Людмила Яковлева. Дом, который построил мой дед ч.3

Скорее по необходимости, чем по любви, в те же 22 года Степан женился. Нужна была помощница по дому, чтобы могла взять в свои руки все женские дела. А в свободное от них время, как подсказал сыну отец, сможет супружница управляться еще и в лавке. Чистоту блюсти, раскладкой товара заниматься, за покупателями приглядывать, чтобы те ненароком не стащили чего-нибудь без оплаты. И при этом грамотной хозяйка быть должна, чтобы журналы учета вести, за счетами, доходами-расходами строго следить. А вот красота для лавочницы совсем не обязательна. Лишь бы в меру умна была, прилежна да исполнительна. Такую невесту для сына отец сам и выбрал – Анфису, дочку пчеловода из соседнего села. Присмотрелся Степан к Фиске и перечить отцу не стал. Не красотка она, конечно, но и не страхолюдина. Нормальная деревенская девка. Пошел, даже как-то весело, с ней под венец. Отцу-то виднее. Он дурного не присоветует.
Бойко пошло у молодого лавочника собственное дело. Приобрел за недолгое время дом для себя и молодой жены, отделился от родителей. Тесно стало в одной лавке торговать – построил недалеко от нее новый магазин. Рядом – просторные склады с ларями и крепкими полками да вешалами. Магазин замыслил, в отличие от лавки, продуктовым, и не только хлебом единым собрался в нем торговать, но и мукой, солью, сахаром, мясом, маслом да крупами разными. Чтобы не приходилось землякам за продуктами ездить за тридевять земель.
Так и проходили, пролетали в заботах и трудах годы и годы. И все бы хорошо, только одно обстоятельство не давало удачливому купцу Степану Никитину покоя: не смогла родить ему жена ни одного ребятенка. Видно, и саму Анфису это тоже угнетало. Занемогла крепкая по молодости женщина. Сперва местный лекарь определил у нее нервную болезнь. К ней добавились боли в желудке, а после то на головную боль начала жаловаться Анфиса, то на сердечную. Так все время от чего-то да страдала. И в юности красотой бедняжка не блистала, а как за сорок ей перевалило, почти в старуху превратилась – тощую, беззубую, страшноватую. Едва выносил Степан присутствие супруги, но терпел до самой ее кончины. Ушла Анфиса из жизни в свои сорок лет тихо и буднично. Пролежала недели три в постели, совсем не поднимаясь. А в одно раннее утро заглянул в горницу болящей Степан и нашел ее уже скончавшейся. Кроме пустоты в сердце ничего не почувствовал...

Около полугода прожил Степан Иванович бобылем, ни на одну девку, бабу ли глаза не положил. А немало одиноких женщин в округе мечтали занять место покойной Анфисы. Но ни одна из них не затронула сердца купца, знающего себе цену. Теперь-то не покорная помощница в делах была ему нужна. Тосковала душа, казалось, загрубевшая с годами, по доселе неведомой девице-красавице – с глазами ясными и чистыми, с речами умными, с губами нежными... «Или упустил я свое счастье навсегда? – думал с горечью Степан. – Не поздновато ли спо­хватился, размечтался?»
В начале июня 1912 года отправился купец на трех подводах аж под Урал, за товарами для торговли. Прихватил с собой верного друга и помощника – приказчика Ивана Маслова. Да еще двух молодых парней-работников – крепких грузчиков и надежных защитников. Снабдил ребят охотничьими двустволками с запасом патронов. В общем, к долгому и опасному пути подготовились сибиряки основательно. И до назначенного места добрались без особых приключений.
Остановился Степан в добром гостином дворе у обрусевшего немца. Российские чиновники когда-то, при регистрации его на новом месте, переделали немецкие имя и отчество на наш манер. Вместо Теодора стал переселенец Петром, а отчество его – Дитрихович – переиначено было на более понятное: Дмитриевич. Заодно и фамилию немцу поменяли. Прежняя была такая, что ее ни за что не вымолвишь, а новая запоминалась легко и просто: Скоробогатов. И подошла эта фамилия человеку как нельзя лучше. Скоро пустил чужак цепкие корни на сибирской земле, дело свое умело наладил и уж если не шибко богатым, то вполне обеспеченным стал.
