Глава 2
Катькой звали женщину лет сорока – мелкую, опрятную и хмурую. Морщина на переносице четко разделяла ее лицо на правую и левую стороны. Есть такие женщины, которым всегда сорок. У них не бывает молодости-старости, не бывает другой прически, не бывает другой помады, не бывает других мыслей. Они всегда сорокалетние. Эта дозировщица сразу показалась мне именно такой.
– Новенькая, что ли? – Катька, нахмурившись и приподняв одну бровь, кивнула в мою сторону.
Она дремала. Правая рука являлась хорошей подпоркой для правой щеки. В левой руке у нее был тонкий железный прут, который она воткнула в носок ботинка как меч. Жесткие ботинки даже не продырявились от такого странного использования.
Холодная тесная цементная будка – апартаменты дозировщиков – вмещала в себя две лавки, стоявшие напротив друг друга, два компьютерных монитора, подвешенных на стене друг напротив друга, железный стол и желтую лампочку на шестьдесят ватт.
Я сделала два робких шага и встала возле второй лавочки. Антонина, подбоченясь, остановилась в дверях. Она не собиралась больше задерживаться:
– Да! Работать хочет! Цех я ей показала, дальше – сама разбирайся! Я еще в шихтарне не была сегодня!
– А что я-то? Нафиг она мне сдалась-то? Со стружкой бы разобраться, – Катька слегка запротестовала.
– Сергунчик сказал, у него и спроси! – Антонина с усмешкой хлопнула дверьми и вышла.
Правая Катина подпорка досадливо слетела с ее щеки.
– Надо же! Сергунчик сказал! – Катя встала с лавочки, железный прут поставила в угол возле двери, одернула рабочую куртку, отряхнула руки и только после этого обратилась ко мне. – Как тебя зовут?
– Надя!
– Присаживайся, Надежда! Что стоять-то? Я – Катя! Пятнадцать лет здесь на дозировке работаю. Сначала в шихтовом дворе работала, потом отучилась на дозировщика и сюда перевелась. Чаю хочешь? Кофе? Давай выпьем за знакомство? Ночи здесь всегда самые долгие! Кружку принесла?
– Нет, – я отрицательно махнула головой, с трудом усваивая упавшую на меня откровенность и доставая на стол свой стратегический запас чая и сахара. – Кружку не принесла. У меня есть только чайные пакетики и рафинад. Вот! И я бы предпочла кофе, если можно.
– Да можно, конечно! Почему нельзя-то? – Катя ловко откинула газету со стола, под которой оказались две железные кружки, импровизированная сахарница, целлофановый мешок с чайными пакетиками и банка кофе. В одной из кружек торчал мини-кипятильник. В двухлитровой пластмассовой бутылке была вода для кипячения. С железного крючка, прибитого к стене здоровым гвоздем, Катя сняла чистую тряпочную сумку и достала из нее овсяные пряники. – Кружка запасная есть, но завтра свою принеси.
Я качала головой и с каким-то дурацким вниманием следила за всеми производимыми Катей действиями. Из пластмассовой бутылки она плеснула воды в одну кружку, сполоснула ее, вылила эту же воду в другую кружку, так же сполоснула и выплеснула смывки за дверь, и только после этого уже налила полную кружку чистой воды и включила кипятильник. Мыслей не было, вернее, были, но подобно пузырям, бурлившим в кружке, они лопались, не успев даже созреть. От ощущения своей очевидной беспомощности и абсолютного непонимания того, что же я делаю в этом месте, знобило. Мои колени тряслись мелкой дрожью.
– Замерзла, что ли? – Катя разделила горячую воду на две порции и сунула в одну чайный пакетик, который я принесла с собой. – О! Цветочный! Люблю такой. Где покупала? Мне купишь? Деньги отдам сразу. Держи свой кофе. Я тебе покрепче развела.
Катя протянула мне железную кружку, достала овсяный пряник и открыла рот. Разговаривала она со мной, как с хорошей знакомой. Говорила много и обо всем. О людях и их недостатках. О детях – своих и чужих. О мужчинах и их пристрастиях. О суровой зиме и безалаберной работе ЖКХ. О смене, которая наступит завтра. О бездомных собаках и опасностях, с ними связанных. О весне и молнии, которая разошлась на ее весенней куртке, и ей нужен хороший мастер, чтобы вшить новую.
Катерина как будто забыла о том, для чего я здесь нахожусь. Создавалось ощущение, что она давно хотела выговориться, вот именно так – потоком, но собеседника – такого, который молча бы слушал ее и изредка покачивал головой – не попадалось. И сейчас, когда представился случай, она разговорилась вовсю, вкладывая в свой монолог доскональность своих исследований этой «поганой» жизни, в которой нет места справедливости, нет места самой жизни, а есть только работа и растущие кредиты. И волосы совсем уже седые, а краска их сильно портит. А ей сейчас ни в коем случае нельзя портить волосы.
Периодически ее исповедь прерывалась суровыми мужскими выкриками из рупора, висевшего над столом.
– Катя, карманы посмотри!
– Что со стружкой, Катя? Авария! Катя!
– Что с двадцать первой, Катя? Карманы скажи! Вот этот кокс в первый открой! Катя? Кто там сегодня, Катя? На двадцать первой? Катя! Катя! – Рупор разрывало от крика.
В ответ Катя по-разному реагировала: иногда она два раза давила на кнопку рупора, иногда брала железный прут и нажимала им определенную кнопку на мониторе, а иногда стремительно накидывала верхонки и выскакивала из будки, прибегала и, запыхавшись, кричала в рупор определенную цифровую последовательность, совершенно мне непонятную.
– Вторая, третья, седьмая, девятая!
Я сидела на лавке и терпеливо ждала, допивая третью кружку кофе, когда же Екатерина приступит к обучающему процессу. Мне хотелось домой! Туда, где хорошо. Мне хотелось просто не быть здесь и сейчас! Не быть! Рабочее время – то время, которое, как мне казалось, я бесцельно просиживала – тянулось медленно и уныло. В этом цеховом пространстве оно как будто прилипло ко мне, облепило меня со всех сторон – как тесто, когда оно еще жидкое и клейкое, облепляет пальцы и мгновенно от него нет возможности избавиться. Возникло абсолютно нелепое желание – избавиться от времени.
