А еще выручал нас в течение нескольких лет большущий огород в 18 соток. По осени мы собирали с него столько картошки и всяких овощей, что больше половины урожая мама сдавала за неплохие деньги в местную столовую. В этом была заслуга тети Вали: это она договорилась обо всем со своей подругой, заведующей столовой. Ну, и еще от Прома каждый месяц приходили небольшие деньги в виде алиментов на своих маленьких дочек. А как-то он прислал в конверте фотографию милого малыша в белой рубашечке и таких же ползунках. На обороте снимка сделал надпись: «Сестричкам Лорочке и Але на память от братика Виталика». Больше от Андрея Венедиктовича не пришло ни одной весточки.
По окончании школы я решила продолжить учебу в Томске. К этому времени вернулся из армии мой дорогой брат Женя. Отслужил он около двух лет полевым связистом в Группе советских войск в Германии. Почему не два года, как полагалось, а «около»? Потому что в том 1957 году у нашей страны возникла какая-то конфликтная ситуация с ГДР. И, видимо, для смягчения отношений с этой страной часть наших воинских подразделений стали возвращать в Советский Союз. Солдатам, которым оставалось служить в армии менее полугода, «скостили» этот срок, их отпустили домой. Вся наша семья и сам Евгений, конечно, были очень рады.
В 1957 году мы с братом стали томскими студентами. На помощь из дома не только не рассчитывали, но и решительно отказывались от нее, когда мама писала в письмах: «Милые мои деточки, не представляю, как вы выживаете там. Если будет совсем трудно, не скрывайте, пишите, я хоть немного денег найду, в крайнем случае, в долг возьму, но вышлю вам. Мы все-таки не голодаем, хоть картошка, капуста своя. Плохо, что половина моей зарплаты уходит на дрова. А зима такая длинная».
В общем, я как-то ухитрялась жить на одну свою стипендию. А вот брату таких денег не хватало. Ко всему прочему он еще начал курить, и на папиросы приходилось тратиться дополнительно. Я пыталась «воспитывать» Женю, говорила о вреде курения. Он слушал мои горячие речи, улыбался, кивал головой и говорил: «Умница ты моя. Все правильно, согласен с тобой на сто процентов. Но курить не брошу, извини. Все курят, и я втянулся в это грязное дело». Приходилось Евгению ради приработка хотя бы раз в месяц разгружать на станции вагоны с углем. Ходил он на эту работу с двумя своими однокурсниками. Возвращались ребята в «общагу» такими усталыми, что едва не валились с ног. А надо было еще идти в баню, отмываться от угольной черноты и стирать испачканную одежду. Зато их заработок за один такой день почти равнялся месячной стипендии.
Одним словом, на самое необходимое нам с Женей денег с трудом, но хватало. А вот, скажем, поехать домой, к маме на зимние каникулы мы не могли. Приходилось проводить их в своих опустевших общежитиях. Летом до Колпашева ходили по Оби пассажирские пароходы, и проезд на них стоил недорого. А зимой была только одна дорога домой – по воздуху. И авиабилеты были нам не по карману.
С наступлением долгожданных каникул делать было нечего, и я надеялась хотя бы отоспаться после напряженной сдачи экзаменов. «Каждый день буду валяться на кровати до обеда», – решила я. Но под вечер, когда получала в техникумовской раздевалке пальто, гардеробщица тетя Нюра протянула мне конверт. Я подумала – от мамы, а письмо, оказалось, пришло из Тайги, от Ивана Никитича Маслова, мужа мачехи нашего с Женей отца. Дедушка настойчиво звал меня и брата на время каникул к себе, чтобы мы пожили у него в гостях и хоть немного отъелись. «Знаю я этих студентов, – писал Иван Никитич, – племяш мой Костя тоже в Томске в техникуме на электрика учился почти три года. Отощал за это время до невозможности, кожа да кости остались. Потом-то, конечно, поправился, ничего. Так что ждем вас с моей старушкой. Приезжайте».
Мы очень обрадовались приглашению дедушки Маслова. И уже утром следующего дня покатили в Тайгу, хоть и чувствовали себя не очень уверенно. Старушкой дедушки была теперь малознакомая нам бабушка Дуня. Но мы ведь не напрашивались к ней в гости, дедушка сам нас позвал...