Разогрелись гость с хозяином за одним столом после немецкого шнапса. Расслабились, подобрели. Вспомнил Степан о друге своем и первом помощнике Иване Маслове. Попросил Петра Дмитрича позволить пригласить купеческого приказчика к столу. Хозяин без лишних слов уважил просьбу гостя. Хорошо скоротали втроем долгий летний вечер. Наговорили друг другу много разного, даже такого, о чем в другое время, скорее всего, и не заикнулись бы. Но особо запомнились Степану слова Петра Дмитрича о дочери своей единственной, то, как душевно отец о ней рассказывал. Даже имя ее необычное, но приятное слуху купец запомнил: Марта.
На другой день познакомил хозяин постоялого двора Степана Ивановича и с женой, и с дочерью. Глянул заезжий гость на барышню, и дух у него перехватило. В жизни не встречал он такой красавицы! А еще и скромна, и мила улыбкой застенчивой, взглядом блестящих глаз голубых. Да к тому же по неторопливой ее плавной речи, по словам грамотным понял Степан, что Марта образованна и хорошо воспитана. В общем, именно о такой девице и мечтал он все последнее время.
Когда обоз Степана с товаром уже готов был к отправке в обратный путь, собрал купец волю в кулак и пошел на поклон к Петру Дмитриевичу. Упал перед изумленным хозяином на колени, схватил его руку, поцеловал, а потом прохрипел осевшим от волнения голосом:
– Мил человек, Христом Богом тебя прошу, отдай в жены за меня дочь твою ненаглядную – Марточку! Чую, не будет мне жизни без нее. Окажи милость Божескую!
– Что ты говоришь, Степан Иванович? В здравом ли ты уме? Три дня всего дочерь мою видел и уже такие речи ведешь. Ты ее-то спросил, пойдет ли она за тебя? По возрасту ведь ты в отцы ей разве что годишься!
– Да я еще, я... – засуетился Степан.
– Сейчас, погоди, – остановил гостя хозяин. И, выглянув за дверь, крикнул: – Марта! Поди-ка сюда!
Вошла красавица, с любопытством глянула на отца, на взволнованного чем-то гостя.
– Вот что, дочь. Скажи, готова ли ты пойти за этого господина замуж? Говорит, не жить ему без тебя. Хотя для жениха не в том он, думается мне, возрасте. Сорок четвертый годок ему. Вот и ответь: готова ли пойти за него? – слегка усмехнулся отец, предвидя негодование девушки и решительный отказ.
А та обернулась к купцу: здоровый, сильный перед ней человек, лицо моложавое еще, хоть и напряженное. Зубы стиснул, смотрит на нее светлыми чистыми очами, а в них такая тоска, такая боль. Прижала барышня руки к груди, повернулась к отцу раскрасневшимся лицом и произнесла негромко:
– Готова, папенька.
– К чему готова? – спросил растерянно отец.
– Ну, ты же спросил, готова ли я пойти замуж за этого господина. Я и говорю: готова, папенька.
– Тьфу ты!– сплюнул по-русски на пол немец. – Сколько молодых парней ей в женихи набивались – не готова была. А тут... – Потом повернулся к Степану: – Так и будешь на карачках торчать? Воля ваша. Я дочери не указчик. По правде сказать, засиделась в девках. Двадцать третий год пошел. Но такого я от нее не ожидал. Она готова... А я что же? Иди, Степа, обнимемся, раз такое дело...
...И товар, закупленный для лавки, в Тайгу купец доставил, и невесту в дом свой привез. Вскоре в Божьей церкви Ильинской молодые наши обвенчались. Только священник, отец Николай, по своему хотенью имя Марты на Матрену заменил. Так и в свидетельстве о браке записали. Перечить отцу святому Степан не решился. Но после женушку любимую только Марточкой называл, не иначе. И уже через десять месяцев после свадьбы подарила она супругу милому сына – первенца Леонида.