В одиннадцать ночи в будку зашли двое парней. Они не зашли, а в буквальном смысле завалились в нее: нагло, громко и по-хозяйски, с ходу развалившись на лавке. В этот момент Катя как раз вышла по зову рупора, и, оставшись одна, я просто опешила от той неожиданной простоты и бесцеремонности, с какой эти парни ворвались в мою дремоту.
Я сдвинулась на край лавки и взяла в руки прут.
– Привет! А ты кто? Новенькая, что ли?
Один из них, здоровенный парень в засаленной оборванной суконной куртке, с грязным клетчатым воротничком, в серой шапке, нахлобученной на густую копну черных вьющихся волос, с приятной, но пыльной ухмылкой, обратился ко мне, одновременно заглядывая на дно стоящей на столе кружки и стягивая с руки верхонку.
– Чайком напоишь? А то мороз в этом году лютый стоит!
– Привет, – мой голос захрипел от долго молчания. – Нет, я не могу. Чай не мой. Сейчас Катя придет, и у нее спросите.
Второй парень, более опрятный на первый взгляд, чем кудрявый, в синей фуфайке, с лоснящимся юношеским пушком на щеках, был чисто выбрит и молчалив.
– А Катя на двадцать седьмую ушла? Стружка не идет? – Он смотрел на Кудрявого.
– Не знаю, – отвернувшись к монитору, я пожала плечами. – Она пока все молча делает.
– Ну так, а ты-то что сидишь? Сама бы сходила да посмотрела бы все. Катьке некогда. Она, считай, одна на двух печах! А это не открытый блок тебе – это сорок пятка! Сто восемьдесят килограммов стружки на калошу набирается. Оценила работу бы! Стружку бы ковырнула! На двадцать седьмую поднялась! Где до завода работала? В магазине, поди? – Густые брови Кудрявого сместились к переносице. Заросшие щетиной губы однобоко искривились в презрении.
Он налил в кружку воды и выпил. Никто из парней так и не назвал своих имен.
– Мое предыдущее место работы вам для общего развития нужно знать? – я вцепилась взглядом в переносицу Кудрявого. Меня крайне раздражала любая форма панибратства.
Катька, запыхавшись, забежала в будку.
– А вы что это сидите-то, а? Хоть бы аварию сняли на мониторе! Пятый уже дымится! Стружка встала, а вам и дела нет! Расселись здесь!
– О, Катерина, не шуми! Ты ведь вообще-то
не одна сегодня, – Кудрявый крутил свою верхонку на пальце, с натянутым ехидством улыбаясь моей коллеге.
– А с кем? – Катя изумленно на него посмотрела.
– С ней, – верхонка Кудрявого опасно повернулась в мою сторону. Он сумел ловко и вовремя ее поймать, а иначе она полетела бы мне в лицо.
Парень с пушком быстро соскочил с лавочки и, открывая дверь, обратился к Катерине:
– Катя! Снизу смогу стружку достать? Или на двадцать седьмую подниматься нужно?
– Нет. Снизу уже нечего выковыривать, только сверху достанешь. Петя, и на двадцать первой стружку обвали сразу, пожалуйста, а то еще и уголь подвисает сегодня. Я совсем запурхалась!
– А по тебе и не скажешь! Румяная вроде!
Кудрявый продолжал ерничать. Петр вышел, громко хлопнув дверью.
– Ах, Денис Викторович – острослов! – Катя, улыбаясь, присела возле меня на лавочку и сняла верхонки. – Все бы тебе шутки шутить да девчонкам молодым подмигивать.
– А как ты хотела, Катерина Васильевна? – Кудрявый явно привык к кокетливым женским взглядам. Загадочно улыбаясь, как юная, но уже развязная блондинка, он охотно повернулся к Катерине, вытянув длинные ноги в подшитых валенках к противоположной стене и расположив скрещенные руки на груди. – Но вот с девчонками ты напрасно, я – женюсь.
– Да ну? Наконец-то! И кто же та королевишна? – Катя проявляла живой интерес к судьбе Кудрявого.
Она всем своим корпусом подалась вперед так, будто Кудрявый владел военной тайной. Но Кудрявый не оценил такой заинтересованности. Он откровенно зевнул и встал с лавки по направлению к двери.
– Да пора мне уже жениться-то! Скоро тридцатник бахнет, а я все холостой болтаюсь. И никакой королевишны, Катя, с чего вдруг? Обычная девчонка, блин! Просто любовь, понимаешь? Понимаешь или нет? – Кудрявый наклонился к Катерине. – Светлая и чистая! Счастливо оставаться! А новенькую-то обучи хоть чему-нибудь, Катерина. Надежду! Она ведь совсем ни бум-бум. Надежда, мой компас земной!
Кудрявый, напевая, вышел, а Катерина, явно раздосадованная его скорым уходом и ответом, который не содержал полезной для нее информации, рявкнула на меня:
– Пошли! Покажу дозировку! А то все кофе выпьешь!
Мы наконец-то вышли на площадку дозировочного отделения.
***
Устраиваясь в цех, я и предположить не могла, насколько масштабным, многоэтапным и планомерным является это производство. Чтобы полностью познать процесс производства ферросилиция, нужны были долгие годы учебы и практики. Однако мои рабочие обязанности не требовали особых навыков.
Моя основная работа на этом производстве заключалась в отслеживании и бесперебойной доставке шихтовых материалов в печные карманы или трубы. Процесс доставки должен был идти постоянно. Все элементы дозировочного отделения схематично отображались на сенсорном мониторе. Если происходил рабочий сбой или какая-либо поломка, то на экране высвечивалась подписанная авария и я, как дозировщик, должна была сразу ее устранить, потому что вся работа дозировочного отделения прекращалась до момента устранения аварии.
Казалось бы, что ничего сложного в этой слишком простой работе не было: нужно было внимательно следить за мониторами, подковыривать шихтовые материалы, следить за наполняемостью печных карманов, и все. Но исходный теоретический замысел редко соответствует практическому исполнению.
