В раннем детстве мы с Женей нередко наведывались в дедушкин дом. Хотя дорога туда, особенно мне, трех-четырехлетней, давалась очень нелегко. Дело в том, что мама весь день, с раннего утра до позднего вечера, пропадала на своей работе в паровозном депо. И чаще всего мы покорно ждали ее возвращения. Но иногда становилось нам совсем невмоготу от тоски и голода. У обоих противно урчало в животах, у меня начинала кружиться голова, и хотелось завыть в голос. Я крепилась, как могла, только молча начинала лить слезы. Тогда брат с суровым выражением лица выводил меня из дома на крыльцо. Там он, уже большой, семилетний, закрывал ключом тяжелый железный замок на двери. Прятал ключ, как научила его мама, под веник, прислоненный к стене. И, взяв меня за руку, вел к Масловым.
Долго плелись мы по покатой, с затяжным подъемом дороге. С нетерпением поглядывали на край неба впереди, ждали, когда покажется на его фоне верхушка высоченной ели, которую дедушка Степан, как говорила мама, посадил возле своего будущего дома малюсеньким саженцем. Тогда только начиналось строительство, и дедушка огородил эту елочку крепкими, вбитыми в землю приметными столбиками, чтобы кто-нибудь случайно не затоптал, не загубил саженец. А теперь превратился он в могучее дерево с густой вечнозеленой кроной – от земли до самого неба. «Это памятник вашему дедушке Степану», – говорила нам мама о красавице ели. И мы с Женей снова и снова с почтением разглядывали удивительное дерево.
Когда добирались мы, наконец, до долгожданного порога и случалось, что бабы Мани не было дома, я радовалась. Но не замечала, чтобы и брат разделял эту радость со мной. Он относился к бабе Мане хорошо. А я видела, как всегда искренне радовалась Марья Архиповна приходу Жени. Обнимала, трепала ласково его «золотые» волосы на макушке. Со мной она редко заговаривала и ни разу не приласкала. «Ну и не надо, – думала я (все-таки с обидой). – Как-нибудь обойдусь. Меня мама любит. Мне этого хватит». Но кормила нас Марья Архиповна всегда одинаково. А если ее не оказывалось дома, дедушка старался еще лучше угостить нас чем-нибудь вкусным, что было в доме. Помню, как один раз он украдкой достал два ржаных пряника с розовой глазурью из потайной бабушкиной «заначки», как выразился сам дед. И приказал нам: «Давайте, быстро съедайте или прячьте по карманам, если они есть». – «У меня есть», – сказал Женя и с трудом затолкал в узкие кармашки штанишек редкое для нас лакомство. Я поняла: дома брат будет делить два пряника на троих, чтобы маме тоже досталось. Молодец Женя!
«Наш» дом казался мне самым лучшим по сравнению с другими. Нравились его большие окна, голубые наличники на них и белые ставни. Железная крыша, окрашенная в красновато-коричневый цвет, тоже очень нравилась, как и просторная крытая веранда с двумя крылечками – каждое у своей половины дома. Очень нравился мне ухоженный бабушкин огород, на котором росло все, что знала я из овощей. Это в первую очередь картошка и капуста. А еще – помидоры, огурцы, крупнющая морковка с ярко-зелеными «косами», свекла, репа, брюква. Огромный, сочный и вкусный, хоть и с легкой горчинкой турнепс – знаменитый своей урожайностью овощ военной поры. И, конечно, зеленый горошек – настоящее лакомство для детей.
Да, на бабушкином огороде так много было всего соблазнительного, но это не значит, что нам оттуда перепадало что-то в избытке. Очень редко баба Маня выдергивала для нас с Женей морковку, мыла ее, чистила ножом и разрезала вдоль на две половинки. Чаще угощала длинными раздутыми стручками сладкого гороха. И вот что еще странно: на нашем огороде возле дома все овощи были почему-то мельче и не такие вкусные. Как-то я вслух сказала об этом при маме. Та слегка нахмурилась и с горечью вымолвила:
– Бабушка Маслова не стоит по двенадцать часов в день за токарным станком, как ваша мама. У нее есть время для ухода за грядками.
Я пожалела, что нечаянно расстроила своими рассуждениями бедную мамочку. А брат Женя легонько ткнул меня в бок и прошептал мне на ухо: «Не в том дело, что времени у бабы Мани много. Ты вот не знаешь, а я слышал, как тетки бабушку нашу ведьмой называли. Сидят как-то на лавочке у Васюковых, сплетничают и говорят: «Маслиха – ведьма. У нее и корова больше наших молока дает, и куры яйца крупнее несут, часто даже по два желтка в яйце. У кого-то такое случалось? Ни разу. Вот так. И в огороде у нее все цветет и пышет. Она только выйдет в огород, дунет, плюнет – и пожалуйста!»
«Пра-а-вда?» – округлив глаза, спрашиваю я брата. «Правда-правда», – заверяет меня Женя. «Ну, все! – решаю я про себя. – Пойду одна в огород и все грядки заплюю. Посмотрим, поможет это или нет».
...Когда после долгой разлуки с родным городом я вернулась в Тайгу, первым делом решила проведать милый сердцу «дедушкин» дом. И испытала настоящее потрясение, не увидев рядом с ним заветного дерева. Упавшим голосом спросила про ель у встреченной возле соседнего дома незнакомой старушки.
– Ой, и не говори, милая! – сказала она со скорбным выражением лица. – Все мы, всей улицей вспоминаем и жалеем нашу елочку. Ее ведь первый настоящий хозяин, был такой купец в Тайге, Степан Никитин, самолично вот такусенькой, – бабуля подняла указательный палец, – еще при царе посадил, когда этот дом начинал строить. Она же, елка эта, как талисман нашей улицы была. Ее, можно сказать, святыней считали... А потом какой-то из новых хозяев дома свалил сердешную бензопилой. Дров ему заготовленных, видите ли, до весны дотянуть не хватило. Я бы такого дурака собственными руками... Ох, прости меня, Господи! – и старушка истово перекрестилась...
Тоска поселилась в моем сердце после этого разговора. И сколько бы раз ни оказывалась я потом у лиственничного дома, начинала бередить душу грусть-тоска о великолепной дедовой ели...
В 1959-м на зимних каникулах мы с Женей снова приехали из Томска в Тайгу. Остановились на три или четыре дня у троюродной маминой сестры, нашей дорогой тети Дуси. Вот уж с кем была у нас настоящая, искренняя и обоюдная любовь! Была она к тому же моей крестной матерью.
Перед отъездом, конечно, надо было навестить дедушку Ивана Никитича и его новую бабушку, с которой познакомились в прошлом году. Да и любимого лиственничного дома я уже целый год не видела. Ему, кстати, исполнилось тогда 45 лет. «Ничего себе, – подумала я, – он ровесник моим родителям, а выглядит так, будто его совсем недавно построили. Стены у него, конечно, потемнели, но все равно светлее, чем у тех домов, которые простояли всего лет пятнадцать, двадцать. Может быть, потому, что дедушка Степан был очень хорошим человеком. Так всегда говорит о нем Иван Никитич.
Заходим с Женей в дом. Деда Ваня встречает нас радостно:
– Ах ты ж, Боже мой! Внучатки дорогие мои! Как я рад, Господи! Часто вспоминаю вас, а видимся – хорошо, если раз в год. Ну дак не до поездок частых вам, понимаю...
Наш Никитич откладывает в сторону газету, снимает очки с толстыми стеклами с большого, не по росту, носа. Над носом его многие потешались – и за глаза, и в глаза. А мне всегда было жалко дедушку в таких случаях. «Дураки! – думала я о шутниках. – Он же не виноват, если родился с таким носом. У меня вот – веснушки...»