Появление молодой красавицы жены всю жизнь Степана Ивановича изменило. Расправил купец поникшие было плечи, за работу ухватился пуще прежнего. Окреп, помолодел душой и телом. Заметно подобрел к соседям, к людям своим работным. Да еще стали одолевать Степана мысли о новом доме для своей любавушки. О достойном ее доме! С высокими потолками, большими светлыми окнами, просторной верандой, на которой было бы приятно посидеть летним вечером с добрыми друзьями или родственниками. Причем должен этот дом состоять из двух разделенных капитальной стеной половин. Одна – для него и Марточки, другая – для наследника или наследников, если не одного Бог даст. А главное, мечтал Степан Иванович построить новый дом целиком – от фундамента до мельчайших деталей отделки, из самой ценной в Сибири породы дерева – лиственницы.
Сдерживала претворение замысла купца в жизнь не только дороговизна этой древесины. По его подсчетам, наем рабочей силы при возведении такого дома раза в три, а то и в четыре превысит оплату обычного труда вальщиков деревьев, распиловщиков, плотников, отделочников, строящих из древесины других пород. Сам Степан не раз на деле испытывал немыслимую крепость лиственницы. Пока распилят здоровые мужики надвое бревно привычной ручной пилой, семь потов прольют. Обыкновенный гвоздь вбить в лиственничную доску не у каждого враз получится. Под ударами молотка и топора звенит порой, как металл, деревянная заготовка, пропитанная чудесной смолой, превращающей древесину в монолит...
Начать стройку быстрее купца заставило важное известие. Когда его первенцу пошел второй год, Марта сообщила, что беременна вторым ребенком. «Девочку хочу», – промолвила женщина, застенчиво потупившись. «А я бы и против второго сына не возражал!» – весело воскликнул Степан, обнимая и целуя женушку.
И незамедлительно приступил к заготовке, отбору и доставке материала для дома своей мечты. Так все рассчитал, чтобы заселение в новое жилище совпало с появлением на свет второго малыша. Сам с удвоенной энергией впрягся в работу и наемным работникам спуску не давал. Подгонял, если надо – подсказывал, помогал мужикам и парням не только словом, но и делом. Особо старательных хвалил принародно и денежной добавкой награждал. По завершении важных этапов работ накрывал во дворе большой стол с умеренной выпивкой и обильной закуской. За все это работный люд ценил и уважал своего нанимателя, выкладывался на стройке по полной.
Завершено возведение дома было к середине сентября 1914 года, по бумагам – двенадцатого числа. А через неделю, 19 сентября, громким плачем заявил о своем появлении на свет второй сын Степана – богатырь весом в четыре килограмма, с рыжеватой шапочкой курчавых волос. И спустя еще одну неделю наконец-то огласил мой будущий отец своим победным ревом новый гулкий лиственничный дом.
Степан Иванович подхватил сверток с новорожденным, поднял его над головой и, не скрывая счастливых слез, громко расхохотался, выкрикивая отрывисто:
– Ух, какой! Смотрите все! Мой, весь в батьку! Никитинская порода! У, какой тяжеленький, как медвежонок малой. Молодец! Быть сынку Мишкой, Михаилом Степанычем!

Заселить-то одну половину дома счастливые хозяева заселили, но еще долго купец самолично доводил новостройку «до ума». Навешивал снаружи на окна надежные ставни. Прилаживал к ним стальные полосы с мудреными тонкими болтами для закрывания ставен на ночь. Мало ли малолетних да и взрослых хулиганов, желающих с помощью увесистого камня проверить на прочность новенькие стекла – очень недешевые в те годы. Днем шпана остерегалась «шалить», а по ночам все смелые. И те, которые самые трусоватые, даже в первую очередь на пакости горазды...