Шихтовые материалы – уголь, кокс, щепа – подмерзали из-за повышенной влажности, характерной для этого производства в зимний период. И для того, чтобы они ссыпались в дозатор, по бункеру нужно было колотить тяжелой железной кувалдой. Стружка, запутанная, как выброшенный в помойное ведро клубок шерсти, не сходила в дозатор совсем, и ее нужно было в буквальном смысле выковыривать из бункера длинной железной кочергой. На лотках-крышках дозаторов скапливалась и налипала сырая мелочь. По этой причине дозатор не закрывался, и на мониторе постоянно высвечивалась красной строкой авария. Работа замирала.
Закрытый блок располагался на двух отметках. На одной – трещали дозаторы, набиравшие положенную навеску, на второй – ездила по кругу дозировочная телега, которая автоматически собирала с дозаторов эту навеску и доставляла ее в карманы. Три кармана и семь труб, прикрытых железной решеткой и заваленных шихтовыми материалами, которые постоянно нужно было очищать от залежей. Был еще и третий этаж – двадцать седьмая отметка.
Бункеры на двадцать седьмой отметке повергли меня в шок своими размерами. Эти огромные ямы, скорее, бесконечные темные воронки, испугали меня – я боялась к ним даже подходить. Стальные пруты для обваливания шихты весили не меньше 15-20 килограммов. Огромного труда мне стоило просто поднять этот прут, а не то, чтобы обвалить им шихтовый материал в этой огромной яме.
– Зато руки всегда накачанные будут! – подбадривала меня Катерина. – Автостеллу, вон ту, видишь? В са-а-амом конце ленты стоит большая машина, как лягушка?
– Нет, не вижу, Катя, пыльно очень на этой отметке!
– Да, очень пыльно! Увидишь потом. Не лезь к ней, опасайся ее! Особенно, когда она работает, когда лента крутится – засосет и размотает по ленте, глазом не успеешь моргнуть! На кусочки!
Я старалась помочь Катерине, как могла и чем могла. Я бегала за ней везде, не отставая ни на шаг. Я стояла рядом, когда она, тяжело дыша и сплевывая угольную пыль, стучала по бункеру с бурым углем тяжелой железной кувалдой. Я подавала ей другую кочергу, когда первая, под тяжестью обвалившейся тонны стружки, отскочила ей в правое предплечье, и, схватившись за него, она вскрикнула от боли. Я с усердием давила на обрушитель древесной щепы, который разрывал цех своим ревом, как одичавший под байкером ИЖ-49. Однако моя помощь в этих условиях казалась Катерине назойливым и бесполезным «болтательством» под ее ногами. Она старалась сдерживаться и быть снисходительной по отношению к своей будущей коллеге, но к четырем утра ее терпение закончилось и брызнуло на меня четким приказом:
– Надь, иди в будку! Снимай аварии и поставь воду кипятиться в железной кружке! Кофе попьем!
Я развернулась и пошла в будку. Быстро пошла, потому что мои руки давно уже замерзли, разбухли и ныли от непривычной работы. В будке я сняла перчатки, больше походившие на драные лоскутки, и посмотрела на свои руки. Они были грязного красного цвета. Над рупором висел кусок зеркала, из которого на меня смотрела кривая половина запыленного лица еще молодой женщины с испуганными и воспаленными голубыми глазами. Я с трудом различила в ней себя.
Катя зашла почти сразу за мной и рухнула на лавку.
– Ты все очень медленно делаешь, Надежда! Даже кофе еще не поставила, а времени уже много. Здесь расторопность нужна, понимаешь? Помощи ни от кого не жди. В редких случаях мужики поднимаются, сама видишь. Еще каждой надо будет свое рабочее место прибрать. Сегодня я тебе дам старую метлу, а завтра себе сделаешь: в шихтарню сходим за ветками и оформишь себе метлу. Надя! Ты спишь, что ли?
Я и правда в упор смотрела на Катю и никак не могла отвести от нее своего замороженного взгляда. Уставшая от изнурительной работы женщина наливала кипяток в железную кружку. И то ли от горячего пара, который шел от этой кружки, то ли от какой-то доброй мысли, но она потеплела. Румянец, не тот морозный, обветренный, с которым она вошла, а совершенно другого – теплого цвета, разбавил пыль на ее лице.
– Сашка мой звонил сейчас! Он здесь, со мной, на газоочистке слесарит. Год уже встречаемся, – Катерина зарделась, смутилась, и все ее лицо озарила Любовь, та самая, отважная, которая случается только в момент своего первого цветения.
– Здесь? – Мне стало совсем зябко от такого тепла. – Но здесь с тобой только я...
– Да он прибегал иногда. Сначала. Даже цветы с заводской клумбы таскал, – глотая горячий кофе, Катерина не переставала блаженно и устало улыбаться. – А потом сошлись, жить вместе стали! Бывшая, как узнала, так выгнала его нафиг! Ко мне пришел. А я-то тоже в коммуналке – cвою квартиру мужу с детьми оставила, да и путевку детям в том году покупала. В Грецию! Да и чувства у нас возникли! С Сашкой-то! Настоящие! Теперь вместе снимаем комнату в Кузнецком районе. Хорошо у нас! Диван вот новый на Новый год купили, о квартире мечтаем. Люблю я его!
Я с нарастающей дрожью слушала сорокалетнюю Катерину, познавшую любовь в коммуналке. С новым диваном.
Катерина задремала, откинув голову на постеленную на лавке фуфайку. Я смотрела на сенсорный монитор. Телега не ездила. Все встало. В цеху образовалась вибрирующая, гулко потрескивающая, очень хрупкая и возможная только в этих условиях тишина.
Я пыталась перебороть назойливую дремоту. Может быть, стоит купить новый диван?
Тот сон, который сам, по своему усмотрению, заявляет свои права, который, прежде чем захватить тебя, вступает в неравную схватку с твоим сознанием – такой сон всегда выхваченный и наполнен страшными картинками. Усталое сознание покоряется ему, и он делает с ним все, что захочет.