– Дуня! – громко зовет дедушка свою бабушку. – Иди сюда, приехали мои дорогие внуки – Людочка, Женя. Какие красавцы, а! Ты только посмотри! На меня похожи. Правда, нет? – и весело смеется своей шутке.
В дверях появляется баба Дуня – маленькая, опрятная, в цветастом фартучке и белом в черных горошинках платочке. Для своего милого Вани так наряжается, не иначе. Сначала подошла к Евгению, приобняла его, немного смущенного, ласково похлопала по спине, заглянула в глаза, сказала:
– Красавец, антилигент. Но на Мишу не шибко похож.
– Похож, похож, – говорит наперекор ей дедушка.
– Ну и ладно, – соглашается старушка и направляется ко мне. Обнимает, целует в щеку. И, прикрыв глаза, чмокает губами: – Ой, сладкая какая!
Потом поворачивается к деду:
– Иван Никитич, ты сам с подпола банку с огурчиками достанешь, али мне лезть? И варенья полевой клубники надо к чаю достать.
– Знамо дело, сам, – отвечает дед. – А то шмякнешься с лесенки и рассыпешься в песок. Не молоденька ведь. На год старше меня, – объясняет с огорчением мне и Жене.
– Старше?! – возмущенно кричит тонким голосом баба Дуня. – Какой такой год?! – и оборачивается ко мне: – Вот старый брехун! На шесть годов я моложе его. Ну и что? Не стыдно врать-то?
Дед довольно улыбается. Разыграл перед внуками спектакль. Открывает люк подполья. Я заглядываю в него, стою-то рядом. Там такой же порядок, какой был при бабе Марии. На полках вдоль стены стоят банки рядочками, одна к одной, с разными заготовками. Слева вроде тот же старый ларь, заполненный отборной картошкой. Справа – ящик с семенной, помельче. Как и раньше было. Я втягиваю носом воздух и задерживаю дыхание. Из подполья слабее, чем в прежние времена, но ощутимо пахнет смолой.
– Что? – спрашивает дедушка, подавая мне банки с припасами. – Чего зажмурилась?
– Смолой пахнет до сих пор, – отвечаю с удивлением.
– Это на веки вечные, – произносит Никитич с каким-то благоговением. – Лиственница – благороднейшее дерево.
В ноябре 2023 года из любви к истории и своим «истокам» взялась я за описание нахлынувших воспоминаний, связанных со столетним юбилеем дорогого для меня дома. С новой силой, с новыми красками возник в моем воображении образ родного деда – Степана Ивановича. И чувство гордости за него стало острее, и чувство сострадания к этому неординарному человеку. Воспитал себя сам, вырос сильным, умным, закаленным многими жизненными испытаниями. И ремеслами разными овладел, и в торговом деле преуспел. И достойно, стойко переносил личную свою трагедию. Ведь не оставил первую законную жену Анфису, несмотря на ее болезненность и невозможность родить детей.
А потом все, казалось, наладилось, счастье привалило в лице любимой, как дар небес, Марточки, и деток долгожданных Господь послал. Ожил человек, будто крылья за спиной расправил. Вот для кого жил не зря на земле. Есть теперь сыновья, наследники!
Но разом все светлое, что было, рухнуло – в какую-то темную бездну. Оголтелые безбожники дорвались до власти, обезумевшие от вседозволенности, от пьянящего вида чьей-то безвинно пролитой крови, от алчности, с призывами: «Грабь награбленное!». Все важнейшие, самые необходимые для жизни понятия – честь, милосердие к людям, порядочность – оказались растоптаны, вытравлены, выжжены. И надолго поселился в каждом уцелевшем в той мясорубке революции и последующих лет «красного террора» необоримый страх...
Этот страх перед представителями даже мало-мальской власти вызывал у всякого гражданина Сталинского периода – например, при встрече с участковым милиционером – напряжение в области груди и сбой дыхания...
На всю жизнь запомнился мне случай из детства, когда наша семья в течение четырех лет жила на Колыме. Мне было одиннадцать. Пошла я по осени в четвертый класс. Выдали нам новые учебники. Вернулась я из школы домой и первым делом принялась их разглядывать. С математикой быстро управилась, там смотреть было нечего. Литературу – самое интересное – на потом отложила. А вот учебник по истории полистала. Здесь и картинки даже есть: татаро-монголы на конях скачут в боевых одеждах; русские воины с дубинками и щитами во всю грудь бегут куда-то по полю; государи, бояре-дворяне и прочие восседают на тронах и креслах, золотом расшитых. Все интересно. Но самый лучший рисунок в учебнике истории – портрет Иосифа Виссарионовича Сталина во всю первую, после обложки, страницу. Какой красивый, как я его люблю! Жаль только – не цветной портрет, черно-белый. «Сейчас это поправим!» – решаю я. Вооружилась набором цветных карандашей и принялась «живописать». За дверью послышались шаги. Первым в комнату, где я сидела за столом, вошел отчим Андрей Венедиктович. Вытянул шею, уперся взглядом в мою «Историю» и вдруг заорал прямо над моим ухом:
– Мать, иди сюда, скорей!
Я не поняла, в чем дело, чего Пром орет-то?
– Что случилось? – спросила встревоженно мама, войдя в комнату.
– Посмотри, что натворила твоя умница. Сталина изувечила! Ее за это из школы вышибут, и нам не отвертеться, если детки такие придурки!
Мама подошла к столу. Я с надеждой на помилование посмотрела на нее и несмело произнесла:
– Ну, посмотри, красиво же, мама.
– Зачем ты учебник новый испортила? – с укоризной сказала мама. – Только выдали тебе. Это же не книжка-раскраска. Вообще нельзя ничего писать или рисовать в учебниках. А ты еще самого Сталина размалевала, как матрешку какую-нибудь. Не знаю даже, что теперь делать. И не сотрешь ведь резинкой. Ты еще карандаши-то, поди, слюнила?
«Слюнила, конечно, – проворчала я про себя. – Чтобы красивее получилось. Что, плохо, что ли, смотрится? Глаза у товарища Сталина вон какие синие, губы малиновые, щеки розовые, как яблочки. И костюм, или как там его мама называла, френч, что ли? Так вот, этот пиджак теперь ярко-голубой. Что им надо еще?»
– Чего молчишь? – уже потише прошипел надо мной Пром. – Поняла, что натворила, или нет? Не доходит до тебя, что за такие штучки мы с твоей мамочкой можем в тюрягу загреметь?! – в конце не выдержал и опять закричал отчим.
От противного надрывного голоса, от назиданий этих меня уже начало трясти. И я тоже заорала ему в лицо:
– Чего ты испугался?! Дальше Колымы тебя ведь не сошлют!
– Люда! – крикнула строго мама. – Прекрати немедленно! Как ты со взрослым человеком разговариваешь? Не стыдно тебе? Андрей столько для нас делает, а ты... – и обернулась к своему мужу со словами: – Андрюша, а может быть, заклеить вообще эту страницу наглухо, никто и не заметит ничего. Да и кто будет смотреть, кроме нас?
– Э-э-э! – произнес как-то презрительно отчим. – Смотреть за всеми тут найдется кому. Вдруг организуют проверку учебников в школе с целью посмотреть, нет ли каких пометок, слов запрещенных на полях листов или еще чего-то... И тут – нате вам! – карикатура на товарища Сталина...
– А мы проще поступим! – сказала решительно мама.
Она взяла мой новенький учебник, раскрыла на первой странице, с вождем, захватила ее цепкими пальцами, «под корень», и аккуратно вырвала. Даже следа от листа не осталось.