Дом построил Степан Иванович пятистенком, то есть состоящим из двух половин. Наружные стены рубились из бревен, и та, по счету пятая, что надвое дом делила, тоже капитальной была, бревенчатой. С дальним прицелом хозяин соорудил дом. Занял с женой и новорожденным Мишуткой половину попросторнее, а в меньшую решил пока поселить соседскую девушку Клавдию, шестнадцати лет от роду, из многодетной бедняцкой семьи. Наняли ее супруги Никитины в няньки к старшему сынишке, тогда двухгодовалому Лене. Для этой парочки и жиль­е подготовили соответственно: нянюшке широкую деревянную кровать поставили, малышу – маленькую качалку-кроватку рядом приспособили.
Потом, как вырастут дети, рассуждал глава семьи, да надумает старший, Леонид, жениться, достанется ему старый дом его, Степана, родителей на Третьей улице, что рядом с их магазином. А в этой половине второй ребенок станет жить, кто бы ни родился – сын или дочка. Будет под боком у отца и матери опора и подмога, ежели понадобится им это когда-то. А дому этому, даст Бог, сто лет стоять, а может, и поболее.
Но счастье с любимой супругой продлилось для Степана недолго. Когда младшему сыну исполнилось два года, сразила Марту страшная, в те времена неизлечимая болезнь – скоротечная чахотка.
(Мама пояснила мне, что так называли в народе двустороннее воспаление легких. «А пенициллин тогда еще не изобрели, – с сожалением говорила она. – Столько людей из-за этого раньше времени ушли из жизни! Даже, говорят, сам хороший доктор и замечательный человек, писатель Антон Павлович Чехов молодым еще умер от этой же болезни. Не смогли его спасти». «Писатель? Умер? – дрожащим голосом произнесла я, тогда восьмилетняя. – Это неправильно!» «Кто-кто, а писатели, да еще и хорошие, не должны умирать! Я ведь тоже буду писателем, – мысленно напомнила я себе. – И что, я тоже... умру? Ни за что, никогда! Вот возьму и не умру! Назло всем врагам!»).

Похоронили Марту в марте 1917 года. Затих, осиротел любимый дом Степана Ивановича. Словно рухнул в какую-то бездну весь мир. Даже сыночки родные, любимые не радовали отца, а рвали его истерзанную душу своим плачем и вопросами. «Папа, где мама? Где наша мамочка?» – то и дело спрашивал, обливаясь слезами, четырехлетний Леня.
Пробедовал Степан с мальцами неделю-другую, и привел в дом местную же, с Забура, одинокую бабу Марию – не замужнюю, не рожавшую, тридцати пяти лет от роду. Здоровая, сильная, работящая, чистоплотная – такая ходила о ней молва. Не супругу выбирал наш купец, а только ради сынков принудил он себя пригласить в дом чужую женщину.
При старательной и умелой помощнице изменилась обстановка в доме купеческом. Цветы на окнах, что совсем захирели в последнее время, ожили, зазеленели, иные и зацвели. Все в доме заблестело от чистоты, запахло в нем борщом и сдобными пирогами. А еще, это самое главное, оба мальчика, Леня и Мишутка, перестали при появлении отца забиваться куда-нибудь в угол и по-щенячьи скулить, доводя этим Степана до белого каленья. Стали сыновья заметно спокойнее и уже не со страхом, а с любопытством, что ли, с ожиданьем чего-то хорошего поглядывали на него. И Степан, наконец, в каком-то новом для себя душевном порыве, шагнул к мальчонкам, обнял обоих сразу, прижал к груди... Ткнулся лицом в головенки и вдруг, сам того не ожидая, заплакал. Потекли по его лицу давно застоявшиеся, горючие слезы.
– Папочка, ты что? Не надо... Мы же с Мишей с тобой. Мы уже не плачем! – затараторил Леня. И тут же захлюпал носом Мишка.
– Ну, все, все! – встряхнул слегка сыновей отец. – Все. Никто больше не плачет. Договорились?
И мальчишки молча закивали в знак согласия.
Наутро, когда Мария пришла на работу, Степан Иванович, хмуро сдвинув брови, сказал ей глуховатым голосом:
– Если ты не против, давай перебирайся ко мне со всеми манатками из своей развалюхи. Чего каждый день таскаться туда-сюда... Чего молчишь? Согласна? Нет?
