Глава 5
В этом году октябрь беспощадно топил промышленный город. Не было неба, солнца, дня или ночи – постоянно шел разный дождь: мелкий, противный и нудный в своей монотонности или крупный, с ветром, который насквозь мочит душу. Люди прыгали, как зайцы, боясь попасть в капкан-лужу, опасаясь замарать одежду. Забрызганная грязью одежда гораздо хуже заляпанного грязью достоинства. Заляпанное достоинство можно всегда прикрыть чистой одеждой.
Я, сидя на бетонном подоконнике дозировочного отделения, смотрела в окно. Заводские трубы прокалывали насквозь низкие густые тучи и походили на закопченный пломбир на палочке, который хотелось не съесть, а выжать обратно в эту же трубу, как вату, и закупорить трубу навеки. Прибитая решетка разделила пломбир на двадцать четыре квадрата. Каждый квадрат был частью целого.
Я закрыла один квадрат ладонью, и тут же пломбир перестал быть пломбиром, моментально превратившись в заоконную сырую осень.
Стало зябко. Сколько же квадратных возможностей мы прикрываем ладонью?
***
Девятый месяц я работала дозировщиком в производственном цехе. В начале марта я целую неделю разгрызала теоретические основы процесса выплавки ферросилиция в учебном центре металлургического предприятия. Центр представлял собой отдельно стоящее трехэтажное здание с заваленными учебной макулатурой кабинетами и умными мужчинами в рубахах. Здание стояло возле газоочистительных сооружений. Возле Андрея.
Каждый раз, проходя мимо, я задирала голову на четвертый этаж в надежде увидеть его поддерживающий взгляд, но кроме риска – споткнуться и сломать себе шею – ничего не получала.
Иван Яковлевич, седой старик с красным из-за близко посаженных капилляров лицом, по совместительству отставной плавильщик седьмого разряда, тихим осипшим голосом рассказывал о зарождении металлургического комбината, о строении печи, об особенностях технологического процесса.
Он знал все о ферросилиции. Его рассказ походил на бесконечный поезд с вагонами, наполненными обширными знаниями. Эти знания нужно было обязательно конспектировать.
Я сидела на первой парте и изо всех сил старалась не уснуть, а хоть немного вникнуть в его монотонный рассказ. Записывала что-то даже. И местами даже мне было интересно и увлекательно. Но зубные протезы Ивана Яковлевича щелкали так тихо и размеренно, что я невольно опускала голову на парту. И сразу же получала указкой по локтю. Иван Яковлевич добросовестно следил за дисциплиной.
Итоговый тест я сдала на отлично. Отработав испытательный срок, я инициативно пошла сдавать экзамен по профессии, потому что особенно на этом никто не настаивал, кроме Тамары Валентиновны.
– Надя! Тебе нужно получить корки специалиста.
Нужно – значит, нужно. Пошла. Сдала. Получила корки. Готовый специалист.
Возвращаясь с экзамена, я присела на лавку возле столовой и закурила. Лавка располагалась напротив цеха – красной кирпичной многоэтажки с забитыми окнами. Заводская стена походила на стену местного СИЗО, расположенного в этом же районе, – точно такой же красный кирпич, точно такая же колючая проволока и точно такой же подневольный труд и временное заточение, с той лишь разницей, что здесь работали специально обученные люди, по собственному желанию приходившие сюда каждый день. Такие добровольные каторжники. И сейчас я официально пополнила их ряды. Я успокаивала себя надеждой на то, что это рабочее пристанище ненадолго: поработаю здесь, чтобы взять ипотеку на жилье, и в дальнейшем обязательно поменяю сферу деятельности. Надежда не может умереть, пока ты жив. Пока ты жив – у тебя всегда будет завтра.
***
– Что это там полыхает, Надь? Я плохо видеть стала! – Лида подошла к окну, и, прищурившись, показывала в сторону ящиков для инструментов, которые находились за печными карманами.
– Не знаю. Где? – я спрыгнула с окна и посмотрела в направлении, указанном метлой Лиды.
– Вон! Шкаф чей-то горит, что ли?
Я наконец-то заметила всплески пламени и побежала смотреть, что там горит. Лида оказалась права – изнутри разгорался ящик для инструментов, принадлежащий четвертой бригаде. Мои коллеги хранили в нем рабочий инвентарь.
Я дернула закрытый замок, но он надежно защищал шкафчик. Я побежала обратно к своей будке, схватила бутылку с водой и вернулась к шкафчику. Возгорание было частым явлением в цеху. Вековая пыль вспыхивала от малейшей искры.
– Надь, это бесполезно! Надо замок сорвать! Или огнетушитель. Но они все сдохли давно. Огнетушители эти. Непригодные, – Лида стояла возле шкафчика и метлой разметала пыль возле него.
– Да, надо! Я к мастерам сбегаю. – Я опрометью побежала в комнату мастеров, надеясь на помощь.
– А толку-то? С мастеров с этих? – Лида безнадежно помотала головой.
***
– Сергей Сергеевич! Там, возле дозировки, шкаф четвертой бригады горит!
– Какой шкаф? – Сергей Сергеевич недоуменно посмотрел на меня.
– С лопатами, что ли? Твой? – Евгений так же, недоумевая, задал вопрос.
Они сидели за столом и заполняли какие-то журналы. На столе стоял чайник, две большие заляпанные кружки, банка с кофе, шоколадные пряники и крошки от пряников.
– Нет, не мой! Четвертой бригады! Какая разница – чей? Надо потушить, – я нетерпеливо переминалась с ноги на ногу. Шкаф горел, а они пристали ко мне с вопросами.
– Ну и пусть горит, не твой же! Иди работай, – Сергей Сергеевич перелистнул страницу журнала и махнул рукой. – Подумаешь, шкаф горит.
– Что сгорит, то не сгниет. Придут – разберутся в смене, – Евгений усмехнулся и достал пряник.
Они снова склонились над журналами, давая понять, что разговор закончен.
– Как так-то?
Я растерянно выбежала из кабинета, хлопнув дверью. Мою грудь разрывали беспомощность и отчаяние, возникшие из-за этого повседневного равнодушия и невежества. Я не знала, как и чем потушить шкаф. Вернее, знала – его можно было потушить песком или огнетушителем, но у всех огнетушителей на дозировке давно истек срок годности, а песок закончился еще раньше. Возле меня пылала печь. Ее пламя, прикрытое цепями, спокойно полыхало внутри.
– Что вылупилась? – я заорала на печь. Во весь голос, абсолютно не боясь, быть услышанной. – Что смотришь, прорва?
Я подошла к печи совсем близко. Ее жар нестерпимо обжигал лицо. Накалял одежду. Прожигал душу.
Я стояла и смотрела, как пламя пожирает угли, облизывает их своими многочисленными языками, проглатывает и, насытившись, разрастается – ползет дальше. Безумно. Безумно красивая ярко-оранжевая сила, которую нельзя обуздать, – она всегда таит в себе гибель.
– Тебе мало шихты! – я продолжала орать на печь. – Тебе нужны все человеческие внутренности! Все человеческие порывы! Дотла! Ты выжигаешь все самое лучшее в человеке, разжигая внутри огонь ненасытности! Сама-то ты
никогда не насытишься – ты всегда голодная! – Слезы обжигали мои губы соленой грязью. – А что отдаешь? Что изрыгаешь в ответ?
От бессилия я упала на колени и склонила свою каску на холодный бетон. Со стороны казалось, что я присела прочесть молитву или лишиться разума. Но в тот момент для меня не существовало «со стороны». В моей душе происходило отчаянное перерождение. Для того чтобы понять, как функционирует зло, нужно было стать этим самым злом. Нужно было впустить в свое сердце все самые подлые человеческие грехи, которые насыщали печь: гнев, зависть, блуд, чревоугодие, уныние, алчность, гордыню.
Про гнев.
Если бы я знал, на что я так зол, я бы не был так зол.
Миньон Маклофлин
– Лид, а что с Игорем?
Я маленькими глоточками цедила цветочный чай. В ночную смену Лида заходила ко мне ненадолго, если не дремала. Несмотря на лето, она закутала спину старой шалью. У нее ныли зубы. Ее продуло на дозировке. Лида откусывала сушку и, сморщившись, аккуратно ее пережевывала.
– А что с ним?
– Он всегда такой злой был?
– Да я не особо с ним знакома-то. Слышала только, что работать с ним никто не хочет. Он ведь со всеми собачится. Все как от черта шарахаются.
– Почему, интересно?
– Иди да спроси у него, раз интересно! – Лида оставила затею – прожевать сушку.
***
В следующую ночную смену «чаи гонять» не пришлось. Шихта шла отвратительная. Я спус-
тилась в будку к плавильщикам за помощью.
– Здравствуйте!
Игорь сидел на крутящемся кресле возле пульта и что-то набирал на мониторе. На нем была блестящая от чистоты каска. Чистое сукно. Чистые руки. Гладко выбритое круглое красное лицо с прямыми и правильными чертами. Он мог быть вполне привлекательным мужчиной, если бы не надменная злоба, неприятно поджимающая его губы.
– Че надо? – бровь Игоря мгновенно взлетела под козырек каски.
– Игорь, помогите обвалить стружку – я не успеваю. Хотя бы скиньте ее вниз, пожалуйста, – я не видела в своей просьбе особых трудностей для мужчины. – Уголь сырой подали – налипает. Щепа сырая – ее тоже нужно обваливать. Кварцит крупный.
– Мы наверх пойдем, а ты плавить за нас будешь, что ли? – глаза Игоря наполнились красной гневной желчью.