– Еще не лучше! – опять повысил голос Пром. – Раскроют те же проверяющие учебник, как и положено, с первой страницы. А там – опа! – нет портрета вождя. Определят, быстро определят, не сомневайтесь, что выдрали снимок товарища Сталина, перед этим еще, как пить дать, наглумившись над ним!
Пром схватил мою новенькую, не прочитанную еще «Историю», побежал с ней на кухню, и мы с мамой услышали, как громко брякнула чугунная дверца печи.
Я бросилась на этот звук. Поняла, что моему новому учебнику пришел конец. Он уже корчился на раскаленных углях в топке печи.
– Че, совсем уже?! – крикнула я отчиму, обливаясь слезами.
Он, ни слова не говоря, направился в прихожку, напялил фуфайку, кепку и, хлопнув дверью, выскочил из квартиры.
Мы с мамой вышли из дома посмотреть, куда подался наш кормилец. Нигде его не было видно.
– Ну, все, – сказала мама. – Сдаваться пошел, не иначе.
Уловив насмешливые нотки в ее голосе, я маме подыграла:
– Чтобы меньше дали ему, да?
Мы обе тихонько рассмеялись и вернулись в дом.
Пром отсутствовал почти час. Пришел заметно успокоенным, скинул телогрейку, вошел в комнату и положил передо мной на стол точно такой же учебник истории, но с заметной потертостью на нижнем уголке обложки.
– Полпоселка обежал, пока нашел, – сказал он маме. – Вспомнил, что у Николая Нечаева девчонка в прошлом году вроде в четвертый класс ходила. И точно, не ошибся...
После этого склонился надо мной:
– Ну, давай, садись, где твои карандаши? Разрисовывай по новой товарища Сталина. Опыт у тебя уже есть. Еще посмотри внутри учебника. Петр Первый там должен быть. Хвост ему пририсуй, рога и копыта.
И этот, несчастный, туда же. Думает, что смешно шутит. Но что-то не смешно получается. Я даже спасибо ему не сказала. Мама за меня это сделала.
Повзрослев, я поняла: вот так боялась вся Страна Советов своего кумира, великого и ужасного Товарища Сталина... А, оказывается, неказистым он был при жизни, как после его кончины выяснилось. С лицом корявым, попорченным оспой, и ростом от горшка два вершка, точнее – полтора метра с кепкой... Вот так, значит, я о любимом некогда вожде? Ну, теперь-то чего ж, теперь-то мы все смелые...
К чему я это все – о трусости и смелости? Да просто задумалась сейчас на тему горбачевской «перестройки», о том, как по-разному относятся к ней мои соотечественники. Немало тех, кто «за», но больше, наверное, тех, кто «против». Я точно к разряду вторых отношусь. И все же, рассуждая о пресловутой свободе слова, которую якобы и внесла перестройка в нашу жизнь, теперь, на склоне лет, вдруг соглашаюсь: да, безо всякого «якобы» – внесла! Без этого явления не написать бы мне многого из того, что уже давно написано, и того, что пишется теперь, даже эта история о дедушкином доме.
В последнее время я все чаще вспоминаю годы, проведенные на Колыме. Удивляюсь тому, как сразу, в свои десять лет, остро и безошибочно почувствовала «тюремную» атмосферу, царящую и среди несчастных «расконвоированных». Одинокие приятели Прома часто собирались в нашем доме по праздникам. Думаю, просто тянуло на огонек, к теплу семейного очага этих истосковавшихся по своим семьям несчастных мужчин...
В ту пору на Колыме действовал «сухой закон». В торговых точках напрочь отсутствовали и крепкие напитки, и вино. Только раз в месяц получали работающие граждане мужского пола талоны на приобретение ста граммов чистого спирта. Такую же норму выдавали трудовому народу, включая и женщин, по большим праздникам. Неписаным правилом считалось у всех колымчан, приходя в гости, приносить к общему столу в какой-то мелкой таре (или слитые вскладчину в одну большую бутылку) свои заветные сто граммов.
Среди заметно повеселевших после выпивки и закуски мужчин всякие велись разговоры. Иногда кто-нибудь из них расслаблялся до такой степени, что принимался травить анекдоты. Мастером по части этого устного народного творчества считался знаменитый приисковый «артист», классный баянист и певец с хрипловатым голосом, единственный, наверное, близкий друг нашего Прома – Иван Васильевич Чайка. Следует заметить, что «соленые» анекдоты в присутствии женщин (а тем более – детей) были у бывших политзаключенных под строжайшим запретом. Как и матерные слова вообще. Негласный этот закон соблюдался мужчинами неукоснительно. То же касалось и разговоров антиправительственного направления. Но вот именно обожаемого мной пожилого и доброго Чайку порой начинало «заносить». Принимался он рассказывать участникам застолья какие-то истории из числа запретных. Так, по-видимому, и случилось в один из праздничных вечеров, под Седьмое Ноября, «красный день календаря». Я сидела с книгой в соседней комнате и не очень прислушивалась к галдежу за столом, когда «слово взял» Чайка. Но голос отчима расслышала сразу, потому что заорал он очень громко:
– Иван, опять ты за свое! Сколько можно говорить тебе, чтобы ты не разевал свой поганый рот против самого товарища Сталина! Тем более в моем доме! Или заткнись немедля, или вообще катись отсюда к чертям собачьим!
«Ничего себе! – подумала я. – Ну и Пром, молодец-удалец. И как это он, такой рьяный защитник Вождя, угодил на Колыму? Его полагалось бы тюремщиком назначить, а не арестовывать!» (Замечу, что так я рассуждала уже не в десять, а в двенадцать лет, когда считала себя вполне взрослой).
Отложила книгу в сторону, осторожно выглянула в соседнюю комнату: как поступит дядя Ваня? А тот надел свой полушубок, схватил шапку и, пошатываясь, кинулся к двери. Его пытались удержать, слышались разрозненные голоса мужчин: «Ваня, ну брось, ты чего?», «Не обижайся на Андрея, он прав. Уговор есть уговор – лишнее не болтать», «Вань, ты же нам на баяне-то так и не сыграл. Зачем мы его тащили?» Однако Чайка ни на кого не обратил внимания. Грохнул дверью и ушел.
Мне сделалось грустно. Я тоже очень хотела послушать игру баяниста дяди Вани. А Пром... Что, не видят все эти за столом, что он только притворяется защитником Сталина, а на самом деле ненавидит его, как и остальные отсидевшие в лагерях?! Ладно, поживем – увидим, кто есть кто... Пройдет время, перемрут сегодняшние правители, не вечные же они, и все будет по-другому. Я точно знаю! Я стану писателем и напишу в своих книгах про Колыму и про этих людей. Только надо мне все-все запоминать как следует. Не всегда будет так, как сейчас. Так нельзя жить. Люди должны перестать бояться говорить о том, что им интересно, о чем им хочется.
...Через год после того случая с Чайкой Сталин умрет. Вся (или почти вся) страна будет обливаться слезами. Пром где-то задержится до вечера, вернется домой пьяным. Скинув на пол телогрейку, подойдет к стене, на которой годами висел портрет Иосифа Виссарионовича, сорвет его с гвоздя и швырнет на пол. Разлетится вдребезги стекло, разломится от удара деревянная рамка. Я застыну в оцепенении, наблюдая за отчимом. А он громко расхохочется, плюнет себе под ноги на осколки стекла и, склонив, как бык, голову, с ненавистью прохрипит: «Ну, вот и все, товарищ Сталин. Все, о чем я мечтал, свершилось... И никто никому ничего не должен!»