Мне приснился дом. Черный и очень старый. С забитыми ставнями и вымытой верандой. Я сидела очень далеко от него, на улице, на новом диване и рассматривала свои руки, которых не было. Вместо них болтались драные, кровавые лохмотья от перчаток. Я даже не могла их потрогать. Но они болели.
Я с ужасом перевела взгляд на дом. Я точно знала, что он не мой. Я никогда не мыла пол с хлоркой, запах которой резонировал в носу со слепящим летом и его медом, но больше вокруг меня не было ни одного жилого дома. Только цветочная клумба, обложенная кирпичами и заросшая густым и плотным репейником. В самом ее конце репей не цвел. Там на перевернутом ведре сидела моя Любовь. Вся седая и в дырявой шали. Своими скрюченными полиартритом пальцами она рыла яму. Но зачем?
Я хотела соскочить к ней и посмотреть, что она пытается закопать. Неужели все свои икебаны? Но быстро встать не получилось. Я с трудом смогла подняться с нового дивана и, очень медленно перебирая ногами, пошла к ней.
Почему у меня есть новый диван, но нет крыльев? Как у Катерины?
Любовь не слышала, как я подошла. Она крайне увлеклась своей деятельностью. Заглянув к ней за плечо, я обомлела от ужаса.
– Ты что? Ты-ы-ы! Ты что делаешь?
Слева от Любви лежало мое сердце, разорванное в клочья. Эти клочья она собрала, высушила и связала их на место венозными артериями, как нитками. Справа от нее валялся моток заводской проволоки. Она аккуратно отщипывала плоскогубцами от мотка отрезок проволоки, нанизывала на него кусок сердца и сажала на клумбу.
– Ты что? Ты что делаешь? Нет! Это невозможно!
Любовь спокойно повернула ко мне седую голову. Удивленно и растерянно посмотрела на меня синими глазами и спокойно ответила:
– Веру! Новую Веру! Я хочу вырастить для нас Новую Веру! Старой нет! А мы не сможем с тобой без нее жить! Может быть, все получится? А, Надежда?
***
Крик рупора ворвался в мою дремоту как продолжение кошмара. Мгновенно проснувшись, я уставилась на этот рупор, не до конца понимая, где я все-таки нахожусь.
– Да вы что там, блин? Уснули, что ли? Стружка не идет!
Катерина тоже резко подскочила и выдохнула все в тот же рупор:
– Да не ори ты, блин! Слышу я. Бегу!
С этого момента начался конец смены. Мы схватили метелки и побежали вниз на уборку. Катя подметала, как робот: шорк-шорк. Она сгребала просыпи шихты в маленькие кучки и закидывала их в монорельсовую тележку. В ее уборке абсолютно не было лишних движений – все получалось быстро и ловко. У меня же, при всем моем усердии, опять ничего не клеилось: сначала я никак не могла совладать с самодельной метлой; затем, закидывая мусор в тележку, умудрялась снова все просыпать, и мне опять приходилось все сметать. А разгребая карманы, я умудрилась задеть какое-то межфазное пространство, находящееся между ними, и мою лопату просто пробило насквозь электрическим током.
– Катя, а если бы это была не лопата? Если бы это была моя нога? Если бы ногу ударило током как лопату? Катя?
– Была бы без ноги, Надя. Это опасное производство, здесь нужно быть предельно внимательной.
***
В мойку мы спешили по девятой с половиной отметке, на которой располагались еще две дозировочных будки. Они были другими – со стеклами и с заплатками в виде забитых окон. Здесь пахло воздухом.
– Здесь совершенно другая дозировка? Да, Катя?
– Такая же! Просто все на одной отметке. Это открытый блок! И скорее всего, ты будешь работать именно на открытом блоке, если выйдешь сегодня! Выйдешь?
– Не знаю, Катя, возможно, что нет.
Катерина внимательно и долго на меня посмотрела.
– Чай принеси только, мне понравился!
***
– Ну как работка? – Антонина уже успела помыться, когда я только заходила в мойку.
– Да не особо, Тонь. Может, с непривычки, – я держалась за дверцу шкафчика и сдирала с себя вязаные лосины.
– Ниче, привыкнешь.
– Не знаю, вряд ли.
Все женские лица в мойке выдавали мнимое избавление – мимолетное избавление. Двенадцатичасовой вдох, в который нужно успеть выспаться и успеть пожить еще.
Самка кенгуру по собственному желанию никогда не вырвет свою сумку – сделать это может только кровавый случай – с кожей и вечным шрамом. Женские лица в мойке были абсолютно другими – не такими, как на пятиминутке. Они выглядели истерзанными. На них на всех висели сумки кенгуру.
***
Андрея я слушала, полулежа на диване, прикрывая глаза рукой лишь для того, чтобы подсматривать за его аргументами – смотреть на них широко у меня не было особого желания, да и возможности, – я находилась в полудремоте.
– Мозоли заживут. Руки привыкнут, Надя, – он бешено ходил по комнате, махая руками, как стервятник.
Я впервые обратила внимание на его голые руки – слишком длинные и костлявые для ястреба. Слишком слабые. В глобальной сети он называл себя Ястребом.
– Конечно, тяжело! Это же производственный цех, а производство чего-либо всегда требует физических полноценных затрат! – он захлебывался своей правотой и пивом.
– Налей мне немного пива, – мои руки до сих пор тряслись от непривычной физической нагрузки. Их как будто кто-то тянул, пытаясь вырвать. Образовавшиеся за ночь мозоли еще не лопнули. Я с трудом смогла удержать кружку.
– Тебе и в магазине сначала тяжело работалось! Тебе везде будет тяжело – это твое специфическое свойство характера! Привыкнешь! Конечно, решать-то тебе, но я на твоем месте хотя бы попробовал!
– Ты не на моем месте, Андрей! Выйди! Выйди, пожалуйста!
Это была мольба. Просьба. Приказ. Призыв.
Я не могу знать, как сложилась бы моя судьба, если бы Андрей в тот момент вышел из моей жизни, но он смог выйти только из комнаты.