– И кем я тут при тебе буду? – смело спросила Мария, глядя прямо в глаза хозяина дома.
– А чего ты хочешь? – неласково спросил Степан. – Хозяйкой стать? Милости просим. Мне уже все едино. Марту мою мне никто никогда не заменит. А детям моим достойный догляд нужон. По закону расписаться желаешь? С этим обожду пока. Присмотрюсь к тебе повнимательней, чтобы оплошки не вышло. А там поглядим, как сложится.

А вскоре обрушилась нежданно-негаданно на страну большая беда – революция какая-то. Разнесся по осени слух, что с Питера вся неразбериха началась. Чего им там не хватало? Жили себе и жили люди нормально. Кто не ленился, не пил, не гулял, работал по мере сил, тот и не бедствовал. А лодырей и охотников до чужого добра на Руси всегда хватало. Теперь их большевиками прозвали. Неужто их больше, чем нормальных, порядочных людей? Мысли такие нарушали покой купца, спать по ночам не давали.
«Ладно я, считай, уже старик. Пожил на свете, повидал многое, – думал этот сильный человек. – И меду попил, и горького нахлебался, все испытал, все перенес... А что с детенками моими будет, ежели власть эти антихристы захватят? Неужели Руси не станет? Один хаос и «конец света», которым извечно сильные слабых пугали? Мне вот, к примеру, за какие грехи такое? За что наказание такое всем людям, которые жили мирно, пить-есть ни у кого не просили, все нужное трудом честным добывали? По привычной поговорке жили: «Как потопаешь, так и полопаешь».
Но кому-то такая участь не по нраву пришлась, таким, кто много «топать» не хотел. А «лопать» пожирнее да послаще им хотелось. Вот и пришли они однажды, это уже в девятнадцатом году было, в дом купца Степана Ивановича. Описали все его имущество, ничего не упустили: магазин, лавку, склады с товарами, конюшню с парой гнедых, двух коров-кормилиц и бычка-трехлетку, поросят и даже кур. Сперва и домишко, что по соседству с новым домом стоял (проживал в нем приказчик Иван Маслов) тоже в список изъятия внесли. Однако, подумав, вычеркнули: неказистым, незавидным выглядел «пожилой» флигелек. Да и обитатель его под «уплотнение» не подпадал. Повезло мужику, пусть себе живет, радуется этой развалюхе.
А Степану Ивановичу предписание на бумаге с печатью вручили – с требованием через три дня покинуть жилье. Крепко задумался бывший купец, а ныне – кулак Степан Никитин. Под вечер уединился в своей любимой комнатке-боковушке на одно окно, запер на защелку дверь, наказав Марье, чтобы не беспокоил его никто. Засел за стол. Лист чистой бумаги перед собой положил, ручку с чернильницей приготовил, что-то писать начал. Спустя какое-то время зашел в горницу, отворил шкаф, звякнул стеклом. Мария подняла голову с подушки, глянула на Степана вопрошающе.
– Спи, спи, – сказал он ей, доставая бутылку и стакан. Пошел к двери, но остановился на полпути. Обернулся к женщине, закрывшей было глаза, проговорил: – Там, на столе, я бумагу написал, не трогай ее, не затеряй. Это шибко нужная и важная для тебя бумага. Если придут люди, будут спрашивать меня, эту записку им отдашь. Не забудь.
– Степан Иванович, про что ты говоришь? Ничего не пойму. О чем ты? Какие люди? Куда ты на ночь глядя собрался идти? Или молодицу взамен мне нашел? Так бы и сказал. Не такая женщина, как я, тебе нужна. Я всегда знала, думала про такое.
– Кончай глупости городить. Спи, сказал!
Говорят: утро вечера мудренее. Но такой мудрости, какая поутру обрушилась на несчастную Марию, не знать бы ей вовек. И врагу такого не пожелаешь. Однако от назначенного судьбой не убежишь. Понимала Мария Архиповна, что нечего ей ждать счастья в замужестве с таким мужчиной, каким был Степан Никитин. Но надеялась все-таки в глубине души, что с годами, может быть, «стерпится и слюбится». Не случилось.