А что я говорила?! Мне-то давно все про отчима было ясно. Знала я, что не от любви к вождю «защищал» Пром Сталина, а потому только, что боялся его!
Начав писать про дедушкин дом, я должна была позаботиться о том, чтобы читатели не приняли всю эту историю за пустое и праздное сочинительство. Чего только ни нагородят сегодняшние писатели (особенно – писательницы)! В своем художественно-документальном повествовании, решила я, буду приводить только реальные, проверенные факты. Вот и отправилась за ними в Бюро технической инвентаризации города Тайги. Там, надеялась я, должны находиться сведения обо всех зданиях города – как административных, промышленных, торговых, так и жилых домах. Одно меня беспокоило: сохранились ли в архивах БТИ объекты дореволюционного периода? Ведь потом в стране прошла гражданская война, и сопутствовали ей разруха и хаос.
Каково же было мое изумление, когда работница этого почтенного заведения очень уверенно направилась к внушительным стеллажам, протянула руку к одной из полок и без колебаний выбрала папку. «Как это? – поразилась я. – Так легко и просто? Да это же настоящий второй музей в городе. Хвала и честь за примерный труд труженицам этого бюро!»
Еще сильнее я была поражена, когда женщина раскрыла папку, и нашим взорам предстали документы на дом деда. Находились они в идеальном состоянии. Я-то представляла себе пожелтевшие листы с вылинявшими, трудно читаемыми чернильными записями... И вдруг – эта плотная белоснежная бумага, чертежи дома и флигеля, который соседствовал когда-то с домом (я успела застать его в раннем детстве). Чертежи, кстати, были выполнены высокопрофессионально. В этом деле я знаю толк. Самой довелось несколько лет работать проектировщицей домов и других зданий и сооружений. Столько их на ватмане тушью «настроила»! Так что теперь я держала в руках этот документ с огромным уважением к его создателю.
Да, подтвердили старинные бумаги мою правоту: лиственничный дом Степана Никитина действительно был построен в 1914 году. Сотрудница бюро уже начала собирать документы обратно в папку, как вдруг мелькнул среди прочих исписанный чернилами листок, почерк на котором показался мне до боли знакомым. Рука моей мамы?!
Я попросила позволить мне глянуть на это письмо. Женщина на мгновение смешалась, придержала папку, потом с едва заметной улыбкой сказала:
– Несколько лет назад я не дала бы вам ничего в руки, даже не показала бы. Хранились у нас все эти документы почему-то под грифом «секретно». Теперь запрет сняли. Можно и показать.
И она протянула мне исписанный листок.
Я не ошиблась, это действительно был почерк моей мамы, Веры Захаровны Никитиной – супруги Михаила, сына первого владельца этого дома Степана Ивановича Никитина. Меня опять поразило то, как отменно сохранилось заявление мамы. Строчки, написанные ее ровным, четким, красивым почерком, видны были отчетливо и читались легко.
Подано это заявление в горжилотдел было 22 февраля 1937 года. От лица мужа Михаила мама просила снять обязанность опекунов с супругов Масловых, так как опекаемому, младшему сыну покойного Степана Ивановича, исполнилось уже 22 года, и ни в какой опеке он не нуждается. Тем более, что сотрудник горвоенкомата предупредил Никитина М. С. о том, что решается вопрос о снятии с него брони, предусматривающей отсрочку призыва на военную службу. Скорее всего, Михаил в самое ближайшее время будет мобилизован в ряды Красной Армии. Так что ни о какой опеке над ним речи быть не может. Содержалась в мамином заявлении и еще одна просьба к руководству горжилотдела: Михаил Никитин просит переписать принадлежащую ему часть дома № 108 (ныне – 168) по улице Карла Маркса на опекунов – Марию Архиповну и Ивана Никитовича Масловых.
Эта просьба молодых супругов Никитиных была, конечно, удовлетворена. Так полноправными хозяевами половины дома, который построил мой дед, стали Масловы. И это было правильным решением. Дед Иван и баба Мария давно уже сроднились с лиственничным домом и содержали его в образцовом порядке: своевременно чистили печные трубы, произвели смену металлической кровли и по мере надобности покрывали ее свежей краской. Были, одним словом, хорошими хозяевами жилища.
А мои родители, как я уже упоминала, спустя два года переселились с двумя детьми на улицу Озерную.
Однажды, погрузившись в размышления о загубленной дедушкиной ели, я с тревогой подумала о том, что приду когда-нибудь к заветному дому, а его самого вдруг не окажется на месте. Раскатает дом по бревнышку какой-нибудь новый недалекий умом владелец. А у меня даже фотоизображения его на память потомкам не останется – так же, как снимка погибшей елки. И в один солнечный зимний день далекого уже 2007 года, прихватив с собой новенький фотоаппарат, я пошла и наконец-то сфотографировала любимый дом. Увеличила кадр, поместила его в самодельной рамочке на стену в большой комнате своей квартиры, на самом видном месте, над рабочим письменным столом. Поэтому часто теперь могу смотреть на снимок. На нем темный, но все такой же крепкий, надежный, будто неподвластный времени дом и розовый под ярким зимним солнцем сугроб снега. Такая красота!
Спустя полтора десятка лет, уже в 2022-м, руководитель городского музея Тайги Ольга Коврова по моей подсказке тоже запечатлела дедушкин дом – для экспозиции в своем музее. Но и этот снимок, к сожалению, был сделан зимой. Ничего, решила я, настанет лето – пойду и сделаю хорошее фото на фоне синего неба и яркой зелени. Дом к тому же будет выглядеть более высоким. А то утонул он наполовину в снегу на зимних пейзажах.
Только к концу лета того же года смогла я приехать к месту встречи с милым моему сердцу домом. Свернула с переулка Савиновского на улицу Карла Маркса и оцепенела от неожиданности. Не увидела дедушкиного дома. На его месте находилось совсем другое строение. Лишь спустя минуту-другую я поняла: нет, дом Степана Никитина где стоял, там и стоит. Только навсегда, наверное, потерял он свое «лицо». Свой подлинный облик, а с ним и будто свою историческую ценность.
И еще, испугалась я, эта моя история о лиственничном доме отчасти потеряла достоверность. Ведь после прочтения этой повести у кого-то, возможно, появится желание своими глазами взглянуть на памятный дом. Адрес известен: улица Маркса, 168. Придет человек сюда и увидит обычную, примелькавшуюся в последнее время картину: дом, обшитый светлыми пластинами сайдинга – вроде и симпатичным для глаз, но таким непрочным, казенным, стандартно-безликим стройматериалом. Я неуважительно называю его «яичной скорлупой». При этом материал-то довольно дорогостоящий!
Всем тайгинцам, должно быть, памятна история наружной отделки сайдингом другого обновленного нашего исторического памятника, называемого ранее клубом имени Ленина, а ныне – Дворцом культуры. И сколько продержалась эта влетевшая в копеечку «красота»? Совсем недолго. Во время первого же шквалистого ветра с треском отвалились от стен, особенно в верхней части здания, многие эти «скорлупки». Неудивительно, что руководители администрации города и представители стройуправления, производившего ремонт здания ДК, приняли единственно верное решение: снять с фасадов сайдинговую отделку и заменить ее качественной штукатуркой с последующей окраской. Что и было сделано.
Не желаю я такой же участи дому, давным-давно построенному моим дедом. И, надеюсь, подобного конфуза с ним не произойдет. На зданиях небольшого размера сайдинг держится довольно долго, лишь бы дом не «водило». А этот, о котором веду речь, «водить», я уверена, не будет...
