведре сидела женщина в фуфайке. Ее торчащие бигуди закрывал теплый платок. Она занималась разделением своих ресниц. Швейной иглой. – Здравствуйте! – Ох, блин! Напугала, – женщина подпрыгнула вместе с ведром. – Че подкрадываешься–то? Чуть глаз себе не выколола! – Я не подкрадываюсь! – меня позабавила эта внезапная картина. – Я стружку обвалить пришла на тринадцатой. Вы шихтовщик? Вы что-то подавать будете? – Нет, не буду! Я на уборку поднялась. С утра ниче не подаем. Иди – ковыряй! Там есть в бункере. Прилипла, наверное. После работы на свидание пойду, а ресницы слиплись все! Как назло! Возле бункеров валялись огромные металлические прутья для обваливания шихтовых материалов. Я с трудом подняла один из прутов и засунула его в бункер. Сначала стружка, висевшая с края, даже не шелохнулась. Я всячески пыталась ее обвалить – с обеих сторон, и с края, и середину протыкала прутом, но все мои попытки были бесполезными. Я вспотела от неимоверных и непривычных усилий, уже желая достать прут и идти обратно с поникшей головой, но после очередной попытки край прута резко дернулся, и стружка стремительно обвалилась вниз. Я чудом удержала тяжелый прут, повалившийся вслед за стружкой, и чуть не упала за ним в бункер. Отпрянув к стене, судорожно глотая воздух, я откинула прут и скатилась по стене на бетонный пол. Виски стучали как отбойный молот. Сердце вырывалось из робы. Отдышавшись, я пошла обратно на дозировочное отделение. Двое коллег мужского пола до сих пор сидели в моей будке и щелкали семечки. – Телега открылась на восемнадцатой – полная. Через лягушку не проехала, – Сашка злобно ухмылялся и курил в потолок. – Иди, разгребай быстрее! Лягушкой называли приспособление, расположенное в конце карманов. Оно представляло собой прикрученный к полу железный открытый треугольник. Монорельсовая телега, собрав с дозаторов шихту и выкинув ее в определенный карман, ехала открытая до этой лягушки. Лягушка закрывала телегу, и та опять ехала собирать шихту. Собирала телега примерно полтонны шихтовых материалов. – Как открылась? – я удивленно посмотрела в окно будки. Телега стояла возле окна. – Как она открылась? – Как? Да вот так, блин! – Сашка лихо прихлопнул ладошками. – Ты ее смазывала хотя бы? – Я? Йя? – от растерянности я заикала. – Но телегу же слесаря должны смазывать? – Никто. Никому. Ничего. Не должен, – Сашка отчеканил каждое слово. – Заведи себе бутылку с маслом, техническим, естественно, – а то работала здесь смены три одна умная. Подсолнечного налила! Прикинь, Филимон! Дура умная! Филимон, спокойно ухмыляясь и болтая ногой, щелкал семечки. Он с любопытством посмотрел на меня сквозь очки. – Вот, – продолжал Сашка. – Заведи себе бутылку и смазывай каждый раз крючок задний, а то задолбешься шихту скидывать! – А это скидать сейчас нужно? Мне? – Естественно, скидать. Тебе! Мне некогда! Мы работать пошли. В столовую! – Сашка самодовольно погладил живот. – Жрать уже охота! – Но у меня даже лопаты нет! – Найди лопату! Лопата здесь вещь первой необходимости для дозировщиков! Тебе точно пригодится! – Саш, слесарей вызовите. Пожалуйста! – Вызовем, конечно! В конце смены придут-попроведают тебя! Двое здоровых мужчин, не торопясь, сгребли с лавки потертые временем фуфайки и, посмеиваясь, ушли.