Катькой звали женщину лет сорока – мелкую, опрятную и хмурую. Морщина на переносице четко разделяла ее лицо на правую и левую стороны. Есть такие женщины, которым всегда сорок. У них не бывает молодости-старости, не бывает другой прически, не бывает другой помады, не бывает других мыслей. Они всегда сорокалетние. Эта дозировщица сразу показалась мне именно такой.
– Новенькая, что ли? – Катька, нахмурившись и приподняв одну бровь, кивнула в мою сторону.
Она дремала. Правая рука являлась хорошей подпоркой для правой щеки. В левой руке у нее был тонкий железный прут, который она воткнула в носок ботинка как меч. Жесткие ботинки даже не продырявились от такого странного использования.
Холодная тесная цементная будка – апартаменты дозировщиков – вмещала в себя две лавки, стоявшие напротив друг друга, два компьютерных монитора, подвешенных на стене друг напротив друга, железный стол и желтую лампочку на шестьдесят ватт.
Я сделала два робких шага и встала возле второй лавочки. Антонина, подбоченясь, остановилась в дверях. Она не собиралась больше задерживаться:
– Да! Работать хочет! Цех я ей показала, дальше – сама разбирайся! Я еще в шихтарне не была сегодня!
– А что я-то? Нафиг она мне сдалась-то? Со стружкой бы разобраться, – Катька слегка запротестовала.
– Сергунчик сказал, у него и спроси! – Антонина с усмешкой хлопнула дверьми и вышла.
Правая Катина подпорка досадливо слетела с ее щеки.
– Надо же! Сергунчик сказал! – Катя встала с лавочки, железный прут поставила в угол возле двери, одернула рабочую куртку, отряхнула руки и только после этого обратилась ко мне. – Как тебя зовут?
– Надя!
– Присаживайся, Надежда! Что стоять-то? Я – Катя! Пятнадцать лет здесь на дозировке работаю. Сначала в шихтовом дворе работала, потом отучилась на дозировщика и сюда перевелась. Чаю хочешь? Кофе? Давай выпьем за знакомство? Ночи здесь всегда самые долгие! Кружку принесла?
– Нет, – я отрицательно махнула головой, с трудом усваивая упавшую на меня откровенность и доставая на стол свой стратегический запас чая и сахара. – Кружку не принесла. У меня есть только чайные пакетики и рафинад. Вот! И я бы предпочла кофе, если можно.
– Да можно, конечно! Почему нельзя-то? – Катя ловко откинула газету со стола, под которой оказались две железные кружки, импровизированная сахарница, целлофановый мешок с чайными пакетиками и банка кофе. В одной из кружек торчал мини-кипятильник. В двухлитровой пластмассовой бутылке была вода для кипячения. С железного крючка, прибитого к стене здоровым гвоздем, Катя сняла чистую тряпочную сумку и достала из нее овсяные пряники. – Кружка запасная есть, но завтра свою принеси.
Я качала головой и с каким-то дурацким вниманием следила за всеми производимыми Катей действиями. Из пластмассовой бутылки она плеснула воды в одну кружку, сполоснула ее, вылила эту же воду в другую кружку, так же сполоснула и выплеснула смывки за дверь, и только после этого уже налила полную кружку чистой воды и включила кипятильник. Мыслей не было, вернее, были, но подобно пузырям, бурлившим в кружке, они лопались, не успев даже созреть. От ощущения своей очевидной беспомощности и абсолютного непонимания того, что же я делаю в этом месте, знобило. Мои колени тряслись мелкой дрожью.
– Замерзла, что ли? – Катя разделила горячую воду на две порции и сунула в одну чайный пакетик, который я принесла с собой. – О! Цветочный! Люблю такой. Где покупала? Мне купишь? Деньги отдам сразу. Держи свой кофе. Я тебе покрепче развела.
Катя протянула мне железную кружку, достала овсяный пряник и открыла рот. Разговаривала она со мной, как с хорошей знакомой. Говорила много и обо всем. О людях и их недостатках. О детях – своих и чужих. О мужчинах и их пристрастиях. О суровой зиме и безалаберной работе ЖКХ. О смене, которая наступит завтра. О бездомных собаках и опасностях, с ними связанных. О весне и молнии, которая разошлась на ее весенней куртке, и ей нужен хороший мастер, чтобы вшить новую.
Катерина как будто забыла о том, для чего я здесь нахожусь. Создавалось ощущение, что она давно хотела выговориться, вот именно так – потоком, но собеседника – такого, который молча бы слушал ее и изредка покачивал головой – не попадалось. И сейчас, когда представился случай, она разговорилась вовсю, вкладывая в свой монолог доскональность своих исследований этой «поганой» жизни, в которой нет места справедливости, нет места самой жизни, а есть только работа и растущие кредиты. И волосы совсем уже седые, а краска их сильно портит. А ей сейчас ни в коем случае нельзя портить волосы.
Периодически ее исповедь прерывалась суровыми мужскими выкриками из рупора, висевшего над столом.
– Катя, карманы посмотри!
– Что со стружкой, Катя? Авария! Катя!
– Что с двадцать первой, Катя? Карманы скажи! Вот этот кокс в первый открой! Катя? Кто там сегодня, Катя? На двадцать первой? Катя! Катя! – Рупор разрывало от крика.
В ответ Катя по-разному реагировала: иногда она два раза давила на кнопку рупора, иногда брала железный прут и нажимала им определенную кнопку на мониторе, а иногда стремительно накидывала верхонки и выскакивала из будки, прибегала и, запыхавшись, кричала в рупор определенную цифровую последовательность, совершенно мне непонятную.
– Вторая, третья, седьмая, девятая!
Я сидела на лавке и терпеливо ждала, допивая третью кружку кофе, когда же Екатерина приступит к обучающему процессу. Мне хотелось домой! Туда, где хорошо. Мне хотелось просто не быть здесь и сейчас! Не быть! Рабочее время – то время, которое, как мне казалось, я бесцельно просиживала – тянулось медленно и уныло. В этом цеховом пространстве оно как будто прилипло ко мне, облепило меня со всех сторон – как тесто, когда оно еще жидкое и клейкое, облепляет пальцы и мгновенно от него нет возможности избавиться. Возникло абсолютно нелепое желание – избавиться от времени.