Стоп! А с какой я вообще стати цепляюсь к людям – нынешним хозяевам дома? Мне бы сказать им спасибо за то, что именно этот дом выбрали они для своего проживания. Привели, скорее всего, его и внутри в порядок. Наверняка продлили почтенному ветерану жизнь. Так что делать какие-то критические замечания в их адрес я не должна. Хозяин – барин. И этим все сказано. А славному дому желаю дальнейшей счастливой жизни. И его сегодняшним хозяевам от всей души желаю того же.
Долго плелись мы по покатой, с затяжным подъемом дороге. С нетерпением поглядывали на край неба впереди, ждали, когда покажется на его фоне верхушка высоченной ели, которую дедушка Степан, как говорила мама, посадил возле своего будущего дома малюсеньким саженцем. Тогда только начиналось строительство, и дедушка огородил эту елочку крепкими, вбитыми в землю приметными столбиками, чтобы кто-нибудь случайно не затоптал, не загубил саженец. А теперь превратился он в могучее дерево с густой вечнозеленой кроной – от земли до самого неба. «Это памятник вашему дедушке Степану», – говорила нам мама о красавице ели. И мы с Женей снова и снова с почтением разглядывали удивительное дерево.
Когда добирались мы, наконец, до долгожданного порога и случалось, что бабы Мани не было дома, я радовалась. Но не замечала, чтобы и брат разделял эту радость со мной. Он относился к бабе Мане хорошо. А я видела, как всегда искренне радовалась Марья Архиповна приходу Жени. Обнимала, трепала ласково его «золотые» волосы на макушке. Со мной она редко заговаривала и ни разу не приласкала. «Ну и не надо, – думала я (все-таки с обидой). – Как-нибудь обойдусь. Меня мама любит. Мне этого хватит». Но кормила нас Марья Архиповна всегда одинаково. А если ее не оказывалось дома, дедушка старался еще лучше угостить нас чем-нибудь вкусным, что было в доме. Помню, как один раз он украдкой достал два ржаных пряника с розовой глазурью из потайной бабушкиной «заначки», как выразился сам дед. И приказал нам: «Давайте, быстро съедайте или прячьте по карманам, если они есть». – «У меня есть», – сказал Женя и с трудом затолкал в узкие кармашки штанишек редкое для нас лакомство. Я поняла: дома брат будет делить два пряника на троих, чтобы маме тоже досталось. Молодец Женя!
«Наш» дом казался мне самым лучшим по сравнению с другими. Нравились его большие окна, голубые наличники на них и белые ставни. Железная крыша, окрашенная в красновато-коричневый цвет, тоже очень нравилась, как и просторная крытая веранда с двумя крылечками – каждое у своей половины дома. Очень нравился мне ухоженный бабушкин огород, на котором росло все, что знала я из овощей. Это в первую очередь картошка и капуста. А еще – помидоры, огурцы, крупнющая морковка с ярко-зелеными «косами», свекла, репа, брюква. Огромный, сочный и вкусный, хоть и с легкой горчинкой турнепс – знаменитый своей урожайностью овощ военной поры. И, конечно, зеленый горошек – настоящее лакомство для детей.
Да, на бабушкином огороде так много было всего соблазнительного, но это не значит, что нам оттуда перепадало что-то в избытке. Очень редко баба Маня выдергивала для нас с Женей морковку, мыла ее, чистила ножом и разрезала вдоль на две половинки. Чаще угощала длинными раздутыми стручками сладкого гороха. И вот что еще странно: на нашем огороде возле дома все овощи были почему-то мельче и не такие вкусные. Как-то я вслух сказала об этом при маме. Та слегка нахмурилась и с горечью вымолвила:
– Бабушка Маслова не стоит по двенадцать часов в день за токарным станком, как ваша мама. У нее есть время для ухода за грядками.
Я пожалела, что нечаянно расстроила своими рассуждениями бедную мамочку. А брат Женя легонько ткнул меня в бок и прошептал мне на ухо: «Не в том дело, что времени у бабы Мани много. Ты вот не знаешь, а я слышал, как тетки бабушку нашу ведьмой называли. Сидят как-то на лавочке у Васюковых, сплетничают и говорят: «Маслиха – ведьма. У нее и корова больше наших молока дает, и куры яйца крупнее несут, часто даже по два желтка в яйце. У кого-то такое случалось? Ни разу. Вот так. И в огороде у нее все цветет и пышет. Она только выйдет в огород, дунет, плюнет – и пожалуйста!»
«Пра-а-вда?» – округлив глаза, спрашиваю я брата. «Правда-правда», – заверяет меня Женя. «Ну, все! – решаю я про себя. – Пойду одна в огород и все грядки заплюю. Посмотрим, поможет это или нет».
...Когда после долгой разлуки с родным городом я вернулась в Тайгу, первым делом решила проведать милый сердцу «дедушкин» дом. И испытала настоящее потрясение, не увидев рядом с ним заветного дерева. Упавшим голосом спросила про ель у встреченной возле соседнего дома незнакомой старушки.
– Ой, и не говори, милая! – сказала она со скорбным выражением лица. – Все мы, всей улицей вспоминаем и жалеем нашу елочку. Ее ведь первый настоящий хозяин, был такой купец в Тайге, Степан Никитин, самолично вот такусенькой, – бабуля подняла указательный палец, – еще при царе посадил, когда этот дом начинал строить. Она же, елка эта, как талисман нашей улицы была. Ее, можно сказать, святыней считали... А потом какой-то из новых хозяев дома свалил сердешную бензопилой. Дров ему заготовленных, видите ли, до весны дотянуть не хватило. Я бы такого дурака собственными руками... Ох, прости меня, Господи! – и старушка истово перекрестилась...
Тоска поселилась в моем сердце после этого разговора. И сколько бы раз ни оказывалась я потом у лиственничного дома, начинала бередить душу грусть-тоска о великолепной дедовой ели...
В 1959-м на зимних каникулах мы с Женей снова приехали из Томска в Тайгу. Остановились на три или четыре дня у троюродной маминой сестры, нашей дорогой тети Дуси. Вот уж с кем была у нас настоящая, искренняя и обоюдная любовь! Была она к тому же моей крестной матерью.
Перед отъездом, конечно, надо было навестить дедушку Ивана Никитича и его новую бабушку, с которой познакомились в прошлом году. Да и любимого лиственничного дома я уже целый год не видела. Ему, кстати, исполнилось тогда 45 лет. «Ничего себе, – подумала я, – он ровесник моим родителям, а выглядит так, будто его совсем недавно построили. Стены у него, конечно, потемнели, но все равно светлее, чем у тех домов, которые простояли всего лет пятнадцать, двадцать. Может быть, потому, что дедушка Степан был очень хорошим человеком. Так всегда говорит о нем Иван Никитич.
Заходим с Женей в дом. Деда Ваня встречает нас радостно:
– Ах ты ж, Боже мой! Внучатки дорогие мои! Как я рад, Господи! Часто вспоминаю вас, а видимся – хорошо, если раз в год. Ну дак не до поездок частых вам, понимаю...
Наш Никитич откладывает в сторону газету, снимает очки с толстыми стеклами с большого, не по росту, носа. Над носом его многие потешались – и за глаза, и в глаза. А мне всегда было жалко дедушку в таких случаях. «Дураки! – думала я о шутниках. – Он же не виноват, если родился с таким носом. У меня вот – веснушки...»
– Дуня! – громко зовет дедушка свою бабушку. – Иди сюда, приехали мои дорогие внуки – Людочка, Женя. Какие красавцы, а! Ты только посмотри! На меня похожи. Правда, нет? – и весело смеется своей шутке.