– Сашу отправь! Другим же как-то помогают!
– Пришла работать – иди и работай! Никто тебе помогать не должен! Слышь меня! И не нужно сюда подниматься помощь клянчить! Задолбали беспомощные! Иди отсюда! С другими работай! А я помогать тебе не собираюсь! – Он встал и, брызгая слюной, попытался выпихнуть меня из будки. Его помощник восторженно следил за его действиями.
– Убери руки! Сама уйду, – я развернулась и побежала наверх.
Дозировочная тележка стояла под дозатором со стружкой, потому что стружка не набиралась. Дозатор с углем разинул свой лоток и не закрывался. На мониторе высветилась авария. Лоток нужно было зачистить.
Я заскочила на мостик со стружкой, наковыряла заданную навеску и кинулась зачищать лоток. Лопаты под рукой не оказалось, и я просунула руку в дозатор с углем. Так нельзя было делать – ни в коем случае, но желание справиться с рабочей задачей, справиться любыми путями, оказалось сильнее здравого смысла. Некоторые аварии плавильщик мог снять снизу, с другого пульта. Игорь так и сделал. Со злости. Молча, хотя об этом следовало всегда предупреждать дозировщика по громкой связи. По инструкции положено.
Крышка дозатора захлопнула мою руку.
Сначала я даже не поняла, что произошло, но давящая боль четко объяснила ситуацию. Мою правую руку зажало в дозатор, и механизм по заданной установке продолжал сжимать ее сильнее.
Я оглянулась. В километровом цеховом пространстве не было ни души. Лида, наверное, сидела в своей будке и дремала. Мой крик беспомощно разлетелся в пустоте. Нужно было срочно вытаскивать руку. Самой. Как?
Телега двигалась по монорельсу и скоро бы подъехала под дозатор. И дозатор открылся бы, если бы не рука. Я, собирая в руку всю свою силу, повернула ее и положила ладонь на лоток. Хорошо, что мое запястье было тонким. На мою ладонь посыпался булыжный кварцит. И я бы упала в обморок от боли, если бы не рука в дозаторе, которая держала меня. Мою руку засыпало навеской. Теперь оставалось изогнуться так, чтобы телега смогла подъехать к дозатору и не задавить меня.
Я сделала все возможное. Телега подъехала, больно поцарапав мой бок, но дозатор открылся. Моя ладонь, грязная, трясущаяся, кровавая, выпала из лотка. Я, кусая язык от безумной боли, волоча ноги, зашла в будку и присела на лавочку. Рука нуждалась в срочной дезинфекции, но на моей отметке не было даже питьевой точки.
Видимо, у меня тряслась не только рука, потому что Игорь сам вышел мне навстречу. И, наверное, он бы заорал по привычке, но его крик выпал изо рта каким-то сдавленным хрипом. Как будто ему сжали горло.
– Что? Ч-ч-что случилось? – он с ужасом перевел взгляд на мою руку. – Что с рукой?
– Тт-т-т-ты снял авар... – от слез, страха и боли я не смогла закончить предложение.
– Надо вымыть! Срочно! – Игорь бросился в будку и вынес мне кусок мыла в чистой мыльнице. – Вон кран. Иди. Помой! Иди-иди! Быстренько. Перелом, поди?
Я взяла мыло и внимательно посмотрела на Игоря: вся его злобная напускная личина вышла вместе с испариной, покрывшей его лоб. На меня смотрел обычный испугавшийся ответственности человек. Смотрел с брезгливым сочувствием. Боль отступила.
– В больницу надо! Срочно! Как же так? Я не специально, Надя! – Игорь с сожалением смотрел, как я отмываю свою трясущуюся руку. – Может, помочь?
– Не надо! Не делай так больше! – я вытерла сопли и пошла к мастерам.
***
Рентгенолог диагностировал перелом кисти. Электрофорез. По просьбе Сергей Сергеича я не стала оформлять производственную травму.
– Надя, мож ты бабуську свою проведаешь? Ты ведь давно в деревне не была? А? И Лизку с собой возьмешь? – Андрей с ужасом тыкал ручкой в мой гипс. – Ниче не чувствуешь, да?
– Чувствую! Все-все чувствую! И – да, я к бабусе поеду.
***
Бабушка, плача, гладила мою забинтованную руку. В плюшевом чистом халате. Аккуратно причесанная. С мягкими пальцами, скрученными полиартритом.
– Что ты с собой делаешь, Надюшка? Уходи с этой работы! Возвращайся домой. Бросай этого никудышного Андрея. Ты теперь образованная! Умная! Красивая! Тебя возьмут преподавателем в школу! Мы, знаешь, как с тобой заживем? Мы же вдвоем теперь остались совсем. А, Наденька?
Я покосилась на кухонный стол. На нем стояла большая миска с пирогами, прикрытая чистым полотенцем.
– С чем пироги, ба?
– С морковкой! Как ты любишь!
Я сморщилась.
– Нет, баб! Я поеду обратно!
Про обжорство.
В борьбе между сердцем и головой
в конце концов побеждает желудок.
Станислав Ежи Лец
В заводской столовой продавались отличные беляши. Румяные. С мясом. Отработав ночную смену, я собиралась зайти к Тамаре Валентиновне за учебной инструкцией.
Аппетит Тамары Валентиновны имел потрясающее свойство – он никогда не заканчивался, и поэтому я предусмотрительно купила семь беляшей: Тамаре Валентиновне – три.
Я кое-как доедала первый беляш, когда уже третий из них исчез в недрах пищевода Тамары Валентиновны.
– Надь, а ты этот-то будешь? – Тамара Валентиновна облизанным пальцем указывала на мой второй беляш.
– Д-да, буду, – я удивленно кивнула и растерялась. – Надо было еще один вам купить, да?
– Вкусные беляшики! Да! Я съела бы еще парочку, – Тамара Валентиновна, облизывая губы, с сожалением смотрела на оставшихся два беляша в мешочке. – Это Андрею?
– Да.
– Нет. Пусть Андрюша ест. А то голодный с работы придет, – уговаривала себя стокилограммовая женщина. – Надо постряпать будет. – Тамара Валентиновна задумалась. – Да я прямо сейчас тесто поставлю да настряпаю. Фаршем-то я всегда запасаюсь.
Я никак не могла взять второй беляш. Сейчас мне это казалось уже кощунством – съесть беляш, когда рядом со мной стоит голодный человек и никак не может найти муку на своей кухне, потому что его мысли где-то рядом с моим беляшом. На столе.
– Хотя, знаешь, Надь, хирург-то строго-настрого прописал мне жесткую диету. Варикоз ведь у меня, оперировалась даже в молодости. А сейчас все венки опять повылезали. Лишний вес, он сказал, одна из причин развития варикоза, – Тамара Валентиновна вздохнула. – Да и что он-то? Я ведь сама все чувствую – одышка заколебала уже. А отказаться от пирогов никак не могу.
На кухонном столе уже появились яйца, сухие дрожжи, мука, молоко, сахар, соль.
– А как голодным-то жить, Надь? – Тамара Валентиновна достала венчик для теста.
Я опустила взгляд на ноги суетившейся женщины. Они все пестрели венозным расширением, как будто на них натянули дырявые чулки синего цвета.
– На диету, представляешь? – Тамара Валентиновна сокрушенно вздохнула. – Одна ведь только радость в жизни и осталась – вкусно поесть да поспать. Я, если не поем, Надь, у меня даже настроение портится. Места себе найти не могу.
– Тамара Валентиновна, лишний вес является причиной многих заболеваний, – я положила беляш в мешочек. – К тому же сейчас вполне сносное диетическое разнообразие. Вы можете просто сократить количество употребляемых бел... – Я недоговорила окончание. – Можно в бассейн пойти. На гимнастику записаться.
– Ну, скажешь тоже. Когда мне на гимнастику-то ходить? Я пока кушать сварю, пока пол подотру, вещи постираю, цветы полью, поем – уже и на работу пора. А на работе устаю – отдохнуть надо! Вот так дни и летят!
Дни, образующие целые годы, которые отмеряются количеством прибавленных к общему весу килограммов еды. В этом, видимо, был особенный непонятный для меня шарм – это и значило «насытиться жизнью».
Я забрала оставшиеся столовские беляши и пошла домой.
Про уныние.
Не отчаивайся! Худшее еще впереди.
Филандер Чейз Джонсон
Примерно за неделю до зарплаты практически всех работников цеха накрывала «великая депрессия». Лимит по зарплатной карте равнялся нулю и, как следствие, этот лимит сразу же обнулял любой повод для веселья. Повод для жизни. По производственному цеху бродило уныние, выражавшееся в мелких займах, в растущих кредитах, рассрочках и прочих долговых обязательствах. Тем более что распечатанные квитанции о количестве заработанных денег за месяц работники получали заранее. И некоторые из них заранее умудрялись потратить еще неполученные деньги.
– Капец! Две тысячи от зарплаты остается! Как жить?
– Во блин! Уже подсчитала все?
– А как же? За ипотеку, за садик, кредит за мебель. Сюда в магазин торчу три тысячи!
– А нафиг ты берешь-то в этом магазине? Там все втридорога продают. На то и рассчитано, чтобы под зарплату люди брали. Типа ценник не так кусается. Они же нас дураками считают. Одни они умные.
– Они-то да. Думаешь, институты-то зря заканчивают? С них и начинается все. Маркетинг-фигетинг! Я уже и не помню – в школу кое-что брала, наверное. Срочность какая-то возникла. А так-то бы зачем я в этот магазин пошла еще?