В одиннадцать ночи в будку зашли двое парней. Они не зашли, а в буквальном смысле завалились в нее: нагло, громко и по-хозяйски, с ходу развалившись на лавке. В этот момент Катя как раз вышла по зову рупора, и, оставшись одна, я просто опешила от той неожиданной простоты и бесцеремонности, с какой эти парни ворвались в мою дремоту.
Я сдвинулась на край лавки и взяла в руки прут.
– Привет! А ты кто? Новенькая, что ли?
Один из них, здоровенный парень в засаленной оборванной суконной куртке, с грязным клетчатым воротничком, в серой шапке, нахлобученной на густую копну черных вьющихся волос, с приятной, но пыльной ухмылкой, обратился ко мне, одновременно заглядывая на дно стоящей на столе кружки и стягивая с руки верхонку.
– Чайком напоишь? А то мороз в этом году лютый стоит!
– Привет, – мой голос захрипел от долго молчания. – Нет, я не могу. Чай не мой. Сейчас Катя придет, и у нее спросите.
Второй парень, более опрятный на первый взгляд, чем кудрявый, в синей фуфайке, с лоснящимся юношеским пушком на щеках, был чисто выбрит и молчалив.
– А Катя на двадцать седьмую ушла? Стружка не идет? – Он смотрел на Кудрявого.
– Не знаю, – отвернувшись к монитору, я пожала плечами. – Она пока все молча делает.
– Ну так, а ты-то что сидишь? Сама бы сходила да посмотрела бы все. Катьке некогда. Она, считай, одна на двух печах! А это не открытый блок тебе – это сорок пятка! Сто восемьдесят килограммов стружки на калошу набирается. Оценила работу бы! Стружку бы ковырнула! На двадцать седьмую поднялась! Где до завода работала? В магазине, поди? – Густые брови Кудрявого сместились к переносице. Заросшие щетиной губы однобоко искривились в презрении.
Он налил в кружку воды и выпил. Никто из парней так и не назвал своих имен.
– Мое предыдущее место работы вам для общего развития нужно знать? – я вцепилась взглядом в переносицу Кудрявого. Меня крайне раздражала любая форма панибратства.
Катька, запыхавшись, забежала в будку.
– А вы что это сидите-то, а? Хоть бы аварию сняли на мониторе! Пятый уже дымится! Стружка встала, а вам и дела нет! Расселись здесь!
– О, Катерина, не шуми! Ты ведь вообще-то
не одна сегодня, – Кудрявый крутил свою верхонку на пальце, с натянутым ехидством улыбаясь моей коллеге.
– А с кем? – Катя изумленно на него посмотрела.
– С ней, – верхонка Кудрявого опасно повернулась в мою сторону. Он сумел ловко и вовремя ее поймать, а иначе она полетела бы мне в лицо.
Парень с пушком быстро соскочил с лавочки и, открывая дверь, обратился к Катерине:
– Катя! Снизу смогу стружку достать? Или на двадцать седьмую подниматься нужно?
– Нет. Снизу уже нечего выковыривать, только сверху достанешь. Петя, и на двадцать первой стружку обвали сразу, пожалуйста, а то еще и уголь подвисает сегодня. Я совсем запурхалась!
– А по тебе и не скажешь! Румяная вроде!
Кудрявый продолжал ерничать. Петр вышел, громко хлопнув дверью.
– Ах, Денис Викторович – острослов! – Катя, улыбаясь, присела возле меня на лавочку и сняла верхонки. – Все бы тебе шутки шутить да девчонкам молодым подмигивать.
– А как ты хотела, Катерина Васильевна? – Кудрявый явно привык к кокетливым женским взглядам. Загадочно улыбаясь, как юная, но уже развязная блондинка, он охотно повернулся к Катерине, вытянув длинные ноги в подшитых валенках к противоположной стене и расположив скрещенные руки на груди. – Но вот с девчонками ты напрасно, я – женюсь.
– Да ну? Наконец-то! И кто же та королевишна? – Катя проявляла живой интерес к судьбе Кудрявого.
Она всем своим корпусом подалась вперед так, будто Кудрявый владел военной тайной. Но Кудрявый не оценил такой заинтересованности. Он откровенно зевнул и встал с лавки по направлению к двери.
– Да пора мне уже жениться-то! Скоро тридцатник бахнет, а я все холостой болтаюсь. И никакой королевишны, Катя, с чего вдруг? Обычная девчонка, блин! Просто любовь, понимаешь? Понимаешь или нет? – Кудрявый наклонился к Катерине. – Светлая и чистая! Счастливо оставаться! А новенькую-то обучи хоть чему-нибудь, Катерина. Надежду! Она ведь совсем ни бум-бум. Надежда, мой компас земной!
Кудрявый, напевая, вышел, а Катерина, явно раздосадованная его скорым уходом и ответом, который не содержал полезной для нее информации, рявкнула на меня:
– Пошли! Покажу дозировку! А то все кофе выпьешь!
Мы наконец-то вышли на площадку дозировочного отделения.
***
Устраиваясь в цех, я и предположить не могла, насколько масштабным, многоэтапным и планомерным является это производство. Чтобы полностью познать процесс производства ферросилиция, нужны были долгие годы учебы и практики. Однако мои рабочие обязанности не требовали особых навыков.
Моя основная работа на этом производстве заключалась в отслеживании и бесперебойной доставке шихтовых материалов в печные карманы или трубы. Процесс доставки должен был идти постоянно. Все элементы дозировочного отделения схематично отображались на сенсорном мониторе. Если происходил рабочий сбой или какая-либо поломка, то на экране высвечивалась подписанная авария и я, как дозировщик, должна была сразу ее устранить, потому что вся работа дозировочного отделения прекращалась до момента устранения аварии.
Казалось бы, что ничего сложного в этой слишком простой работе не было: нужно было внимательно следить за мониторами, подковыривать шихтовые материалы, следить за наполняемостью печных карманов, и все. Но исходный теоретический замысел редко соответствует практическому исполнению.