Иван Никитич не был нам родным, однако всегда любил нас и поддерживал. О родном нашем дедушке Степане Ивановиче Никитине мы знали только понаслышке. Даже наш отец Михаил Степанович очень смутно помнил своего родного отца, ушедшего из жизни, когда папе едва исполнилось четыре года. Умер Степан Иванович не от болезни. Был он, как рассказывали те, кто его знал, крепким человеком, настоящим богатырем. Побеждал в уличных кулачных боях всех своих соперников. Был он купцом или лавочником – то так, то этак называли его мама и бабушка. Но, опять же, это для нас она была бабушка, а для нашего отца – мачеха, которую, впрочем, он звал мамой и в детстве, и в зрелом своем возрасте.
Я с самого раннего детства жалела, что не знали мы с Женей бабушек и дедушек ни с маминой, ни с папиной стороны. О своих родителях охотно рассказывала нам мама. Ее отца, нашего деда Захария, в революцию замучили насмерть жандармы в царской охранке. А мамина мама, наша с Женей бабушка Варя, умерла в возрасте тридцати девяти лет в очень голодном и холодном тридцать первом году.
В начале марта мороз тогда держался на отметке тридцать градусов. В доме Варвары Лаврентьевны и двух ее дочек не осталось ни крошки хлеба. Собрала несчастная женщина в узел кое-что из последней одежды и отправилась пешком в деревню Бобровку, что находилась в девяти километрах от Тайги. Прошлым летом она уже проделала этот путь, и ничего, дошла без особого труда. Отнесла тогда в Бобровку детские вещи, из которых выросли ее дочери. Обменяла платья и сарафанчики на полпуда пшеничной крупчатки. Правда, тогда стоял конец июля, было тепло и светло. А теперь дороги сковала наледь, дул колючий восточный ветер. И мороз днем держался около двадцати пяти градусов. Но добралась все же Варвара до Бобровки. Устала до изнеможения, перемерзла так, что, как говорится, зуб на зуб не попадал. Шла по единственной улице вдоль деревни, в одну избу ткнулась, в другую, третью – нигде не предложили ей войти, хоть немного обогреться. Дошла наконец до дома тех добрый людей, которые в прошлом году за поношенные детские вещи ей столько крупчатки в мешок отсыпали, что удалось семье чуть не до осени дотянуть, до нового урожая. То оладушки пополам с тертой картошкой пекла мать с дочками из той крупчатки, то затируху готовила – и вкусно было, и сытно.
Постучалась Варвара в ту же памятную избу. И как же обрадовалась, когда пожилая хозяйка, отворившая дверь, узнала вошедшую, всплеснула руками, позвала мужа:
– Федюня, ты погляди, кто к нам пришел! Подь сюда, погляди, узнаешь или нет? Я вот признала.
Хозяин вышел из глубины жарко натопленной избы, остановился перед гостьей, склонив сивую от седины лохматую голову, пожал плечами и пробормотал вполголоса:
– Как я могу узнать барышню, ежели впервой ее вижу?
– А-а, где тебе такое упомнить? Портки на ночь скинешь с себя, а поутру найти не можешь, шаришь: «Куда подевались?»
Варвара Лаврентьевна, с улыбкой наблюдавшая эту сцену, решила прийти мужчине на помощь:
– Да разве можно запомнить человека с одного короткого взгляда? Я вот ни за что и сама не узнала бы, если б случайно встретила вас или хозяюшку вашу. Полгода прошло...
– А-а, – радостно воскликнул мужчина, – погодите-погодите! А это не вы прошлым летом наших внучек нарядили в такие красивые обновки? А мне мужской пинжак пожаловали почти за так. Из Тайги ведь? – и обернулся к жене: – Ты, Дарья, чем языком чесать почем зря, человека разула бы, раздела, за стол усадила. Такой путь по морозу одолела молодица. Как же можно одной, пешей?
– Ничего, – махнула рукой Варвара, – я к ходьбе привычная. Шесть годков на железной дороге проработала, осмотрщицей вагонов. Там знаете сколько за смену верст наматывала, по любой непогоде.
– Да, жизнь у вас, видать, не мед. Немало вынесли и сейчас несете на своих плечах нужду тяжкую, коли на такую прогулку отважились. А вы, простите, какого роду-племени будете? Сдается мне, что не здешней, не сибирской вы породы.
– Правда ваша, – ответила незваная гостья. – Из Белоруссии мои родители лет сорок назад переселились в Сибирь. От голода бежали тогда. А теперь и тут не слаще.
– Вот! – рубанул Федор рукой воздух. – Я что-то такое почуял, что одной мы с вами крови. Мы ведь с жинкой тоже белорусы бывшие... А вы, я думаю, опять с вещичками к нам пожаловали? Если правду сказать, нет у нас уже особой нужды в них. Дочка с зятем и внучками на станцию к вам перебралась. Нечасто теперь к нам заглядывают, безлошадные. И вроде не бедствуют, на транспорте работают. Там внимания к людям от властей побольше. Не сравнить с деревней. А мы со старушкой обходимся тем, что есть, старое штопаем да донашиваем... Для кого тут наряжаться?