Уныние рождается от нашей ненасытности. Человеческий желудок имеет свойство растягиваться, и даже духовные потребности имеют свойство расти. Мы всю жизнь непроизвольно или произвольно развиваем свой хватательный рефлекс для нашего полного насыщения. Мы интенсивно хватаем на своем пути все подряд. Без разбора. И в тот момент, когда мы хватаемся уже за собственное горло, в тот момент пресыщения, возникает естественный вопрос: зачем так много, когда нужно было так мало?
***
– Раньше металлург гордился своей зарплатой! Наравне с шахтерами получали, даже больше! Я себе мог позволить после работы пивка выпить, и не какого-то дешевого, а самого дорогого, – пожилой усатый плавильщик с соседней печи рассматривал свою расчетную квитанцию. – А это что за зарплата? Не до пивка совсем, как бы прокормиться хоть!
– Нужно говорить об этом. Нужно требовать повышения заработной платы.
– Ты что, Надя? – плавильщик погладил свои усы, выдернув из них седой волос. – Чувствую седые, представляешь? Требовать? Скажешь тоже! Ты где сейчас такое видела, чтобы требовали? Сейчас надо найти работу и работать потихоньку. Мечты твои о повышении заработка в Советском Союзе были, а в России они закончились.
Мне хотелось возразить пожилому усатому пессимисту, который продолжал уныло разглядывать свою квитанцию, но я тоже чувствовала на своей голове все больше покоряющую ее седину и из солидарности промолчала. И все молчали из солидарности. Люди не думали – они работали и получали зарплату. Поработал – получил. Поработал – получил. Поработал – не получил, но все равно пошел на работу, потому что привык работать.
***
– Представляешь, Горбатый вчера глянул в ракушку, плюнул, развернулся и ушел. Прямо со смены. Пусть, говорит, сам горит здесь за такие гроши.
– Красавчик!
– Давайте встанем и уйдем! Все! – недавно принятый молодой плавильщик с усиками горел пока не адским огнем, а правильным.
– А ты пробовал с колен-то встать?
– Как это – с колен?
– У тебя дети есть? Ипотека? Жена? Меня моя выгонит сразу из дома. Я один работаю. Она в декрете.
– Нет, пока, но планирую. И что же за жена-то такая?
– Пока нет – радуйся! Вот женишься, потом покалякаем!
В будке плавильщиков собралось человек шесть, которые сразу замолчали, опустив головы. Никаких предложений. Никаких идеалов. Никаких перспектив, кроме унылого и вечного поклона.
Я выскочила из будки плавильщиков.
– А-а-а-а! – Я рычала в производственную черную пустоту. – Все ненастоящее! Постоянные оправдательные реплики, чтобы оправдаться.
Собственная совесть не имела здесь никакого значения. Я наконец-то поняла, чем пахнет в цехе. Гнилью! Ложными идеалами! Простым репродуктивным назначением! Никакой философии! Естественный отбор! Все хаты с краю! Никакой ответственности за собственную судьбу! Никаких стремлений! Все просто!
Я продолжала рычать, злобно понимая, что генеральный директор отчасти прав, когда говорит о некой общности, о сходстве вверенных ему в руководство людей, не способных к саморазвитию и совершенствованию, об их абсолютно убогих идеалах, подлейших идеалах, у которых всегда есть цена. Цена, которая с каждым витком инфляции становится все ниже и ниже.
Я пока еще не унывала. Не научилась еще, но в основы вникла.
Про блуд.
Неверность как смерть – она не знает нюансов.
Дельфина Жирарден
Рабочий график на производстве оставлял мало времени для жизни вне завода. А точнее, вообще не оставлял. И получалось, что большую часть жизни работники проводили в цеху. За цехом следовал короткий этап передышки, в основном включающий в себя подготовку к следующей смене. И не было ничего удивительного в том, что именно здесь люди находили вторую половину, именно здесь зарождались семьи, именно здесь зачинались дети.
Вся жизнь происходила в цеху. Наспех. В обеденный перерыв. В короткие пересменки. И сам человек никак не мог на это повлиять, никак не мог контролировать процесс слияния с цехом. Устраиваясь в цех, ты, сам того не ведая, становился его принадлежностью, такой же, как рудовосстановительная печь и дозировочная телега. Все, что было вне цеха, становилось незначительным, неважным. И даже если ты сумел построить свой семейный очаг, который тебя согревал, то адское пламя, царившее в цеху, все равно зажигало в твоей душе сомнения. А не поторопился ли ты?
Это адское пламя разрушало целые семьи, плодило безотцовщину, распространяло венерическую чуму. Такая жизнь напоминала собой сейф с двойным дном. И практически каждый заполнял это дно своими плотскими желаниями.
***
Женская мойка могла легко конкурировать с любым новостным каналом. И каждый раз телеканал вещал закадровым голосом нового диктора. Я, естественно, являлась безучастным слушателем этого канала.
– Юлька, ты Серегу, что ли, с пятого уже подцепить умудрилась?
– Да он сам как-то подцепился. На корпоративе.
– А Юрка как же?
– Юрка – жадный! Даже конфетки детям не купит! Пузырь самогона принесет и ублажай его по-всякому. Надоел! А Серега-то – красавчик!
– А муж?
– А что муж? Объелся груш! Мы с ним в разводе, просто квартиру не меняем. К матери он не хочет уходить! Живем как соседи. Раз в неделю спим вместе. Для здоровья.
– Какая же ты у нас любвеобильная!
– А что такого-то? Я разнообразие люблю! С одним-то че делать? У меня всегда минимум два друга! Знаешь, в Китае падишахи есть. Ну, у которых жен куча! Так вот я, наверное, падишахша!
– Не падишахша ты, а падаешь... падаешь!
– Не завидуй, дура!
Про жадность.
Мы рождаемся бесстрашными, доверчивыми и жадными, и большинство из нас остаются жадными.
Миньон МакЛафлин
В женской мойке рядом с моим стоял шкафчик Елены – бывшей учительницы начальных классов. Она работала шихтовщиком и подругой Антонины, бессменным соратником по совместительству. Ее болезненная худоба бросалась в глаза еще и потому, что на бледном лице, как две карие глубокие ямы, торчали глаза, всегда светившиеся какой-то лихорадкой. Волосы она собирала в жиденькую шишку на затылке.
– Зарплата совсем ничтожная в школе, не сравнить с теми обязанностями, которая школа на тебя возлагает. А так бы что? Конечно, я бы работала в школе, не смотря даже на этих маленьких извергов. Кровососов бездарных. А родители? Твари безбожные! Думают, что гениев плодят, а на самом-то деле?
Я избегала всяческих разговоров с Еленой, но, так как все работники приходили в мойку примерно в одно и то же время, избежать столкновения не представлялось возможным. Ее рабочая куртка походила на старое одеяло из лоскутков – даже на старых заплатках лежали новые заплатки. На ботах тоже красовались тряпочные заплатки. Перчатки зашивались раз сто, наверное.
– Все берегу, берегу, а куда – сама не знаю.
Елена прекрасно знала, куда бережет. На продажу.
– А ты что, мылом не моешься, Надежда?
– Нет!
– И вещи им не стираешь?
– Нет.
– Так мне отдавай тогда, я и стираюсь им, и моюсь! И голову даже им мою! Шампунь-то дорогой стал! А волосы уже и привыкли к мылу!
– Возьмите!
– А вон у тебя два куска еще на полке лежит!
– Возьмите! – я убегала из мойки.
– А перчаток у тебя лишних не найдется, а то я те свои домой унесла постирать, а принести забыла. Память-то не та! – Елена никогда не забирала вещи из мойки, чтобы постирать.
– Возьмите!
В заводской столовой она постоянно просила, перевешивала порцию винегрета, потому что не доверяла бессовестным работникам кухни.
– Небось, в чистой-то никого не объегориваете, – орала на всю столовую бывший преподаватель начальных классов.
Столовых комнат на предприятии было две: чистая столовая, для начальников, и грязная – для всех остальных, хотя обстоятельного надзора за тем, кто и куда зашел, я не заметила, и иногда, если роба не выглядела слишком замаранной, ходила обедать в чистую столовую.
– А этот кусочек хлеба ты не будешь брать с собой? – Елена и здесь меня обнаружила.
– Нет. Заберите, если нужно, – мне порядком надоело ее назойливое попрошайничество. – Елена Сергеевна, может быть, вам контейнер борща завтра принести на смену?
– Да ты что, Надежда! Я сытая! Это же я собак бездомных подкармливаю возле подъезда... Неужто этим хапугам оставлять? А борщ с мясом? – Елену вовсе не смутил мой вопрос, хотя я на это рассчитывала.
Я резко встала из-за обеденного стола, всучила ей кусочек хлеба с каплями подливы и выскочила из столовой.
Елену Сергеевну задержали на второй проходной, обнаружив в ее пакете пятнадцать пар хлопчатобумажных перчаток, две картонные коробки мыла, две пары зимних верхонок и мешочек гвоздей. Все это заводское добро она пыталась вынести с предприятия. Ее лишили премии на полгода.
– Сглупила я, конечно. Нужно было в плотный пакет положить, а я в дырявую майку напихала. Впредь буду осторожнее, – несчастный голос Елены дрожал от пережитой потери.
Про зависть.
Люди готовы завидовать даже красивым похоронам.