Ранним утром, не найдя кормильца своего в доме, обнаружила его Мария Архиповна, когда вышла во двор. Осмотрев стайки и конюшню, заглянула в складское помещение. Там, недалеко от двери, висел ее любимый мужчина с веревочной петлей на шее, немного не касаясь ногами пола. Рядом валялась низкая табуретка, сработанная когда-то молодыми еще руками самого купца.
Охнув, кинулась Мария к Степану, упала на колени, обхватила его холодные, уже затвердевшие ноги и рухнула в беспамятстве рядом с табуреткой...
Пришли потом к ней люди, о которых Степан говорил. Опросили ее (или допросили), затем во флигеле приказчика Ивана Маслова навестили. Долго писали, заставляли что-то подписывать. Отдала им Мария Архиповна записку, написанную Степаном Ивановичем. Читала ее вслух женщина, а мужчины, их двое было, молча слушали. И Мария вместе с ними слушала слезное прошение покойного к представителям новой власти.
Умолял «товарищей» Степан не сдавать его сыночков в приют, а доверить воспитание малолетних братьев вдове невенчанной – Марии Архиповне. И при этом не забирать у сирот их отчий дом, который возвел родитель своими руками именно для своих сыновей. Попросил назначить мачеху опекуншей мальцов и разъяснить ей одно условие. В доме этом, если решит власть по совести, мачеха Мария может оставаться пожизненно, но при этом должна будет заботиться о мальчонках-сиротах, как о собственных детях.

Удивительным и невероятным представляется мне, что тайгинские начальники того грозного времени (если верить разным свидетельствам о бесчинствах большевиков) учли пожелания отца малышей. Вынесли действительно такое решение: назначить Марию опекуншей пасынков и исключить из «акта изъятия» купеческого добра этот новый дом. По достижении детьми совершеннолетия и после считать именно их полноправными собственниками жилья.
При этом посоветовали Марии срочно обзавес­тись законным мужем, так как отдавать детей в неполную семью, считали представители власти, нежелательно. Мария Архиповна, закаленная разными невзгодами, обладающая сильным характером (да и физической силой немалой), после недолгого раздумья решительным шагом направилась к флигелю, в котором все так же в одиночестве проживал Иван Маслов. Без лишних церемоний взяла его Марья в оборот и повела в загс заключать фиктивный, как говорят нынче, брак.
...Потеряв работу у купца, бывший приказчик Степана Ивановича пообивал пороги нескольких ведомств. И, наконец, принял предложение, которое ему сделали в паровозном депо. Там не имеющему специального образования, но, судя по отзывам о нем, деятельному, мастеровитому человеку решили доверить должность машиниста... Маслов от неожиданности вздрогнул и на мгновение даже зажмурился. Он с детства завидовал машинистам и мечтал водить поезда.
– Но я ведь не обучен! – пролепетал Иван. – Водить поезда – не барану чихнуть...
– Какие поезда? – рассмеялся начальник кадров. – Ты же не дослушал меня. Будешь машинистом водонапорной башни. Она, слава Богу, у нас никуда не ездит. Придешь, покажут тебе башню изнутри, трубы, вентили, краны... Что там еще. Инструктаж прослушаешь. Грамоте ведь обучен? Читать, писать умеешь?
– Четыре группы образования имею, – с достоинством произнес мой «двоюродный» дед. – Я, между прочим, без газет и литературных книг ни дня не живу.
– Вот и славно, – посерьезнел кадровик.
Забегая вперед, скажу: Иван Никитич проработал на одной из трех тайгинских водонапорных башен 36 лет, до самой своей смерти. В 1924 году он вступил в ряды Коммунистической партии. Очень любил Владимира Ильича Ленина. Потом – дорогого Иосифа Виссарионовича. А Никите Хрущеву долго не мог простить обид, нанесенных им покойному вождю – великому Сталину.