В дверях появляется баба Дуня – маленькая, опрятная, в цветастом фартучке и белом в черных горошинках платочке. Для своего милого Вани так наряжается, не иначе. Сначала подошла к Евгению, приобняла его, немного смущенного, ласково похлопала по спине, заглянула в глаза, сказала:
– Красавец, антилигент. Но на Мишу не шибко похож.
– Похож, похож, – говорит наперекор ей дедушка.
– Ну и ладно, – соглашается старушка и направляется ко мне. Обнимает, целует в щеку. И, прикрыв глаза, чмокает губами: – Ой, сладкая какая!
Потом поворачивается к деду:
– Иван Никитич, ты сам с подпола банку с огурчиками достанешь, али мне лезть? И варенья полевой клубники надо к чаю достать.
– Знамо дело, сам, – отвечает дед. – А то шмякнешься с лесенки и рассыпешься в песок. Не молоденька ведь. На год старше меня, – объясняет с огорчением мне и Жене.
– Старше?! – возмущенно кричит тонким голосом баба Дуня. – Какой такой год?! – и оборачивается ко мне: – Вот старый брехун! На шесть годов я моложе его. Ну и что? Не стыдно врать-то?
Дед довольно улыбается. Разыграл перед внуками спектакль. Открывает люк подполья. Я заглядываю в него, стою-то рядом. Там такой же порядок, какой был при бабе Марии. На полках вдоль стены стоят банки рядочками, одна к одной, с разными заготовками. Слева вроде тот же старый ларь, заполненный отборной картошкой. Справа – ящик с семенной, помельче. Как и раньше было. Я втягиваю носом воздух и задерживаю дыхание. Из подполья слабее, чем в прежние времена, но ощутимо пахнет смолой.
– Что? – спрашивает дедушка, подавая мне банки с припасами. – Чего зажмурилась?
– Смолой пахнет до сих пор, – отвечаю с удивлением.
– Это на веки вечные, – произносит Никитич с каким-то благоговением. – Лиственница – благороднейшее дерево.
В ноябре 2023 года из любви к истории и своим «истокам» взялась я за описание нахлынувших воспоминаний, связанных со столетним юбилеем дорогого для меня дома. С новой силой, с новыми красками возник в моем воображении образ родного деда – Степана Ивановича. И чувство гордости за него стало острее, и чувство сострадания к этому неординарному человеку. Воспитал себя сам, вырос сильным, умным, закаленным многими жизненными испытаниями. И ремеслами разными овладел, и в торговом деле преуспел. И достойно, стойко переносил личную свою трагедию. Ведь не оставил первую законную жену Анфису, несмотря на ее болезненность и невозможность родить детей.
А потом все, казалось, наладилось, счастье привалило в лице любимой, как дар небес, Марточки, и деток долгожданных Господь послал. Ожил человек, будто крылья за спиной расправил. Вот для кого жил не зря на земле. Есть теперь сыновья, наследники!
Но разом все светлое, что было, рухнуло – в какую-то темную бездну. Оголтелые безбожники дорвались до власти, обезумевшие от вседозволенности, от пьянящего вида чьей-то безвинно пролитой крови, от алчности, с призывами: «Грабь награбленное!». Все важнейшие, самые необходимые для жизни понятия – честь, милосердие к людям, порядочность – оказались растоптаны, вытравлены, выжжены. И надолго поселился в каждом уцелевшем в той мясорубке революции и последующих лет «красного террора» необоримый страх...
Этот страх перед представителями даже мало-мальской власти вызывал у всякого гражданина Сталинского периода – например, при встрече с участковым милиционером – напряжение в области груди и сбой дыхания...
На всю жизнь запомнился мне случай из детства, когда наша семья в течение четырех лет жила на Колыме. Мне было одиннадцать. Пошла я по осени в четвертый класс. Выдали нам новые учебники. Вернулась я из школы домой и первым делом принялась их разглядывать. С математикой быстро управилась, там смотреть было нечего. Литературу – самое интересное – на потом отложила. А вот учебник по истории полистала. Здесь и картинки даже есть: татаро-монголы на конях скачут в боевых одеждах; русские воины с дубинками и щитами во всю грудь бегут куда-то по полю; государи, бояре-дворяне и прочие восседают на тронах и креслах, золотом расшитых. Все интересно. Но самый лучший рисунок в учебнике истории – портрет Иосифа Виссарионовича Сталина во всю первую, после обложки, страницу. Какой красивый, как я его люблю! Жаль только – не цветной портрет, черно-белый. «Сейчас это поправим!» – решаю я. Вооружилась набором цветных карандашей и принялась «живописать». За дверью послышались шаги. Первым в комнату, где я сидела за столом, вошел отчим Андрей Венедиктович. Вытянул шею, уперся взглядом в мою «Историю» и вдруг заорал прямо над моим ухом:
– Мать, иди сюда, скорей!
Я не поняла, в чем дело, чего Пром орет-то?
– Что случилось? – спросила встревоженно мама, войдя в комнату.
– Посмотри, что натворила твоя умница. Сталина изувечила! Ее за это из школы вышибут, и нам не отвертеться, если детки такие придурки!
Мама подошла к столу. Я с надеждой на помилование посмотрела на нее и несмело произнесла:
– Ну, посмотри, красиво же, мама.
– Зачем ты учебник новый испортила? – с укоризной сказала мама. – Только выдали тебе. Это же не книжка-раскраска. Вообще нельзя ничего писать или рисовать в учебниках. А ты еще самого Сталина размалевала, как матрешку какую-нибудь. Не знаю даже, что теперь делать. И не сотрешь ведь резинкой. Ты еще карандаши-то, поди, слюнила?
«Слюнила, конечно, – проворчала я про себя. – Чтобы красивее получилось. Что, плохо, что ли, смотрится? Глаза у товарища Сталина вон какие синие, губы малиновые, щеки розовые, как яблочки. И костюм, или как там его мама называла, френч, что ли? Так вот, этот пиджак теперь ярко-голубой. Что им надо еще?»
– Чего молчишь? – уже потише прошипел надо мной Пром. – Поняла, что натворила, или нет? Не доходит до тебя, что за такие штучки мы с твоей мамочкой можем в тюрягу загреметь?! – в конце не выдержал и опять закричал отчим.
От противного надрывного голоса, от назиданий этих меня уже начало трясти. И я тоже заорала ему в лицо:
– Чего ты испугался?! Дальше Колымы тебя ведь не сошлют!
– Люда! – крикнула строго мама. – Прекрати немедленно! Как ты со взрослым человеком разговариваешь? Не стыдно тебе? Андрей столько для нас делает, а ты... – и обернулась к своему мужу со словами: – Андрюша, а может быть, заклеить вообще эту страницу наглухо, никто и не заметит ничего. Да и кто будет смотреть, кроме нас?
– Э-э-э! – произнес как-то презрительно отчим. – Смотреть за всеми тут найдется кому. Вдруг организуют проверку учебников в школе с целью посмотреть, нет ли каких пометок, слов запрещенных на полях листов или еще чего-то... И тут – нате вам! – карикатура на товарища Сталина...
– А мы проще поступим! – сказала решительно мама.
Она взяла мой новенький учебник, раскрыла на первой странице, с вождем, захватила ее цепкими пальцами, «под корень», и аккуратно вырвала. Даже следа от листа не осталось.
– Еще не лучше! – опять повысил голос Пром. – Раскроют те же проверяющие учебник, как и положено, с первой страницы. А там – опа! – нет портрета вождя. Определят, быстро определят, не сомневайтесь, что выдрали снимок товарища Сталина, перед этим еще, как пить дать, наглумившись над ним!