Владислав Гжегорчик
Летом на дозировке работалось гораздо легче, чем зимой, если не считать смертельно удушливой жары. На горне и на кранах дело обстояло гораздо хуже. Кондиционеров не было. Скопища работников толпились возле открытых дверных проемов, возле питьевых точек, на лавочках возле цеха. Каждый как мог спасался от жары. В особенно жаркие дни возле цеха дежурила бригада скорой помощи, потому что производственный здравпункт не мог обойтись собственными силами, хотя располагал даже оборудованным физиотерапевтическим кабинетом. Практически каждую смену на горне кто-то терял сознание или обжигался.
Теперь мне приходилось брать с собой четыре литра воды – я смачивала платок и надевала его под каску. Или просто обливала голову водой. Бутылку я ставила под окно – самое холодное место летом. Вместе со второй бутылкой я даже стала класть с собой книгу, потому что летом шихта шла хорошо. И, когда выпадал момент, обязательно читала. Спать категорически запрещалось.
Антонина зашла ко мне неожиданно. В ночную смену – как раз тогда, когда в цех опустилась ночная прохлада и стало особенно тихо, потому что все вокруг дышало ею.
– Ух ты, блин! Даже читаешь уже! Электричество заводское напрасно тратишь?
– Привет, Антонина!
Я отложила книгу на стол. Антонина закурила.
– Че? Работаешь? Нормально все? – В одной руке у нее горела сигарета, в другой она комкала фантик от конфетки.
– Нормально!
– Как Игорь? Гундит?
– Бывает... – я с интересом наблюдала, как курит Антонина – она заглатывала дым полным ртом и выдыхала его также. Я пыталась угадать цель ее визита ко мне.
– Надь! А ты на балет ходила хоть раз?
– Нет. Ни разу! В театре только бывала! А на балет мечтаю только, – я растерянно улыбнулась Антонине, никак не ожидая от нее такого вопроса.
– Вот и я мечтаю! Но ты-то по-любому сходишь! А я... – шихтовщик жевала фильтр сигареты, пока изо рта ее валил дым. – А я балериной хотела быть. В школу художественной гимнастики ходила... в Уфе.
Я молчала, прекрасно понимая, что Антонина пришла ко мне для монолога.
– Отличные результаты выдавала! А потом придурка своего встретила! На службе он там был. Красавец кудрявый! До сих пор день тот проклинаю, – Антонина выкинула бычок в банку из-под кофе и закурила вторую сигарету.
Я тоже закурила.
– В Сибирь за ним поехала, как декабристка. Троих детей родила, – женщина горько усмехнулась. – А он в гараже гребаном технического спирта нажрался и сдох, сволочь!
– Мне жаль, Антонина, – мне действительно стало жаль несостоявшуюся грузную балерину с закрашенными темным лаком ногтями.
– Да я не за жалостью пришла – другая ты какая-то просто! Светлая, что ли. Отличаешься от нас. Не сплетничаешь даже о женском! Думала, не останешься ты здесь – не сможешь. А ты вон книжки читаешь даже! Я давно не читала. Не до этого мне.
Я внимательно посмотрела на Антонину. Она встретила мой взгляд и сразу же отвернулась.
– А что пришла-то тогда, Антонина?
– Завидую я тебе. Черной завистью, понимаешь? Черной-черной! Устала я от этого! Гложет меня эта черная зависть! Ты все равно никому не скажешь – с тобой ведь никто здесь даже не разговаривает, с вороной белой! – на щеке Антонины появилась грязная мокрая полоса. – И не только тебе. Всем вам – молодым и смелым! Добреньким таким девушкам со смазливой мордой и стройными ножками. Вон как мужики на тебя глазеют! У вас вся жизнь еще впереди! А у меня все! Все этот завод отобрал! И вы еще обязательно все успеете! Понимаешь? А у меня вот ни фига не получилось! Чем я хуже, Надежда?
Антонина верхонкой вытерла слезы. Я смотрела на нее, и тошнотворный комок отвращения подкатывал к горлу.
– Впахиваю всю жизнь, как лошадь ломовая, на этом заводе. А толку? Сын – наркоман – все из дома тащит; второй уехал два года назад в Питер, так я его и не видела больше. Позвонит иногда. Да и то молчит все. А что сказать-то? Машка только нормальная, в Новосибирске учится! На нее вся надежда! Вот! Ради нее и ломаю спину себе! Ох и задолбало все, Надька, хоть в петлю лезь!
– Не залезешь, – я с горьким спокойствием сглотнула взгляд Антонины, наполненный грязными слезами. – Не сможешь. У тебя Машка. В Новосибирске!.. Уходи, Антонина! – Я поперхнулась.
– Ты че, Надюха? Я к тебе с душой пришла. А ты такая же, как эти змеюги!
– Уходи! Слышишь? – я пристально посмотрела на Антонину и повернулась к грязному окну дозировки. – Вали отсюда!
Спускаясь по короткой лестнице в шихтовый двор, Антонина поскользнулась и сломала берцовую кость. Ее увезли на скорой помощи. В цех она больше не вернулась.
Про гордыню.
Тот, кто думает о себе слишком много,
слишком мало думает.
NN
Олег, который бригадирил на восемнадцатой печи, был молчаливым и кудрявым. Он важно носил свои блестящие кудри под каской и никогда не опускал голову ниже нужного. Вернее, он вообще никогда ее не опускал.
Я наблюдала в окно дозировки за тем, как он набирал добавку в печь: неспешным, размеренным шагом «великого покорителя» проходил от одного дозатора к другому. Руками не размахивал. Они лежали в карманах. Обязательно исследовал свое отражение в пыльных дозировочных стеклах. Как красивая брюнетка. Выпрямлял спину и удовлетворенно ухмылялся своему отражению. Вместе с рукой, которую Олег достал из кармана, из кармана же на бетонный пол дозировки упала пачка сигарет. Он наклонился, чтобы поднять пачку – наклонил туловище, четко образуя прямой угол. Голова не поменяла местоположения. Она все так же смотрела вперед. Он не сразу отыскал на полу пачку, шаря рукой по грязному бетону, но голову высокомерно не опускал. Со стороны складывалось впечатление, что у него случился приступ острого шейного хондроза, который требует срочного медицинского вмешательства.
Металлург должен быть гордым.
Металлург должен быть сильным.
Металлург должен быть славным.
А иначе огненная стихия никогда не покорится ему. Металл нужно добывать с прямой, закаленной спиной, со стальными руками и крепкими нервами. Чтобы обуздать стихию – направить ее – огонь должен сиять внутри металлурга, в его сердце, в его мышцах. Огненная лава должна течь по венам. Только так.
Некоторые знакомые мне металлурги обладали уникальной гордостью, суть которой заключалась не в поступках и не в идеалах, а в походке и во взгляде, в высокомерной усмешке, в речевых оборотах, наполненных совершенно идиотским матом. И даже те, кто был мне по плечо, все равно пытались подтянуться, чтобы смотреть на окружающий мир сверху-вниз. В этой растяжке заключалась для них та самая мужская гордость.
Олег мог быть хорошим металлургом. Раскидывая набранную навеску в печь, он опрометчиво высунул голову из приспособленной к печи машине. Леска, натянутая вокруг печи, аккуратно срезала его голову с плеч. В морге патологоанатом пришил голову на место.
***
Поднималась я тяжело. Медленно. Рабочий инвентарь, закрытый в шкафу у четвертой бригады, наверняка уже весь сгорел. И не только инвентарь.
Моя душа пылала. Пылали все разумные доводы. Все благодатные надежды. Мое сердце зажглось. Вспыхнуло черным пламенем. И это не было принятием. Это не было смирением. Зажглось яростной ненавистью ко всему человеческому равнодушию, ко всем самым низменным человеческим потребностям, ко всей глобальной человеческой лжи. Это стало перерождением. Совершенно новой формой жизни для меня. Совершенно иной формой жизни, которую мне нужно было создать. С нуля. И запомнить.
– Что ж? – я снова разговаривала с рудовосстановительной печью, только теперь уже с грубым агрессивным вызовом. – Что ж, ненасытная? Я думаю, что мы подружимся. – Я продолжала смотреть на пламя.
Я ждала. Ее. Мою Веру.
Любое ожидание чем-нибудь да заканчивается. Вера пришла. Вышла из печи в пылающем оранжевом сарафане с шикарной копной рыжих вьющихся волос. Я посмотрела на ее тело. Сарафан прикрывал многочисленные кровавые ожоги.
– Наконец-то! Вера! Ты вся горишь, – я испуганно трогала обожженные места.
– Вовсе нет. Я не горю – я зажглась, – что-то изменилось в ее взгляде. Он пылал.
– Не бросай меня больше!
– Никогда!
***
Еще издали я увидела ушастого Сашку, слоняющегося возле дозировочной будки.
– Ты где была? А? Не предупредила даже! Надо добавки давать – а ты шастаешь где-то! – он яростно щелкал семечки.
Я, не отвечая ему, спокойно подошла к своей будке.
– Ты че? Оглохла? – шкурка от семечки повисла на его губе.
Возле будки стояла мой рабочий инвентарь.
– Пошел вон отсюда! – я покосилась на лопату. – Вон! Громкоговоритель есть! По нему и вякай свои добавки! И шелушки от семечек там раскидывай! Пошел отсюда! – Я свирепо прибавила громкость.
Сашка с открытым ртом сделал шаг назад. Что-то испугало его. Наверное, взгляд. Мой лоб покрылся испариной. Я, не мигая, смотрела на Сашку.
– Ты че? Ударилась где-то? – он рукавом обтер свой рот.
– Ударилась, да.
Изумленный Сашка ушел. Я села на лавку и закурила. Теперь я знала, что мне нужно сделать.