А тогда, в 1919 году, Мария сгребла Ивана Маслова в охапку и потащила в загс оформлять брак «по любви и обоюдному согласию». Жених был моложе невесты на пять лет (и на пять сантиметров ниже ее ростом). Но любви, как известно, «все возрасты покорны». Со временем Иван да Марья очень хорошо поладили друг с дружкой. И брак, поначалу фиктивный, принес свои плоды. Благодаря ему лист­венничный дом перешел по закону к сыновьям Степана. А еще в этом браке Мария почти в сорок лет родила единственное свое дитя – дочку Валентину.
Брак супругов Масловых продлился 34 года, с 1919-го по 1953-й, когда Марии Архиповне исполнилось 67 лет. Ничем серьезным в жизни она не болела. А скончалась скоропостижно от инсульта, когда услышала по радио сообщение о смерти Сталина. Странно это. Ведь она ненавидела «отца народов», проклинала его за потерю самого дорогого для нее человека – Степана Ивановича. Может быть, от большой радости этот инсульт с бабой Марией случился?
А вот дед Иван Никитич пережил смерть Сталина спокойно. Хотя в молодые годы любил его безмерно. И ведь не сразу начали открыто писать в газетах страшное об Иосифе Сталине, а только после хрущевских разоблачений. О «культе личности» вождя, о зверских пытках политзаключенных в застенках ГУЛАГа, о массовых расстрелах по его указке честных, ни в чем не повинных людей. В общем, окончательно перевоспитала пресса нашего русского Ивана. Но охладел он к «отцу народов» еще раньше.

Мы с братом Женей любили дедушку Маслова сильнее, чем мачеху нашего отца Михаила Степановича. Если честно, бабу Марию я вообще не любила, как и своего папу, который выжил на войне, но к нам не вернулся. И наш несчастный дед Степан рано радовался, когда построил для сыновей дом «на века». Тихий, добрый, похожий на свою маму Марту, одаренный баянист и красивый юноша Леня погиб совсем молодым, в 20 лет. Зарезал его ножом в пьяном угаре сосед по Забуру по фамилии Насонов.
Тогда восемнадцатилетний Михаил, обезумев от горя и выпив полный стакан самогона, кинулся на поиски убийцы. Ломился в дверь его дома, колотил по ней руками и ногами. Не дождавшись ответа, разбил стекла в двух окнах, выходящих на улицу, хотел разбить и последнее третье. Но его скрутили прибежавшие на шум мужики – соседи Насонова, и уволокли в милицию. К тому времени там, в соседней темнушке с зарешеченным оконцем, храпел на лавке уже задержанный пьяный убийца Леонида.
Осудили Насонова на восемь лет. Но отсидел он только два из них. А потом убили его сокамерники. Говорили, что был он зарезан ножом или «заточкой» по причине «плохого, неуживчивого характера». И папа мой был тут ни при чем. Ему, к слову, за угрозу убийством в день гибели брата вынесли совсем мягкий «приговор»: обязали за свой счет застеклить выбитые окна в насоновском доме. И все. Но деньги на стекло пришлось Мише просить в долг у соседей и приятелей. Мачеха Марья Архиповна не дала ему ни гроша.
Прожил Михаил в отцовском лиственничном доме до двадцати четырех лет. Женился на моей будущей маме, стал отцом Жени, потом и моим. Был призван в армию, направлен на учебу в артиллерийское училище. Выпустился в звании младшего лейтенанта. И его, отца двоих детей, даже без предоставления хотя бы краткосрочного отпуска сразу отправили на фронт, в самое пекло войны.
Было у нашего папы много боевых наград – и медалей, и орденов. Трижды он был ранен. Последнее ранение оказалось очень тяжелым. Случилось это уже в конце войны. Самолетом из Пруссии едва живого отца доставили в московский военный госпиталь. Там ему провели две сложнейшие операции – удаляли мелкие осколки, поранившие шею, и один крупнее, засевший в позвоночнике.
И в то же самое время наш папа стал отцом треть­его ребенка. В Москве у него от «фронтовой» жены – коренной москвички Наташи, санитарки госпиталя – родилась еще одна дочка. Назвали ее Таней. А наш папа тоже стал москвичом.