Шихтовые материалы – уголь, кокс, щепа – подмерзали из-за повышенной влажности, характерной для этого производства в зимний период. И для того, чтобы они ссыпались в дозатор, по бункеру нужно было колотить тяжелой железной кувалдой. Стружка, запутанная, как выброшенный в помойное ведро клубок шерсти, не сходила в дозатор совсем, и ее нужно было в буквальном смысле выковыривать из бункера длинной железной кочергой. На лотках-крышках дозаторов скапливалась и налипала сырая мелочь. По этой причине дозатор не закрывался, и на мониторе постоянно высвечивалась красной строкой авария. Работа замирала.
Закрытый блок располагался на двух отметках. На одной – трещали дозаторы, набиравшие положенную навеску, на второй – ездила по кругу дозировочная телега, которая автоматически собирала с дозаторов эту навеску и доставляла ее в карманы. Три кармана и семь труб, прикрытых железной решеткой и заваленных шихтовыми материалами, которые постоянно нужно было очищать от залежей. Был еще и третий этаж – двадцать седьмая отметка.
Бункеры на двадцать седьмой отметке повергли меня в шок своими размерами. Эти огромные ямы, скорее, бесконечные темные воронки, испугали меня – я боялась к ним даже подходить. Стальные пруты для обваливания шихты весили не меньше 15-20 килограммов. Огромного труда мне стоило просто поднять этот прут, а не то, чтобы обвалить им шихтовый материал в этой огромной яме.
– Зато руки всегда накачанные будут! – подбадривала меня Катерина. – Автостеллу, вон ту, видишь? В са-а-амом конце ленты стоит большая машина, как лягушка?
– Нет, не вижу, Катя, пыльно очень на этой отметке!
– Да, очень пыльно! Увидишь потом. Не лезь к ней, опасайся ее! Особенно, когда она работает, когда лента крутится – засосет и размотает по ленте, глазом не успеешь моргнуть! На кусочки!
Я старалась помочь Катерине, как могла и чем могла. Я бегала за ней везде, не отставая ни на шаг. Я стояла рядом, когда она, тяжело дыша и сплевывая угольную пыль, стучала по бункеру с бурым углем тяжелой железной кувалдой. Я подавала ей другую кочергу, когда первая, под тяжестью обвалившейся тонны стружки, отскочила ей в правое предплечье, и, схватившись за него, она вскрикнула от боли. Я с усердием давила на обрушитель древесной щепы, который разрывал цех своим ревом, как одичавший под байкером ИЖ-49. Однако моя помощь в этих условиях казалась Катерине назойливым и бесполезным «болтательством» под ее ногами. Она старалась сдерживаться и быть снисходительной по отношению к своей будущей коллеге, но к четырем утра ее терпение закончилось и брызнуло на меня четким приказом:
– Надь, иди в будку! Снимай аварии и поставь воду кипятиться в железной кружке! Кофе попьем!
Я развернулась и пошла в будку. Быстро пошла, потому что мои руки давно уже замерзли, разбухли и ныли от непривычной работы. В будке я сняла перчатки, больше походившие на драные лоскутки, и посмотрела на свои руки. Они были грязного красного цвета. Над рупором висел кусок зеркала, из которого на меня смотрела кривая половина запыленного лица еще молодой женщины с испуганными и воспаленными голубыми глазами. Я с трудом различила в ней себя.
Катя зашла почти сразу за мной и рухнула на лавку.
– Ты все очень медленно делаешь, Надежда! Даже кофе еще не поставила, а времени уже много. Здесь расторопность нужна, понимаешь? Помощи ни от кого не жди. В редких случаях мужики поднимаются, сама видишь. Еще каждой надо будет свое рабочее место прибрать. Сегодня я тебе дам старую метлу, а завтра себе сделаешь: в шихтарню сходим за ветками и оформишь себе метлу. Надя! Ты спишь, что ли?
Я и правда в упор смотрела на Катю и никак не могла отвести от нее своего замороженного взгляда. Уставшая от изнурительной работы женщина наливала кипяток в железную кружку. И то ли от горячего пара, который шел от этой кружки, то ли от какой-то доброй мысли, но она потеплела. Румянец, не тот морозный, обветренный, с которым она вошла, а совершенно другого – теплого цвета, разбавил пыль на ее лице.
– Сашка мой звонил сейчас! Он здесь, со мной, на газоочистке слесарит. Год уже встречаемся, – Катерина зарделась, смутилась, и все ее лицо озарила Любовь, та самая, отважная, которая случается только в момент своего первого цветения.
– Здесь? – Мне стало совсем зябко от такого тепла. – Но здесь с тобой только я...
– Да он прибегал иногда. Сначала. Даже цветы с заводской клумбы таскал, – глотая горячий кофе, Катерина не переставала блаженно и устало улыбаться. – А потом сошлись, жить вместе стали! Бывшая, как узнала, так выгнала его нафиг! Ко мне пришел. А я-то тоже в коммуналке – cвою квартиру мужу с детьми оставила, да и путевку детям в том году покупала. В Грецию! Да и чувства у нас возникли! С Сашкой-то! Настоящие! Теперь вместе снимаем комнату в Кузнецком районе. Хорошо у нас! Диван вот новый на Новый год купили, о квартире мечтаем. Люблю я его!
Я с нарастающей дрожью слушала сорокалетнюю Катерину, познавшую любовь в коммуналке. С новым диваном.
Катерина задремала, откинув голову на постеленную на лавке фуфайку. Я смотрела на сенсорный монитор. Телега не ездила. Все встало. В цеху образовалась вибрирующая, гулко потрескивающая, очень хрупкая и возможная только в этих условиях тишина.
Я пыталась перебороть назойливую дремоту. Может быть, стоит купить новый диван?
Тот сон, который сам, по своему усмотрению, заявляет свои права, который, прежде чем захватить тебя, вступает в неравную схватку с твоим сознанием – такой сон всегда выхваченный и наполнен страшными картинками. Усталое сознание покоряется ему, и он делает с ним все, что захочет.