В этом году октябрь беспощадно топил промышленный город. Не было неба, солнца, дня или ночи – постоянно шел разный дождь: мелкий, противный и нудный в своей монотонности или крупный, с ветром, который насквозь мочит душу. Люди прыгали, как зайцы, боясь попасть в капкан-лужу, опасаясь замарать одежду. Забрызганная грязью одежда гораздо хуже заляпанного грязью достоинства. Заляпанное достоинство можно всегда прикрыть чистой одеждой.
Я, сидя на бетонном подоконнике дозировочного отделения, смотрела в окно. Заводские трубы прокалывали насквозь низкие густые тучи и походили на закопченный пломбир на палочке, который хотелось не съесть, а выжать обратно в эту же трубу, как вату, и закупорить трубу навеки. Прибитая решетка разделила пломбир на двадцать четыре квадрата. Каждый квадрат был частью целого.
Я закрыла один квадрат ладонью, и тут же пломбир перестал быть пломбиром, моментально превратившись в заоконную сырую осень.
Стало зябко. Сколько же квадратных возможностей мы прикрываем ладонью?
***
Девятый месяц я работала дозировщиком в производственном цехе. В начале марта я целую неделю разгрызала теоретические основы процесса выплавки ферросилиция в учебном центре металлургического предприятия. Центр представлял собой отдельно стоящее трехэтажное здание с заваленными учебной макулатурой кабинетами и умными мужчинами в рубахах. Здание стояло возле газоочистительных сооружений. Возле Андрея.
Каждый раз, проходя мимо, я задирала голову на четвертый этаж в надежде увидеть его поддерживающий взгляд, но кроме риска – споткнуться и сломать себе шею – ничего не получала.
Иван Яковлевич, седой старик с красным из-за близко посаженных капилляров лицом, по совместительству отставной плавильщик седьмого разряда, тихим осипшим голосом рассказывал о зарождении металлургического комбината, о строении печи, об особенностях технологического процесса.
Он знал все о ферросилиции. Его рассказ походил на бесконечный поезд с вагонами, наполненными обширными знаниями. Эти знания нужно было обязательно конспектировать.
Я сидела на первой парте и изо всех сил старалась не уснуть, а хоть немного вникнуть в его монотонный рассказ. Записывала что-то даже. И местами даже мне было интересно и увлекательно. Но зубные протезы Ивана Яковлевича щелкали так тихо и размеренно, что я невольно опускала голову на парту. И сразу же получала указкой по локтю. Иван Яковлевич добросовестно следил за дисциплиной.
Итоговый тест я сдала на отлично. Отработав испытательный срок, я инициативно пошла сдавать экзамен по профессии, потому что особенно на этом никто не настаивал, кроме Тамары Валентиновны.
– Надя! Тебе нужно получить корки специалиста.
Нужно – значит, нужно. Пошла. Сдала. Получила корки. Готовый специалист.
Возвращаясь с экзамена, я присела на лавку возле столовой и закурила. Лавка располагалась напротив цеха – красной кирпичной многоэтажки с забитыми окнами. Заводская стена походила на стену местного СИЗО, расположенного в этом же районе, – точно такой же красный кирпич, точно такая же колючая проволока и точно такой же подневольный труд и временное заточение, с той лишь разницей, что здесь работали специально обученные люди, по собственному желанию приходившие сюда каждый день. Такие добровольные каторжники. И сейчас я официально пополнила их ряды. Я успокаивала себя надеждой на то, что это рабочее пристанище ненадолго: поработаю здесь, чтобы взять ипотеку на жилье, и в дальнейшем обязательно поменяю сферу деятельности. Надежда не может умереть, пока ты жив. Пока ты жив – у тебя всегда будет завтра.
***
– Что это там полыхает, Надь? Я плохо видеть стала! – Лида подошла к окну, и, прищурившись, показывала в сторону ящиков для инструментов, которые находились за печными карманами.
– Не знаю. Где? – я спрыгнула с окна и посмотрела в направлении, указанном метлой Лиды.
– Вон! Шкаф чей-то горит, что ли?
Я наконец-то заметила всплески пламени и побежала смотреть, что там горит. Лида оказалась права – изнутри разгорался ящик для инструментов, принадлежащий четвертой бригаде. Мои коллеги хранили в нем рабочий инвентарь.
Я дернула закрытый замок, но он надежно защищал шкафчик. Я побежала обратно к своей будке, схватила бутылку с водой и вернулась к шкафчику. Возгорание было частым явлением в цеху. Вековая пыль вспыхивала от малейшей искры.
– Надь, это бесполезно! Надо замок сорвать! Или огнетушитель. Но они все сдохли давно. Огнетушители эти. Непригодные, – Лида стояла возле шкафчика и метлой разметала пыль возле него.
– Да, надо! Я к мастерам сбегаю. – Я опрометью побежала в комнату мастеров, надеясь на помощь.
– А толку-то? С мастеров с этих? – Лида безнадежно помотала головой.
***
– Сергей Сергеевич! Там, возле дозировки, шкаф четвертой бригады горит!
– Какой шкаф? – Сергей Сергеевич недоуменно посмотрел на меня.
– С лопатами, что ли? Твой? – Евгений так же, недоумевая, задал вопрос.
Они сидели за столом и заполняли какие-то журналы. На столе стоял чайник, две большие заляпанные кружки, банка с кофе, шоколадные пряники и крошки от пряников.
– Нет, не мой! Четвертой бригады! Какая разница – чей? Надо потушить, – я нетерпеливо переминалась с ноги на ногу. Шкаф горел, а они пристали ко мне с вопросами.
– Ну и пусть горит, не твой же! Иди работай, – Сергей Сергеевич перелистнул страницу журнала и махнул рукой. – Подумаешь, шкаф горит.
– Что сгорит, то не сгниет. Придут – разберутся в смене, – Евгений усмехнулся и достал пряник.
Они снова склонились над журналами, давая понять, что разговор закончен.
– Как так-то?
Я растерянно выбежала из кабинета, хлопнув дверью. Мою грудь разрывали беспомощность и отчаяние, возникшие из-за этого повседневного равнодушия и невежества. Я не знала, как и чем потушить шкаф. Вернее, знала – его можно было потушить песком или огнетушителем, но у всех огнетушителей на дозировке давно истек срок годности, а песок закончился еще раньше. Возле меня пылала печь. Ее пламя, прикрытое цепями, спокойно полыхало внутри.
– Что вылупилась? – я заорала на печь. Во весь голос, абсолютно не боясь, быть услышанной. – Что смотришь, прорва?
Я подошла к печи совсем близко. Ее жар нестерпимо обжигал лицо. Накалял одежду. Прожигал душу.
Я стояла и смотрела, как пламя пожирает угли, облизывает их своими многочисленными языками, проглатывает и, насытившись, разрастается – ползет дальше. Безумно. Безумно красивая ярко-оранжевая сила, которую нельзя обуздать, – она всегда таит в себе гибель.
– Тебе мало шихты! – я продолжала орать на печь. – Тебе нужны все человеческие внутренности! Все человеческие порывы! Дотла! Ты выжигаешь все самое лучшее в человеке, разжигая внутри огонь ненасытности! Сама-то ты
никогда не насытишься – ты всегда голодная! – Слезы обжигали мои губы соленой грязью. – А что отдаешь? Что изрыгаешь в ответ?
От бессилия я упала на колени и склонила свою каску на холодный бетон. Со стороны казалось, что я присела прочесть молитву или лишиться разума. Но в тот момент для меня не существовало «со стороны». В моей душе происходило отчаянное перерождение. Для того чтобы понять, как функционирует зло, нужно было стать этим самым злом. Нужно было впустить в свое сердце все самые подлые человеческие грехи, которые насыщали печь: гнев, зависть, блуд, чревоугодие, уныние, алчность, гордыню.
Про гнев.
Если бы я знал, на что я так зол, я бы не был так зол.
Миньон Маклофлин
– Лид, а что с Игорем?
Я маленькими глоточками цедила цветочный чай. В ночную смену Лида заходила ко мне ненадолго, если не дремала. Несмотря на лето, она закутала спину старой шалью. У нее ныли зубы. Ее продуло на дозировке. Лида откусывала сушку и, сморщившись, аккуратно ее пережевывала.
– А что с ним?
– Он всегда такой злой был?
– Да я не особо с ним знакома-то. Слышала только, что работать с ним никто не хочет. Он ведь со всеми собачится. Все как от черта шарахаются.
– Почему, интересно?
– Иди да спроси у него, раз интересно! – Лида оставила затею – прожевать сушку.
***
В следующую ночную смену «чаи гонять» не пришлось. Шихта шла отвратительная. Я спус-
тилась в будку к плавильщикам за помощью.
– Здравствуйте!
Игорь сидел на крутящемся кресле возле пульта и что-то набирал на мониторе. На нем была блестящая от чистоты каска. Чистое сукно. Чистые руки. Гладко выбритое круглое красное лицо с прямыми и правильными чертами. Он мог быть вполне привлекательным мужчиной, если бы не надменная злоба, неприятно поджимающая его губы.
– Че надо? – бровь Игоря мгновенно взлетела под козырек каски.
– Игорь, помогите обвалить стружку – я не успеваю. Хотя бы скиньте ее вниз, пожалуйста, – я не видела в своей просьбе особых трудностей для мужчины. – Уголь сырой подали – налипает. Щепа сырая – ее тоже нужно обваливать. Кварцит крупный.
– Мы наверх пойдем, а ты плавить за нас будешь, что ли? – глаза Игоря наполнились красной гневной желчью.