В Тайгу он приехал только однажды, поздней осенью сорок шестого года. Провел в родительском доме в компании с супругами Масловыми всего одну неделю. Приезжал на малую родину с единст­венной целью – оформить развод с нашей мамой. Заглянул на полчаса и в наш дом на улице Озерной. Я разглядывала отца молча, с явной неприязнью. Как мама могла полюбить такого противного, рыжего, с волосатыми руками и рыжими же веснушками на них? Он шагнул из прихожей в комнату, увидел меня, семилетнюю девочку, подхватил под мышки своими сильными лапами и, оторвав от пола, поднял над головой. Я возмущенно засопела и что было сил саданула его коленкой в грудь, куда уж получилось. Отец охнул и быстро опустил меня на пол. У него сильно покраснели лицо и шея.
– Дикарка какая-то! – громко произнес он. И, повернувшись к маме, спросил напряженным голосом: – Ты кого воспитала?! Сын, слава Богу, кажется, не такой. Так ты и его испортишь. А знаешь что? Заберу я, наверно, Женьку с собой в Москву. Хоть он пусть нормальным человеком вырастет. Поедешь, сын? Москва – это тебе не Тайга. Это не город, а мечта. Школу в столице закончишь, потом институт, человеком будешь... – Только тут он глянул на свою Наташу, споткнулся на слове. И добавил уже совсем другим, жестким голосом: – Но у меня в доме будет воинская дисциплина. Там ты у меня по одной плашке пройдешь, на другую – не глянешь!
Женя все время, пока отец говорил, слушал его молча. Я смотрела на брата и не могла понять: почему он молчит? Неужели и он хочет бросить нас с мамой и жить с этими – с Рыжим, Наташей и ее дочкой?! Но в тот же миг брат выскочил из-за стола, кинулся к маме, обхватил ее руками и закричал пронзительным голосом:
– Мамочка, не отдавай меня им! Я прошу тебя, мамочка! Не отдавай!
– Да ты что, сыночек?! – воскликнула мама. – Ты что? Никогда, ни за что, никому в жизни я вас не отдам... Успокойся, родной, они уже уходят.
Отец большими шагами двинулся к двери. Наташа, придерживая увеличенный живот, засеменила за ним. У порога она задержалась, сунула руку в свою облезлую лаковую сумочку, вынула из нее голубую тонкую пачку печенья, оглянулась по сторонам: куда ее положить? К столу подойти не решилась, наклонилась, положила пачечку на пол, сказала, ни к кому конкретно не обращаясь: «Это детям. Поделите поровну...» – и упорхнула.
– Бедный Михаил! – промолвила мама грустно. Но от этих слов мне стало жалко ее саму.
«Как хорошо, – подумала я об отце, – что он укатит в свою Москву с этой чертовой Наташей и ее противной, без конца орущей белобрысой дочкой... И папочка противный. О чем только мама думала, когда выходила за такого замуж? О будущих детях не подумала, которые родятся и будут похожими на отца, и будут так же переживать, как я, глядя на себя в зеркало? У меня ведь в него на лице эти гадкие веснушки. А у него на лице их теперь нет, но все руки до плеч ими усыпаны. И на плечах, как говорила бабушка Мария, и даже на спине они тоже имеются. Бр-р-р!»
Спустя какое-то время пришло нам письмо от Наташи с радостным сообщением: у нас с Женей в Москве родился еще и братик – Геночка. Его родители решили, что он стопроцентная копия Жени. «Ну щас, обрадовались! – молча возмутилась я. – Не может быть никакой копии у моего любимого брата!»
Помню, как бабушка Мария Архиповна в моем присутствии со злостью сказала тогда маме:
– Эта холера Наташка специально мальчонку родила, чтобы тебе на Женю и Люду меньше алиментов с Михаила высчитывали. Теперь будет половина денег уходить на тех двоих. Опять тебя обобрали!
Мама нетерпеливо резко махнула рукой. Баба Маня смолкла и засобиралась уходить.