Хозяин смолк, заметив, как поднялась Варвара с лавки и протянула руку к своей жакетке.
– Нет, погодите-ка, куда вы наладились? – И тут же окликнул жену: – Даша, скоро ты там? Стол заждался уже.
– Несу, несу. Подогреть же надо было.
Женщина засеменила от кухоньки к столу и обратно. Миски с варевом поставила, тарелку с нарезанным черным хлебом домашней выпечки.
– Давайте, садитесь, – позвала хозяйка Варвару к столу. – Мы с Федором как раз обедать собирались. Еда сегодня самая белорусская – клецки из натертой бульбочки с салом внутри. Делаете их, наверно, если сами с Беларуси?
– Делаем, – отозвалась Варвара Лаврентьевна, – только без сала. Давно уже не видели его... Спасибо, неловко как-то. Вы кушайте, я подожду.
– Ну уж нет! – нарочито грубовато заявил хозяин. – Никогда ни один гость голодным от нас не уходил. Сидайте.
Показались Варваре эти клецки с салом каким-то просто райским блюдом. Давно не пробовала ничего подобного. А потом еще кружкой медового чая угостилась. Окончательно согрелась, и на душе стало легче. Есть все-таки на свете добрые люди!
– Теперь можно и на ваш товар посмотреть, – сказал с улыбкой хозяин.
– Какой уж там товар, – застеснялась бедная женщина. – Никогда не думала, что доживу до такого позора – ходить с мешком по дворам, как будто милостыню клянчить. Но выхода нет. Сама бы ладно, но дома две дочери голодные. Старшая студентка, на врача в Томске учится. Там впроголодь живет, и домой на выходной на товарняке приехала, чтобы без билета. А дома – шаром покати. И никакого просвета... Простите! – Варвара опустила голову, чтобы хозяева не увидели ее слез, и начала вытирать их ладонью.
– Ну-ну, перестаньте, – засуетился Федор, – надо жить. Есть для кого: для дочерей ваших, для самой себя... Мы вот что сделаем, – решительно заявил он. – Я даже разглядывать не буду, с чем вы пожаловали. Принесли, значит – вещи стоящие, по вам видно.
– Как не смотреть? – робко возразила Варвара. – Вдруг не подойдет что-то. Куда вы с этим потом?
Дарья в это время стояла рядом, сложив руки на груди, слушала разговор мужа с гостьей и украдкой поглядывала на Варин мешок, лежавший у порога. Уж ей-то очень хотелось посмотреть на предлагаемые вещи. Женщина, что тут поделаешь.
– Будь по-вашему, – молвил Федор, принес мешок и стал доставать из него по одному предмету.
– Ого! – воскликнул он радостно. – Ничего себе – прорезиненный дождевик! Целенький, новый почти. Да ему цены нет. Хоть по грибы в пасмурную погоду, хоть по дрова, я уж не говорю про рыбалку. Там без такого плаща делать нечего. А это что? Зонт! В Бобровке у нас его растопыркой зовут. Ну, это вообще вещь. Из-за него наши девки точно передерутся, каждой захочется заиметь такое. А полушалок шерстяной вязаный зачем же? Вам самой его носить бы и носить.
– Обойдусь, – коротко махнула рукой Варя. – Хожу вот в байковом платке, нормально.
– Ладно, я вам в этот ваш мешок отсыплю полпуда ржи. Из круп у нас есть только ячмень нелущеный, овес да вот рожь обмолоченная. Это для вас, я думаю, самое подходящее будет. Можно ее в ступе потолочь, дробленку сделать для каши. И для супа, если водицы поболе налить. Можно и целиком варить, только при этом следует замочить, залить водой с вечера, до утра продержать. Ну, и проварить потом хорошо, лучше всего в русской печи потомить часа два. Печь-то русская у вас имеется?
– Как же без нее, родимой? Имеется.
– Вот и славно... Я вот думаю, как вы тяжесть такую потащите до Тайги? Неблизкий путь. Эх, жаль, коня у меня теперь нет. Шестнадцать лет лошадку держали, было такое золотое времячко в нашей жизни, а потом... А, что былое вспоминать. Было и сплыло. Я бы помог вам, да что-то ноги стали болеть. Не могу теперь далеко ходить. Так, по двору с метлой и лопатой пройдусь, дровишек там занести, по воду на прорубь и обратно. Вот и вся моя ходьба теперь. Да и у Дарьи с ногами не много лучше. Пожили мы, походили за свою жизнь, побегали. Бог даст, как-нибудь еще походим... А вы, голубушка, можете и ночь переночевать у нас. Сейчас смеркается рано, да и похолодает к вечеру еще сильнее. Оставайтесь.