– Сашу отправь! Другим же как-то помогают!
– Пришла работать – иди и работай! Никто тебе помогать не должен! Слышь меня! И не нужно сюда подниматься помощь клянчить! Задолбали беспомощные! Иди отсюда! С другими работай! А я помогать тебе не собираюсь! – Он встал и, брызгая слюной, попытался выпихнуть меня из будки. Его помощник восторженно следил за его действиями.
– Убери руки! Сама уйду, – я развернулась и побежала наверх.
Дозировочная тележка стояла под дозатором со стружкой, потому что стружка не набиралась. Дозатор с углем разинул свой лоток и не закрывался. На мониторе высветилась авария. Лоток нужно было зачистить.
Я заскочила на мостик со стружкой, наковыряла заданную навеску и кинулась зачищать лоток. Лопаты под рукой не оказалось, и я просунула руку в дозатор с углем. Так нельзя было делать – ни в коем случае, но желание справиться с рабочей задачей, справиться любыми путями, оказалось сильнее здравого смысла. Некоторые аварии плавильщик мог снять снизу, с другого пульта. Игорь так и сделал. Со злости. Молча, хотя об этом следовало всегда предупреждать дозировщика по громкой связи. По инструкции положено.
Крышка дозатора захлопнула мою руку.
Сначала я даже не поняла, что произошло, но давящая боль четко объяснила ситуацию. Мою правую руку зажало в дозатор, и механизм по заданной установке продолжал сжимать ее сильнее.
Я оглянулась. В километровом цеховом пространстве не было ни души. Лида, наверное, сидела в своей будке и дремала. Мой крик беспомощно разлетелся в пустоте. Нужно было срочно вытаскивать руку. Самой. Как?
Телега двигалась по монорельсу и скоро бы подъехала под дозатор. И дозатор открылся бы, если бы не рука. Я, собирая в руку всю свою силу, повернула ее и положила ладонь на лоток. Хорошо, что мое запястье было тонким. На мою ладонь посыпался булыжный кварцит. И я бы упала в обморок от боли, если бы не рука в дозаторе, которая держала меня. Мою руку засыпало навеской. Теперь оставалось изогнуться так, чтобы телега смогла подъехать к дозатору и не задавить меня.
Я сделала все возможное. Телега подъехала, больно поцарапав мой бок, но дозатор открылся. Моя ладонь, грязная, трясущаяся, кровавая, выпала из лотка. Я, кусая язык от безумной боли, волоча ноги, зашла в будку и присела на лавочку. Рука нуждалась в срочной дезинфекции, но на моей отметке не было даже питьевой точки.
Видимо, у меня тряслась не только рука, потому что Игорь сам вышел мне навстречу. И, наверное, он бы заорал по привычке, но его крик выпал изо рта каким-то сдавленным хрипом. Как будто ему сжали горло.
– Что? Ч-ч-что случилось? – он с ужасом перевел взгляд на мою руку. – Что с рукой?
– Тт-т-т-ты снял авар... – от слез, страха и боли я не смогла закончить предложение.
– Надо вымыть! Срочно! – Игорь бросился в будку и вынес мне кусок мыла в чистой мыльнице. – Вон кран. Иди. Помой! Иди-иди! Быстренько. Перелом, поди?
Я взяла мыло и внимательно посмотрела на Игоря: вся его злобная напускная личина вышла вместе с испариной, покрывшей его лоб. На меня смотрел обычный испугавшийся ответственности человек. Смотрел с брезгливым сочувствием. Боль отступила.
– В больницу надо! Срочно! Как же так? Я не специально, Надя! – Игорь с сожалением смотрел, как я отмываю свою трясущуюся руку. – Может, помочь?
– Не надо! Не делай так больше! – я вытерла сопли и пошла к мастерам.
***
Рентгенолог диагностировал перелом кисти. Электрофорез. По просьбе Сергей Сергеича я не стала оформлять производственную травму.
– Надя, мож ты бабуську свою проведаешь? Ты ведь давно в деревне не была? А? И Лизку с собой возьмешь? – Андрей с ужасом тыкал ручкой в мой гипс. – Ниче не чувствуешь, да?
– Чувствую! Все-все чувствую! И – да, я к бабусе поеду.
***
Бабушка, плача, гладила мою забинтованную руку. В плюшевом чистом халате. Аккуратно причесанная. С мягкими пальцами, скрученными полиартритом.
– Что ты с собой делаешь, Надюшка? Уходи с этой работы! Возвращайся домой. Бросай этого никудышного Андрея. Ты теперь образованная! Умная! Красивая! Тебя возьмут преподавателем в школу! Мы, знаешь, как с тобой заживем? Мы же вдвоем теперь остались совсем. А, Наденька?
Я покосилась на кухонный стол. На нем стояла большая миска с пирогами, прикрытая чистым полотенцем.
– С чем пироги, ба?
– С морковкой! Как ты любишь!
Я сморщилась.
– Нет, баб! Я поеду обратно!
Про обжорство.
В борьбе между сердцем и головой
в конце концов побеждает желудок.
Станислав Ежи Лец
В заводской столовой продавались отличные беляши. Румяные. С мясом. Отработав ночную смену, я собиралась зайти к Тамаре Валентиновне за учебной инструкцией.
Аппетит Тамары Валентиновны имел потрясающее свойство – он никогда не заканчивался, и поэтому я предусмотрительно купила семь беляшей: Тамаре Валентиновне – три.
Я кое-как доедала первый беляш, когда уже третий из них исчез в недрах пищевода Тамары Валентиновны.
– Надь, а ты этот-то будешь? – Тамара Валентиновна облизанным пальцем указывала на мой второй беляш.
– Д-да, буду, – я удивленно кивнула и растерялась. – Надо было еще один вам купить, да?
– Вкусные беляшики! Да! Я съела бы еще парочку, – Тамара Валентиновна, облизывая губы, с сожалением смотрела на оставшихся два беляша в мешочке. – Это Андрею?
– Да.
– Нет. Пусть Андрюша ест. А то голодный с работы придет, – уговаривала себя стокилограммовая женщина. – Надо постряпать будет. – Тамара Валентиновна задумалась. – Да я прямо сейчас тесто поставлю да настряпаю. Фаршем-то я всегда запасаюсь.
Я никак не могла взять второй беляш. Сейчас мне это казалось уже кощунством – съесть беляш, когда рядом со мной стоит голодный человек и никак не может найти муку на своей кухне, потому что его мысли где-то рядом с моим беляшом. На столе.
– Хотя, знаешь, Надь, хирург-то строго-настрого прописал мне жесткую диету. Варикоз ведь у меня, оперировалась даже в молодости. А сейчас все венки опять повылезали. Лишний вес, он сказал, одна из причин развития варикоза, – Тамара Валентиновна вздохнула. – Да и что он-то? Я ведь сама все чувствую – одышка заколебала уже. А отказаться от пирогов никак не могу.
На кухонном столе уже появились яйца, сухие дрожжи, мука, молоко, сахар, соль.
– А как голодным-то жить, Надь? – Тамара Валентиновна достала венчик для теста.
Я опустила взгляд на ноги суетившейся женщины. Они все пестрели венозным расширением, как будто на них натянули дырявые чулки синего цвета.
– На диету, представляешь? – Тамара Валентиновна сокрушенно вздохнула. – Одна ведь только радость в жизни и осталась – вкусно поесть да поспать. Я, если не поем, Надь, у меня даже настроение портится. Места себе найти не могу.
– Тамара Валентиновна, лишний вес является причиной многих заболеваний, – я положила беляш в мешочек. – К тому же сейчас вполне сносное диетическое разнообразие. Вы можете просто сократить количество употребляемых бел... – Я недоговорила окончание. – Можно в бассейн пойти. На гимнастику записаться.
– Ну, скажешь тоже. Когда мне на гимнастику-то ходить? Я пока кушать сварю, пока пол подотру, вещи постираю, цветы полью, поем – уже и на работу пора. А на работе устаю – отдохнуть надо! Вот так дни и летят!
Дни, образующие целые годы, которые отмеряются количеством прибавленных к общему весу килограммов еды. В этом, видимо, был особенный непонятный для меня шарм – это и значило «насытиться жизнью».
Я забрала оставшиеся столовские беляши и пошла домой.
Про уныние.
Не отчаивайся! Худшее еще впереди.
Филандер Чейз Джонсон
Примерно за неделю до зарплаты практически всех работников цеха накрывала «великая депрессия». Лимит по зарплатной карте равнялся нулю и, как следствие, этот лимит сразу же обнулял любой повод для веселья. Повод для жизни. По производственному цеху бродило уныние, выражавшееся в мелких займах, в растущих кредитах, рассрочках и прочих долговых обязательствах. Тем более что распечатанные квитанции о количестве заработанных денег за месяц работники получали заранее. И некоторые из них заранее умудрялись потратить еще неполученные деньги.
– Капец! Две тысячи от зарплаты остается! Как жить?
– Во блин! Уже подсчитала все?
– А как же? За ипотеку, за садик, кредит за мебель. Сюда в магазин торчу три тысячи!
– А нафиг ты берешь-то в этом магазине? Там все втридорога продают. На то и рассчитано, чтобы под зарплату люди брали. Типа ценник не так кусается. Они же нас дураками считают. Одни они умные.
– Они-то да. Думаешь, институты-то зря заканчивают? С них и начинается все. Маркетинг-фигетинг! Я уже и не помню – в школу кое-что брала, наверное. Срочность какая-то возникла. А так-то бы зачем я в этот магазин пошла еще?