*** Раздобыть лопату оказалось действительно сложной задачей. Сергей Сергеевич отмахнулся от меня как от надоедливой мухи. – К Женьке сходи! Мож, у него есть? Помощник мастера Евгений имел теоретическое понятие о том, где можно взять новую лопату и ведро, – у Светланы Васильевны, в подсобном помещении, но это действие он не планировал в текущей смене и поэтому дал мне нужный совет: – Зайди завтра перед сменой к Свете и возьми у нее ведро и лопату. Сегодня не до тебя! – Но мне сегодня лопата нужна. Почему меня сразу не обеспечили необходимым инвентарем? – я удивленно развела руками. – У меня калоша рассыпалась. Мне ее собрать нужно. – А кто тебя должен обеспечивать? Сама о себе должна была позаботиться! – Евгений склонился над журналами. – Кто там на двенашке? – Не знаю! – Лидка, по-моему! Возьми у нее лопату! Завтра получишь новую!
*** – Здравствуйте! Бетонная будка на десятой и двенадцатой печах походила на мою будку, только оба монитора управления были сенсорными – как у Кати. Лида сидела возле стола и дремала, облокотившись на стену. Левую руку она положила на каску. Услышав мое приветствие, она открыла глаза. – Здравствуй! Че те-е? – Лида! Вы можете дать мне запасную лопату? У меня телега открылась! – Откуда она у меня? Запасная-то? – прокуренный голос Лиды сразу взял высокую ноту. – А где твоя? – Завтра получу. – Сегодня не собиралась работать? Прогуляться пришла, что ли? Включи свет. Я виновато закусила губу. Катя предупреждала меня, что рабочий инвентарь нужно заранее получить на складе. Выключатель я сразу нашла и включила свет в будке, в которой расположилась такая же, как в моей, мебель: две лавки и железный стол. Только у Лиды возле двери красовалась маленькая деревянная вешалка с тремя крючками. – Старая лопата у меня есть. Я ей карманы разгребаю. Только верни сегодня! Облокотившись на стол, Лида с трудом смогла поднять свою громоздкую фигуру. На широких мужских плечах свободно болталась жиденькая, в заплатках, жилетка. Вязаная черная шапка закрывала брови. Серые, как печная зола, глаза угрюмо пробежались по мне. – Что у тебя случилось? – Телега раскрылась на лягушке. – Маслом смазала крюк задний? – Нет пока. Лопату ищу вот! На столе у Лиды стояла полуторалитровая бутылка с темной жидкостью. Она взяла ее и вышла из будки. Тяжелой походкой она пошла в сторону карманов, размахивая бутылкой. – Пошли – смажем тебе крючок. Посмотришь, как надо. Лопату в конце смены отдашь.
*** Мне оставалось перекидать четверть кучи, когда ко мне подошла Лида с метлой. – Иди, убирай дозировку, – она молча начала сметать остатки кучи в карман. – Лида, да вы что? Я сама! – мне стала неудобно, что женщина гораздо старше меня будет помогать мне. – Время – три. А у тебя конь не валялся на дозировке. Порасторопней нужно все делать. Иди – кучи хоть собери. Я взяла лопату, купленный веник и пошла делать уборку. – Ты веником собралась мести, что ли? – Лида угрюмо посмотрела на мой рабочий инструмент. – Да. У меня больше ничего нет. – Где взяла? – Купила. – Тогда уж метлу купи. А-то пойдешь сейчас звезду смешить своим веничком. Лида стала первым и последним человеком, который оказал мне посильную помощь. Двадцать лет она проработала штукатуром при заводе. Потом для вредного стажа устроилась на дозировку. До пенсии ей оставалось два года. Мы молча курили вместе. Лида мало говорила, в основном – делала, помогала. Она обладала суровой степенностью, и в этом была ее особая рабочая грация. Она никогда не бегала. И мне советовала не спешить. «Большая вероятность споткнуться есть именно тогда, когда ты постоянно в бегах». Видимо, она никогда не слышала о Гампе, скоростной режим которого покорил мир. Выйдя на пенсию, Лида сразу рассчиталась.