Пром схватил мою новенькую, не прочитанную еще «Историю», побежал с ней на кухню, и мы с мамой услышали, как громко брякнула чугунная дверца печи.
Я бросилась на этот звук. Поняла, что моему новому учебнику пришел конец. Он уже корчился на раскаленных углях в топке печи.
– Че, совсем уже?! – крикнула я отчиму, обливаясь слезами.
Он, ни слова не говоря, направился в прихожку, напялил фуфайку, кепку и, хлопнув дверью, выскочил из квартиры.
Мы с мамой вышли из дома посмотреть, куда подался наш кормилец. Нигде его не было видно.
– Ну, все, – сказала мама. – Сдаваться пошел, не иначе.
Уловив насмешливые нотки в ее голосе, я маме подыграла:
– Чтобы меньше дали ему, да?
Мы обе тихонько рассмеялись и вернулись в дом.
Пром отсутствовал почти час. Пришел заметно успокоенным, скинул телогрейку, вошел в комнату и положил передо мной на стол точно такой же учебник истории, но с заметной потертостью на нижнем уголке обложки.
– Полпоселка обежал, пока нашел, – сказал он маме. – Вспомнил, что у Николая Нечаева девчонка в прошлом году вроде в четвертый класс ходила. И точно, не ошибся...
После этого склонился надо мной:
– Ну, давай, садись, где твои карандаши? Разрисовывай по новой товарища Сталина. Опыт у тебя уже есть. Еще посмотри внутри учебника. Петр Первый там должен быть. Хвост ему пририсуй, рога и копыта.
И этот, несчастный, туда же. Думает, что смешно шутит. Но что-то не смешно получается. Я даже спасибо ему не сказала. Мама за меня это сделала.
Повзрослев, я поняла: вот так боялась вся Страна Советов своего кумира, великого и ужасного Товарища Сталина... А, оказывается, неказистым он был при жизни, как после его кончины выяснилось. С лицом корявым, попорченным оспой, и ростом от горшка два вершка, точнее – полтора метра с кепкой... Вот так, значит, я о любимом некогда вожде? Ну, теперь-то чего ж, теперь-то мы все смелые...
К чему я это все – о трусости и смелости? Да просто задумалась сейчас на тему горбачевской «перестройки», о том, как по-разному относятся к ней мои соотечественники. Немало тех, кто «за», но больше, наверное, тех, кто «против». Я точно к разряду вторых отношусь. И все же, рассуждая о пресловутой свободе слова, которую якобы и внесла перестройка в нашу жизнь, теперь, на склоне лет, вдруг соглашаюсь: да, безо всякого «якобы» – внесла! Без этого явления не написать бы мне многого из того, что уже давно написано, и того, что пишется теперь, даже эта история о дедушкином доме.
В последнее время я все чаще вспоминаю годы, проведенные на Колыме. Удивляюсь тому, как сразу, в свои десять лет, остро и безошибочно почувствовала «тюремную» атмосферу, царящую и среди несчастных «расконвоированных». Одинокие приятели Прома часто собирались в нашем доме по праздникам. Думаю, просто тянуло на огонек, к теплу семейного очага этих истосковавшихся по своим семьям несчастных мужчин...
В ту пору на Колыме действовал «сухой закон». В торговых точках напрочь отсутствовали и крепкие напитки, и вино. Только раз в месяц получали работающие граждане мужского пола талоны на приобретение ста граммов чистого спирта. Такую же норму выдавали трудовому народу, включая и женщин, по большим праздникам. Неписаным правилом считалось у всех колымчан, приходя в гости, приносить к общему столу в какой-то мелкой таре (или слитые вскладчину в одну большую бутылку) свои заветные сто граммов.
Среди заметно повеселевших после выпивки и закуски мужчин всякие велись разговоры. Иногда кто-нибудь из них расслаблялся до такой степени, что принимался травить анекдоты. Мастером по части этого устного народного творчества считался знаменитый приисковый «артист», классный баянист и певец с хрипловатым голосом, единственный, наверное, близкий друг нашего Прома – Иван Васильевич Чайка. Следует заметить, что «соленые» анекдоты в присутствии женщин (а тем более – детей) были у бывших политзаключенных под строжайшим запретом. Как и матерные слова вообще. Негласный этот закон соблюдался мужчинами неукоснительно. То же касалось и разговоров антиправительственного направления. Но вот именно обожаемого мной пожилого и доброго Чайку порой начинало «заносить». Принимался он рассказывать участникам застолья какие-то истории из числа запретных. Так, по-видимому, и случилось в один из праздничных вечеров, под Седьмое Ноября, «красный день календаря». Я сидела с книгой в соседней комнате и не очень прислушивалась к галдежу за столом, когда «слово взял» Чайка. Но голос отчима расслышала сразу, потому что заорал он очень громко:
– Иван, опять ты за свое! Сколько можно говорить тебе, чтобы ты не разевал свой поганый рот против самого товарища Сталина! Тем более в моем доме! Или заткнись немедля, или вообще катись отсюда к чертям собачьим!
«Ничего себе! – подумала я. – Ну и Пром, молодец-удалец. И как это он, такой рьяный защитник Вождя, угодил на Колыму? Его полагалось бы тюремщиком назначить, а не арестовывать!» (Замечу, что так я рассуждала уже не в десять, а в двенадцать лет, когда считала себя вполне взрослой).
Отложила книгу в сторону, осторожно выглянула в соседнюю комнату: как поступит дядя Ваня? А тот надел свой полушубок, схватил шапку и, пошатываясь, кинулся к двери. Его пытались удержать, слышались разрозненные голоса мужчин: «Ваня, ну брось, ты чего?», «Не обижайся на Андрея, он прав. Уговор есть уговор – лишнее не болтать», «Вань, ты же нам на баяне-то так и не сыграл. Зачем мы его тащили?» Однако Чайка ни на кого не обратил внимания. Грохнул дверью и ушел.
Мне сделалось грустно. Я тоже очень хотела послушать игру баяниста дяди Вани. А Пром... Что, не видят все эти за столом, что он только притворяется защитником Сталина, а на самом деле ненавидит его, как и остальные отсидевшие в лагерях?! Ладно, поживем – увидим, кто есть кто... Пройдет время, перемрут сегодняшние правители, не вечные же они, и все будет по-другому. Я точно знаю! Я стану писателем и напишу в своих книгах про Колыму и про этих людей. Только надо мне все-все запоминать как следует. Не всегда будет так, как сейчас. Так нельзя жить. Люди должны перестать бояться говорить о том, что им интересно, о чем им хочется.
...Через год после того случая с Чайкой Сталин умрет. Вся (или почти вся) страна будет обливаться слезами. Пром где-то задержится до вечера, вернется домой пьяным. Скинув на пол телогрейку, подойдет к стене, на которой годами висел портрет Иосифа Виссарионовича, сорвет его с гвоздя и швырнет на пол. Разлетится вдребезги стекло, разломится от удара деревянная рамка. Я застыну в оцепенении, наблюдая за отчимом. А он громко расхохочется, плюнет себе под ноги на осколки стекла и, склонив, как бык, голову, с ненавистью прохрипит: «Ну, вот и все, товарищ Сталин. Все, о чем я мечтал, свершилось... И никто никому ничего не должен!»
А что я говорила?! Мне-то давно все про отчима было ясно. Знала я, что не от любви к вождю «защищал» Пром Сталина, а потому только, что боялся его!