Уныние рождается от нашей ненасытности. Человеческий желудок имеет свойство растягиваться, и даже духовные потребности имеют свойство расти. Мы всю жизнь непроизвольно или произвольно развиваем свой хватательный рефлекс для нашего полного насыщения. Мы интенсивно хватаем на своем пути все подряд. Без разбора. И в тот момент, когда мы хватаемся уже за собственное горло, в тот момент пресыщения, возникает естественный вопрос: зачем так много, когда нужно было так мало?
***
– Раньше металлург гордился своей зарплатой! Наравне с шахтерами получали, даже больше! Я себе мог позволить после работы пивка выпить, и не какого-то дешевого, а самого дорогого, – пожилой усатый плавильщик с соседней печи рассматривал свою расчетную квитанцию. – А это что за зарплата? Не до пивка совсем, как бы прокормиться хоть!
– Нужно говорить об этом. Нужно требовать повышения заработной платы.
– Ты что, Надя? – плавильщик погладил свои усы, выдернув из них седой волос. – Чувствую седые, представляешь? Требовать? Скажешь тоже! Ты где сейчас такое видела, чтобы требовали? Сейчас надо найти работу и работать потихоньку. Мечты твои о повышении заработка в Советском Союзе были, а в России они закончились.
Мне хотелось возразить пожилому усатому пессимисту, который продолжал уныло разглядывать свою квитанцию, но я тоже чувствовала на своей голове все больше покоряющую ее седину и из солидарности промолчала. И все молчали из солидарности. Люди не думали – они работали и получали зарплату. Поработал – получил. Поработал – получил. Поработал – не получил, но все равно пошел на работу, потому что привык работать.
***
– Представляешь, Горбатый вчера глянул в ракушку, плюнул, развернулся и ушел. Прямо со смены. Пусть, говорит, сам горит здесь за такие гроши.
– Красавчик!
– Давайте встанем и уйдем! Все! – недавно принятый молодой плавильщик с усиками горел пока не адским огнем, а правильным.
– А ты пробовал с колен-то встать?
– Как это – с колен?
– У тебя дети есть? Ипотека? Жена? Меня моя выгонит сразу из дома. Я один работаю. Она в декрете.
– Нет, пока, но планирую. И что же за жена-то такая?
– Пока нет – радуйся! Вот женишься, потом покалякаем!
В будке плавильщиков собралось человек шесть, которые сразу замолчали, опустив головы. Никаких предложений. Никаких идеалов. Никаких перспектив, кроме унылого и вечного поклона.
Я выскочила из будки плавильщиков.
– А-а-а-а! – Я рычала в производственную черную пустоту. – Все ненастоящее! Постоянные оправдательные реплики, чтобы оправдаться.
Собственная совесть не имела здесь никакого значения. Я наконец-то поняла, чем пахнет в цехе. Гнилью! Ложными идеалами! Простым репродуктивным назначением! Никакой философии! Естественный отбор! Все хаты с краю! Никакой ответственности за собственную судьбу! Никаких стремлений! Все просто!
Я продолжала рычать, злобно понимая, что генеральный директор отчасти прав, когда говорит о некой общности, о сходстве вверенных ему в руководство людей, не способных к саморазвитию и совершенствованию, об их абсолютно убогих идеалах, подлейших идеалах, у которых всегда есть цена. Цена, которая с каждым витком инфляции становится все ниже и ниже.
Я пока еще не унывала. Не научилась еще, но в основы вникла.
Про блуд.
Неверность как смерть – она не знает нюансов.
Дельфина Жирарден
Рабочий график на производстве оставлял мало времени для жизни вне завода. А точнее, вообще не оставлял. И получалось, что большую часть жизни работники проводили в цеху. За цехом следовал короткий этап передышки, в основном включающий в себя подготовку к следующей смене. И не было ничего удивительного в том, что именно здесь люди находили вторую половину, именно здесь зарождались семьи, именно здесь зачинались дети.
Вся жизнь происходила в цеху. Наспех. В обеденный перерыв. В короткие пересменки. И сам человек никак не мог на это повлиять, никак не мог контролировать процесс слияния с цехом. Устраиваясь в цех, ты, сам того не ведая, становился его принадлежностью, такой же, как рудовосстановительная печь и дозировочная телега. Все, что было вне цеха, становилось незначительным, неважным. И даже если ты сумел построить свой семейный очаг, который тебя согревал, то адское пламя, царившее в цеху, все равно зажигало в твоей душе сомнения. А не поторопился ли ты?
Это адское пламя разрушало целые семьи, плодило безотцовщину, распространяло венерическую чуму. Такая жизнь напоминала собой сейф с двойным дном. И практически каждый заполнял это дно своими плотскими желаниями.
***
Женская мойка могла легко конкурировать с любым новостным каналом. И каждый раз телеканал вещал закадровым голосом нового диктора. Я, естественно, являлась безучастным слушателем этого канала.
– Юлька, ты Серегу, что ли, с пятого уже подцепить умудрилась?
– Да он сам как-то подцепился. На корпоративе.
– А Юрка как же?
– Юрка – жадный! Даже конфетки детям не купит! Пузырь самогона принесет и ублажай его по-всякому. Надоел! А Серега-то – красавчик!
– А муж?
– А что муж? Объелся груш! Мы с ним в разводе, просто квартиру не меняем. К матери он не хочет уходить! Живем как соседи. Раз в неделю спим вместе. Для здоровья.
– Какая же ты у нас любвеобильная!
– А что такого-то? Я разнообразие люблю! С одним-то че делать? У меня всегда минимум два друга! Знаешь, в Китае падишахи есть. Ну, у которых жен куча! Так вот я, наверное, падишахша!
– Не падишахша ты, а падаешь... падаешь!
– Не завидуй, дура!
Про жадность.
Мы рождаемся бесстрашными, доверчивыми и жадными, и большинство из нас остаются жадными.
Миньон МакЛафлин
В женской мойке рядом с моим стоял шкафчик Елены – бывшей учительницы начальных классов. Она работала шихтовщиком и подругой Антонины, бессменным соратником по совместительству. Ее болезненная худоба бросалась в глаза еще и потому, что на бледном лице, как две карие глубокие ямы, торчали глаза, всегда светившиеся какой-то лихорадкой. Волосы она собирала в жиденькую шишку на затылке.
– Зарплата совсем ничтожная в школе, не сравнить с теми обязанностями, которая школа на тебя возлагает. А так бы что? Конечно, я бы работала в школе, не смотря даже на этих маленьких извергов. Кровососов бездарных. А родители? Твари безбожные! Думают, что гениев плодят, а на самом-то деле?
Я избегала всяческих разговоров с Еленой, но, так как все работники приходили в мойку примерно в одно и то же время, избежать столкновения не представлялось возможным. Ее рабочая куртка походила на старое одеяло из лоскутков – даже на старых заплатках лежали новые заплатки. На ботах тоже красовались тряпочные заплатки. Перчатки зашивались раз сто, наверное.
– Все берегу, берегу, а куда – сама не знаю.
Елена прекрасно знала, куда бережет. На продажу.
– А ты что, мылом не моешься, Надежда?
– Нет!
– И вещи им не стираешь?
– Нет.
– Так мне отдавай тогда, я и стираюсь им, и моюсь! И голову даже им мою! Шампунь-то дорогой стал! А волосы уже и привыкли к мылу!
– Возьмите!
– А вон у тебя два куска еще на полке лежит!
– Возьмите! – я убегала из мойки.
– А перчаток у тебя лишних не найдется, а то я те свои домой унесла постирать, а принести забыла. Память-то не та! – Елена никогда не забирала вещи из мойки, чтобы постирать.
– Возьмите!
В заводской столовой она постоянно просила, перевешивала порцию винегрета, потому что не доверяла бессовестным работникам кухни.
– Небось, в чистой-то никого не объегориваете, – орала на всю столовую бывший преподаватель начальных классов.
Столовых комнат на предприятии было две: чистая столовая, для начальников, и грязная – для всех остальных, хотя обстоятельного надзора за тем, кто и куда зашел, я не заметила, и иногда, если роба не выглядела слишком замаранной, ходила обедать в чистую столовую.
– А этот кусочек хлеба ты не будешь брать с собой? – Елена и здесь меня обнаружила.
– Нет. Заберите, если нужно, – мне порядком надоело ее назойливое попрошайничество. – Елена Сергеевна, может быть, вам контейнер борща завтра принести на смену?
– Да ты что, Надежда! Я сытая! Это же я собак бездомных подкармливаю возле подъезда... Неужто этим хапугам оставлять? А борщ с мясом? – Елену вовсе не смутил мой вопрос, хотя я на это рассчитывала.
Я резко встала из-за обеденного стола, всучила ей кусочек хлеба с каплями подливы и выскочила из столовой.
Елену Сергеевну задержали на второй проходной, обнаружив в ее пакете пятнадцать пар хлопчатобумажных перчаток, две картонные коробки мыла, две пары зимних верхонок и мешочек гвоздей. Все это заводское добро она пыталась вынести с предприятия. Ее лишили премии на полгода.
– Сглупила я, конечно. Нужно было в плотный пакет положить, а я в дырявую майку напихала. Впредь буду осторожнее, – несчастный голос Елены дрожал от пережитой потери.
Про зависть.
Люди готовы завидовать даже красивым похоронам.