Мне приснился дом. Черный и очень старый. С забитыми ставнями и вымытой верандой. Я сидела очень далеко от него, на улице, на новом диване и рассматривала свои руки, которых не было. Вместо них болтались драные, кровавые лохмотья от перчаток. Я даже не могла их потрогать. Но они болели.
Я с ужасом перевела взгляд на дом. Я точно знала, что он не мой. Я никогда не мыла пол с хлоркой, запах которой резонировал в носу со слепящим летом и его медом, но больше вокруг меня не было ни одного жилого дома. Только цветочная клумба, обложенная кирпичами и заросшая густым и плотным репейником. В самом ее конце репей не цвел. Там на перевернутом ведре сидела моя Любовь. Вся седая и в дырявой шали. Своими скрюченными полиартритом пальцами она рыла яму. Но зачем?
Я хотела соскочить к ней и посмотреть, что она пытается закопать. Неужели все свои икебаны? Но быстро встать не получилось. Я с трудом смогла подняться с нового дивана и, очень медленно перебирая ногами, пошла к ней.
Почему у меня есть новый диван, но нет крыльев? Как у Катерины?
Любовь не слышала, как я подошла. Она крайне увлеклась своей деятельностью. Заглянув к ней за плечо, я обомлела от ужаса.
– Ты что? Ты-ы-ы! Ты что делаешь?
Слева от Любви лежало мое сердце, разорванное в клочья. Эти клочья она собрала, высушила и связала их на место венозными артериями, как нитками. Справа от нее валялся моток заводской проволоки. Она аккуратно отщипывала плоскогубцами от мотка отрезок проволоки, нанизывала на него кусок сердца и сажала на клумбу.
– Ты что? Ты что делаешь? Нет! Это невозможно!
Любовь спокойно повернула ко мне седую голову. Удивленно и растерянно посмотрела на меня синими глазами и спокойно ответила:
– Веру! Новую Веру! Я хочу вырастить для нас Новую Веру! Старой нет! А мы не сможем с тобой без нее жить! Может быть, все получится? А, Надежда?
***
Крик рупора ворвался в мою дремоту как продолжение кошмара. Мгновенно проснувшись, я уставилась на этот рупор, не до конца понимая, где я все-таки нахожусь.
– Да вы что там, блин? Уснули, что ли? Стружка не идет!
Катерина тоже резко подскочила и выдохнула все в тот же рупор:
– Да не ори ты, блин! Слышу я. Бегу!
С этого момента начался конец смены. Мы схватили метелки и побежали вниз на уборку. Катя подметала, как робот: шорк-шорк. Она сгребала просыпи шихты в маленькие кучки и закидывала их в монорельсовую тележку. В ее уборке абсолютно не было лишних движений – все получалось быстро и ловко. У меня же, при всем моем усердии, опять ничего не клеилось: сначала я никак не могла совладать с самодельной метлой; затем, закидывая мусор в тележку, умудрялась снова все просыпать, и мне опять приходилось все сметать. А разгребая карманы, я умудрилась задеть какое-то межфазное пространство, находящееся между ними, и мою лопату просто пробило насквозь электрическим током.
– Катя, а если бы это была не лопата? Если бы это была моя нога? Если бы ногу ударило током как лопату? Катя?
– Была бы без ноги, Надя. Это опасное производство, здесь нужно быть предельно внимательной.
***
В мойку мы спешили по девятой с половиной отметке, на которой располагались еще две дозировочных будки. Они были другими – со стеклами и с заплатками в виде забитых окон. Здесь пахло воздухом.
– Здесь совершенно другая дозировка? Да, Катя?
– Такая же! Просто все на одной отметке. Это открытый блок! И скорее всего, ты будешь работать именно на открытом блоке, если выйдешь сегодня! Выйдешь?
– Не знаю, Катя, возможно, что нет.
Катерина внимательно и долго на меня посмотрела.
– Чай принеси только, мне понравился!
***
– Ну как работка? – Антонина уже успела помыться, когда я только заходила в мойку.
– Да не особо, Тонь. Может, с непривычки, – я держалась за дверцу шкафчика и сдирала с себя вязаные лосины.
– Ниче, привыкнешь.
– Не знаю, вряд ли.
Все женские лица в мойке выдавали мнимое избавление – мимолетное избавление. Двенадцатичасовой вдох, в который нужно успеть выспаться и успеть пожить еще.
Самка кенгуру по собственному желанию никогда не вырвет свою сумку – сделать это может только кровавый случай – с кожей и вечным шрамом. Женские лица в мойке были абсолютно другими – не такими, как на пятиминутке. Они выглядели истерзанными. На них на всех висели сумки кенгуру.
***
Андрея я слушала, полулежа на диване, прикрывая глаза рукой лишь для того, чтобы подсматривать за его аргументами – смотреть на них широко у меня не было особого желания, да и возможности, – я находилась в полудремоте.
– Мозоли заживут. Руки привыкнут, Надя, – он бешено ходил по комнате, махая руками, как стервятник.
Я впервые обратила внимание на его голые руки – слишком длинные и костлявые для ястреба. Слишком слабые. В глобальной сети он называл себя Ястребом.
– Конечно, тяжело! Это же производственный цех, а производство чего-либо всегда требует физических полноценных затрат! – он захлебывался своей правотой и пивом.
– Налей мне немного пива, – мои руки до сих пор тряслись от непривычной физической нагрузки. Их как будто кто-то тянул, пытаясь вырвать. Образовавшиеся за ночь мозоли еще не лопнули. Я с трудом смогла удержать кружку.
– Тебе и в магазине сначала тяжело работалось! Тебе везде будет тяжело – это твое специфическое свойство характера! Привыкнешь! Конечно, решать-то тебе, но я на твоем месте хотя бы попробовал!
– Ты не на моем месте, Андрей! Выйди! Выйди, пожалуйста!
Это была мольба. Просьба. Приказ. Призыв.
Я не могу знать, как сложилась бы моя судьба, если бы Андрей в тот момент вышел из моей жизни, но он смог выйти только из комнаты.