Начав писать про дедушкин дом, я должна была позаботиться о том, чтобы читатели не приняли всю эту историю за пустое и праздное сочинительство. Чего только ни нагородят сегодняшние писатели (особенно – писательницы)! В своем художественно-документальном повествовании, решила я, буду приводить только реальные, проверенные факты. Вот и отправилась за ними в Бюро технической инвентаризации города Тайги. Там, надеялась я, должны находиться сведения обо всех зданиях города – как административных, промышленных, торговых, так и жилых домах. Одно меня беспокоило: сохранились ли в архивах БТИ объекты дореволюционного периода? Ведь потом в стране прошла гражданская война, и сопутствовали ей разруха и хаос.
Каково же было мое изумление, когда работница этого почтенного заведения очень уверенно направилась к внушительным стеллажам, протянула руку к одной из полок и без колебаний выбрала папку. «Как это? – поразилась я. – Так легко и просто? Да это же настоящий второй музей в городе. Хвала и честь за примерный труд труженицам этого бюро!»
Еще сильнее я была поражена, когда женщина раскрыла папку, и нашим взорам предстали документы на дом деда. Находились они в идеальном состоянии. Я-то представляла себе пожелтевшие листы с вылинявшими, трудно читаемыми чернильными записями... И вдруг – эта плотная белоснежная бумага, чертежи дома и флигеля, который соседствовал когда-то с домом (я успела застать его в раннем детстве). Чертежи, кстати, были выполнены высокопрофессионально. В этом деле я знаю толк. Самой довелось несколько лет работать проектировщицей домов и других зданий и сооружений. Столько их на ватмане тушью «настроила»! Так что теперь я держала в руках этот документ с огромным уважением к его создателю.
Да, подтвердили старинные бумаги мою правоту: лиственничный дом Степана Никитина действительно был построен в 1914 году. Сотрудница бюро уже начала собирать документы обратно в папку, как вдруг мелькнул среди прочих исписанный чернилами листок, почерк на котором показался мне до боли знакомым. Рука моей мамы?!
Я попросила позволить мне глянуть на это письмо. Женщина на мгновение смешалась, придержала папку, потом с едва заметной улыбкой сказала:
– Несколько лет назад я не дала бы вам ничего в руки, даже не показала бы. Хранились у нас все эти документы почему-то под грифом «секретно». Теперь запрет сняли. Можно и показать.
И она протянула мне исписанный листок.
Я не ошиблась, это действительно был почерк моей мамы, Веры Захаровны Никитиной – супруги Михаила, сына первого владельца этого дома Степана Ивановича Никитина. Меня опять поразило то, как отменно сохранилось заявление мамы. Строчки, написанные ее ровным, четким, красивым почерком, видны были отчетливо и читались легко.
Подано это заявление в горжилотдел было 22 февраля 1937 года. От лица мужа Михаила мама просила снять обязанность опекунов с супругов Масловых, так как опекаемому, младшему сыну покойного Степана Ивановича, исполнилось уже 22 года, и ни в какой опеке он не нуждается. Тем более, что сотрудник горвоенкомата предупредил Никитина М. С. о том, что решается вопрос о снятии с него брони, предусматривающей отсрочку призыва на военную службу. Скорее всего, Михаил в самое ближайшее время будет мобилизован в ряды Красной Армии. Так что ни о какой опеке над ним речи быть не может. Содержалась в мамином заявлении и еще одна просьба к руководству горжилотдела: Михаил Никитин просит переписать принадлежащую ему часть дома № 108 (ныне – 168) по улице Карла Маркса на опекунов – Марию Архиповну и Ивана Никитовича Масловых.
Эта просьба молодых супругов Никитиных была, конечно, удовлетворена. Так полноправными хозяевами половины дома, который построил мой дед, стали Масловы. И это было правильным решением. Дед Иван и баба Мария давно уже сроднились с лиственничным домом и содержали его в образцовом порядке: своевременно чистили печные трубы, произвели смену металлической кровли и по мере надобности покрывали ее свежей краской. Были, одним словом, хорошими хозяевами жилища.
А мои родители, как я уже упоминала, спустя два года переселились с двумя детьми на улицу Озерную.
Однажды, погрузившись в размышления о загубленной дедушкиной ели, я с тревогой подумала о том, что приду когда-нибудь к заветному дому, а его самого вдруг не окажется на месте. Раскатает дом по бревнышку какой-нибудь новый недалекий умом владелец. А у меня даже фотоизображения его на память потомкам не останется – так же, как снимка погибшей елки. И в один солнечный зимний день далекого уже 2007 года, прихватив с собой новенький фотоаппарат, я пошла и наконец-то сфотографировала любимый дом. Увеличила кадр, поместила его в самодельной рамочке на стену в большой комнате своей квартиры, на самом видном месте, над рабочим письменным столом. Поэтому часто теперь могу смотреть на снимок. На нем темный, но все такой же крепкий, надежный, будто неподвластный времени дом и розовый под ярким зимним солнцем сугроб снега. Такая красота!
Спустя полтора десятка лет, уже в 2022-м, руководитель городского музея Тайги Ольга Коврова по моей подсказке тоже запечатлела дедушкин дом – для экспозиции в своем музее. Но и этот снимок, к сожалению, был сделан зимой. Ничего, решила я, настанет лето – пойду и сделаю хорошее фото на фоне синего неба и яркой зелени. Дом к тому же будет выглядеть более высоким. А то утонул он наполовину в снегу на зимних пейзажах.
Только к концу лета того же года смогла я приехать к месту встречи с милым моему сердцу домом. Свернула с переулка Савиновского на улицу Карла Маркса и оцепенела от неожиданности. Не увидела дедушкиного дома. На его месте находилось совсем другое строение. Лишь спустя минуту-другую я поняла: нет, дом Степана Никитина где стоял, там и стоит. Только навсегда, наверное, потерял он свое «лицо». Свой подлинный облик, а с ним и будто свою историческую ценность.
И еще, испугалась я, эта моя история о лиственничном доме отчасти потеряла достоверность. Ведь после прочтения этой повести у кого-то, возможно, появится желание своими глазами взглянуть на памятный дом. Адрес известен: улица Маркса, 168. Придет человек сюда и увидит обычную, примелькавшуюся в последнее время картину: дом, обшитый светлыми пластинами сайдинга – вроде и симпатичным для глаз, но таким непрочным, казенным, стандартно-безликим стройматериалом. Я неуважительно называю его «яичной скорлупой». При этом материал-то довольно дорогостоящий!
Всем тайгинцам, должно быть, памятна история наружной отделки сайдингом другого обновленного нашего исторического памятника, называемого ранее клубом имени Ленина, а ныне – Дворцом культуры. И сколько продержалась эта влетевшая в копеечку «красота»? Совсем недолго. Во время первого же шквалистого ветра с треском отвалились от стен, особенно в верхней части здания, многие эти «скорлупки». Неудивительно, что руководители администрации города и представители стройуправления, производившего ремонт здания ДК, приняли единственно верное решение: снять с фасадов сайдинговую отделку и заменить ее качественной штукатуркой с последующей окраской. Что и было сделано.
Не желаю я такой же участи дому, давным-давно построенному моим дедом. И, надеюсь, подобного конфуза с ним не произойдет. На зданиях небольшого размера сайдинг держится довольно долго, лишь бы дом не «водило». А этот, о котором веду речь, «водить», я уверена, не будет...
Стоп! А с какой я вообще стати цепляюсь к людям – нынешним хозяевам дома? Мне бы сказать им спасибо за то, что именно этот дом выбрали они для своего проживания. Привели, скорее всего, его и внутри в порядок. Наверняка продлили почтенному ветерану жизнь. Так что делать какие-то критические замечания в их адрес я не должна. Хозяин – барин. И этим все сказано. А славному дому желаю дальнейшей счастливой жизни. И его сегодняшним хозяевам от всей души желаю того же.