Владислав Гжегорчик
Летом на дозировке работалось гораздо легче, чем зимой, если не считать смертельно удушливой жары. На горне и на кранах дело обстояло гораздо хуже. Кондиционеров не было. Скопища работников толпились возле открытых дверных проемов, возле питьевых точек, на лавочках возле цеха. Каждый как мог спасался от жары. В особенно жаркие дни возле цеха дежурила бригада скорой помощи, потому что производственный здравпункт не мог обойтись собственными силами, хотя располагал даже оборудованным физиотерапевтическим кабинетом. Практически каждую смену на горне кто-то терял сознание или обжигался.
Теперь мне приходилось брать с собой четыре литра воды – я смачивала платок и надевала его под каску. Или просто обливала голову водой. Бутылку я ставила под окно – самое холодное место летом. Вместе со второй бутылкой я даже стала класть с собой книгу, потому что летом шихта шла хорошо. И, когда выпадал момент, обязательно читала. Спать категорически запрещалось.
Антонина зашла ко мне неожиданно. В ночную смену – как раз тогда, когда в цех опустилась ночная прохлада и стало особенно тихо, потому что все вокруг дышало ею.
– Ух ты, блин! Даже читаешь уже! Электричество заводское напрасно тратишь?
– Привет, Антонина!
Я отложила книгу на стол. Антонина закурила.
– Че? Работаешь? Нормально все? – В одной руке у нее горела сигарета, в другой она комкала фантик от конфетки.
– Нормально!
– Как Игорь? Гундит?
– Бывает... – я с интересом наблюдала, как курит Антонина – она заглатывала дым полным ртом и выдыхала его также. Я пыталась угадать цель ее визита ко мне.
– Надь! А ты на балет ходила хоть раз?
– Нет. Ни разу! В театре только бывала! А на балет мечтаю только, – я растерянно улыбнулась Антонине, никак не ожидая от нее такого вопроса.
– Вот и я мечтаю! Но ты-то по-любому сходишь! А я... – шихтовщик жевала фильтр сигареты, пока изо рта ее валил дым. – А я балериной хотела быть. В школу художественной гимнастики ходила... в Уфе.
Я молчала, прекрасно понимая, что Антонина пришла ко мне для монолога.
– Отличные результаты выдавала! А потом придурка своего встретила! На службе он там был. Красавец кудрявый! До сих пор день тот проклинаю, – Антонина выкинула бычок в банку из-под кофе и закурила вторую сигарету.
Я тоже закурила.
– В Сибирь за ним поехала, как декабристка. Троих детей родила, – женщина горько усмехнулась. – А он в гараже гребаном технического спирта нажрался и сдох, сволочь!
– Мне жаль, Антонина, – мне действительно стало жаль несостоявшуюся грузную балерину с закрашенными темным лаком ногтями.
– Да я не за жалостью пришла – другая ты какая-то просто! Светлая, что ли. Отличаешься от нас. Не сплетничаешь даже о женском! Думала, не останешься ты здесь – не сможешь. А ты вон книжки читаешь даже! Я давно не читала. Не до этого мне.
Я внимательно посмотрела на Антонину. Она встретила мой взгляд и сразу же отвернулась.
– А что пришла-то тогда, Антонина?
– Завидую я тебе. Черной завистью, понимаешь? Черной-черной! Устала я от этого! Гложет меня эта черная зависть! Ты все равно никому не скажешь – с тобой ведь никто здесь даже не разговаривает, с вороной белой! – на щеке Антонины появилась грязная мокрая полоса. – И не только тебе. Всем вам – молодым и смелым! Добреньким таким девушкам со смазливой мордой и стройными ножками. Вон как мужики на тебя глазеют! У вас вся жизнь еще впереди! А у меня все! Все этот завод отобрал! И вы еще обязательно все успеете! Понимаешь? А у меня вот ни фига не получилось! Чем я хуже, Надежда?
Антонина верхонкой вытерла слезы. Я смотрела на нее, и тошнотворный комок отвращения подкатывал к горлу.
– Впахиваю всю жизнь, как лошадь ломовая, на этом заводе. А толку? Сын – наркоман – все из дома тащит; второй уехал два года назад в Питер, так я его и не видела больше. Позвонит иногда. Да и то молчит все. А что сказать-то? Машка только нормальная, в Новосибирске учится! На нее вся надежда! Вот! Ради нее и ломаю спину себе! Ох и задолбало все, Надька, хоть в петлю лезь!
– Не залезешь, – я с горьким спокойствием сглотнула взгляд Антонины, наполненный грязными слезами. – Не сможешь. У тебя Машка. В Новосибирске!.. Уходи, Антонина! – Я поперхнулась.
– Ты че, Надюха? Я к тебе с душой пришла. А ты такая же, как эти змеюги!
– Уходи! Слышишь? – я пристально посмотрела на Антонину и повернулась к грязному окну дозировки. – Вали отсюда!
Спускаясь по короткой лестнице в шихтовый двор, Антонина поскользнулась и сломала берцовую кость. Ее увезли на скорой помощи. В цех она больше не вернулась.
Про гордыню.
Тот, кто думает о себе слишком много,
слишком мало думает.
NN
Олег, который бригадирил на восемнадцатой печи, был молчаливым и кудрявым. Он важно носил свои блестящие кудри под каской и никогда не опускал голову ниже нужного. Вернее, он вообще никогда ее не опускал.
Я наблюдала в окно дозировки за тем, как он набирал добавку в печь: неспешным, размеренным шагом «великого покорителя» проходил от одного дозатора к другому. Руками не размахивал. Они лежали в карманах. Обязательно исследовал свое отражение в пыльных дозировочных стеклах. Как красивая брюнетка. Выпрямлял спину и удовлетворенно ухмылялся своему отражению. Вместе с рукой, которую Олег достал из кармана, из кармана же на бетонный пол дозировки упала пачка сигарет. Он наклонился, чтобы поднять пачку – наклонил туловище, четко образуя прямой угол. Голова не поменяла местоположения. Она все так же смотрела вперед. Он не сразу отыскал на полу пачку, шаря рукой по грязному бетону, но голову высокомерно не опускал. Со стороны складывалось впечатление, что у него случился приступ острого шейного хондроза, который требует срочного медицинского вмешательства.
Металлург должен быть гордым.
Металлург должен быть сильным.
Металлург должен быть славным.
А иначе огненная стихия никогда не покорится ему. Металл нужно добывать с прямой, закаленной спиной, со стальными руками и крепкими нервами. Чтобы обуздать стихию – направить ее – огонь должен сиять внутри металлурга, в его сердце, в его мышцах. Огненная лава должна течь по венам. Только так.
Некоторые знакомые мне металлурги обладали уникальной гордостью, суть которой заключалась не в поступках и не в идеалах, а в походке и во взгляде, в высокомерной усмешке, в речевых оборотах, наполненных совершенно идиотским матом. И даже те, кто был мне по плечо, все равно пытались подтянуться, чтобы смотреть на окружающий мир сверху-вниз. В этой растяжке заключалась для них та самая мужская гордость.
Олег мог быть хорошим металлургом. Раскидывая набранную навеску в печь, он опрометчиво высунул голову из приспособленной к печи машине. Леска, натянутая вокруг печи, аккуратно срезала его голову с плеч. В морге патологоанатом пришил голову на место.
***
Поднималась я тяжело. Медленно. Рабочий инвентарь, закрытый в шкафу у четвертой бригады, наверняка уже весь сгорел. И не только инвентарь.
Моя душа пылала. Пылали все разумные доводы. Все благодатные надежды. Мое сердце зажглось. Вспыхнуло черным пламенем. И это не было принятием. Это не было смирением. Зажглось яростной ненавистью ко всему человеческому равнодушию, ко всем самым низменным человеческим потребностям, ко всей глобальной человеческой лжи. Это стало перерождением. Совершенно новой формой жизни для меня. Совершенно иной формой жизни, которую мне нужно было создать. С нуля. И запомнить.
– Что ж? – я снова разговаривала с рудовосстановительной печью, только теперь уже с грубым агрессивным вызовом. – Что ж, ненасытная? Я думаю, что мы подружимся. – Я продолжала смотреть на пламя.
Я ждала. Ее. Мою Веру.
Любое ожидание чем-нибудь да заканчивается. Вера пришла. Вышла из печи в пылающем оранжевом сарафане с шикарной копной рыжих вьющихся волос. Я посмотрела на ее тело. Сарафан прикрывал многочисленные кровавые ожоги.
– Наконец-то! Вера! Ты вся горишь, – я испуганно трогала обожженные места.
– Вовсе нет. Я не горю – я зажглась, – что-то изменилось в ее взгляде. Он пылал.
– Не бросай меня больше!
– Никогда!
***
Еще издали я увидела ушастого Сашку, слоняющегося возле дозировочной будки.
– Ты где была? А? Не предупредила даже! Надо добавки давать – а ты шастаешь где-то! – он яростно щелкал семечки.
Я, не отвечая ему, спокойно подошла к своей будке.
– Ты че? Оглохла? – шкурка от семечки повисла на его губе.
Возле будки стояла мой рабочий инвентарь.
– Пошел вон отсюда! – я покосилась на лопату. – Вон! Громкоговоритель есть! По нему и вякай свои добавки! И шелушки от семечек там раскидывай! Пошел отсюда! – Я свирепо прибавила громкость.
Сашка с открытым ртом сделал шаг назад. Что-то испугало его. Наверное, взгляд. Мой лоб покрылся испариной. Я, не мигая, смотрела на Сашку.
– Ты че? Ударилась где-то? – он рукавом обтер свой рот.
– Ударилась, да.
Изумленный Сашка ушел. Я села на лавку и закурила. Теперь я знала, что мне нужно сделать.