– Нет-нет, что вы. Меня дочки потеряют, с ума начнут сходить. Да и голодные сидят, надо спешить. Спасибо вам, хорошие вы люди!
– К добрым и мы по-доброму. А к иным – не шибко, – ответил хозяин.
Закинула за плечо драгоценный груз Варвара Лаврентьевна и отправилась в неблизкий путь домой.
Часа полтора прошло, а дед Федор все места себе не находил, курил одну самокрутку за другой, вздыхал и, мотая головой, твердил под нос:
– Неспокойно мне чего-то. Не вышло бы беды. Как она, бедолага, чуть не десять верст пешая, да еще с мешком этим? Худенькая, хлипкая на вид. Ох, надо было мне у Барановичей попросить лошадку да отвезти жинку до города!
– Надо было, – согласилась бабушка Дарья. – Чего ж теперь сердце себе рвать? Поди, добралась уже она до своего дома, или во всяком разе поблизости от него... И лошадку, говоришь, попросил бы у соседа. Еще неизвестно, дал бы тебе ее Баранович, или нет. Глядя с какой ноги встал он утром.
– А вот пойду и узнаю, с какой!
Федор решительно загасил недокуренную самокрутку и начал одеваться, обуваться.
Не с большой охотой, но одолжил сосед Федору на время свою любимую рыжую кобылку. Наказал при этом строго:
– Не гони шибко-то, не то наглотается животная ледяного духу, нутро застудит.
– Понятное дело, – браво отрапортовал Федор, а про себя подумал, усмехнувшись в усы: «Вот никак не обойдется Баран без назидания, всех всегда учит. А ученого учить – только портить, известное дело. Ну да Господь ему судья. Одолжил упряжку, и на том спасибо».
Хоть и пообещал Федор соседу не гнать «шибко» конягу, но время от времени все ж приходилось слегка подбадривать ее кнутом, потому как, почуяв слабину, она бессовестным образом сбавляла шаг. Через полчаса, наверно, замаячили в поле зрения ездока первые постройки Тайги. Он с облегчением вздохнул. Добралась, значит, Варвара до дома, зря переживал за нее. Уже собирался развернуться в обратный путь, в свою Бобровку, как заметил в вечерних сумерках невдалеке уже, на снегу обочь дороги, большое темное пятно. Нехорошее предчувствие сжало сердце Федора Андроновича, и он подхлестнул сивку-бурку кнутом. Возле зловещего пятна остановил сани. Путаясь в поводьях, слез в снег. И, уже не сомневаясь, понял: перед ним на обочине лежала Варя.
Трясущимися руками повернул женщину с бока на спину, наклонился к ней послушать – дышит ли, жива ли. И услышал слабый стон... Слава Богу! Успел. Все будет хорошо. Проехал по поселению, спрашивая у редких прохожих про Варвару и ее домовладенье. Последний из троих встреченных опознал несчастную и согласился проехать с Федором в санях до Вариного дома.
Занесли женщину в избу, немало напугав ее заплаканных дочек. Старшая сразу бросилась к матери, принялась расстегивать пуговицы на промерзшей насквозь жакетке, стягивать с ног большие, неуклюже подшитые валенки. Мужчины уложили Варвару, с трудом приоткрывшую глаза, на кровать. Одна дочка (будущий доктор, как догадался Федор) принялась хлопотать возле матери. И при этом давала указания младшей сестре: поставить чайник на плиту, достать засушенные травы для заварки...
– Там у порога я мешок положил, – сказал девушкам Федор. – В нем зерно ржаное. Его ваша мама выменяла в деревне на вещицы. Несла на себе пешим ходом. Не донесла маленько, сил не хватило... Говорила, что вы тут голодные сидите. Я вот еще краюху хлебца вам прихватил. Старушка моя его стряпает. Подкрепитесь маленько. А зерно, эту рожь, хорошо бы раздробить. Есть у вас ступка с пестиком? Вот и ладно. Знаете, стало быть, как это делается. Измельчите зерна, как сможете, и поставьте на плиту или в печь. Хорошо бы подольше поварить, потомить кашу, чтобы размякла крупа. И кушайте на здоровье. Мамку берегите. Доктора к ней поутру пригласите. Пусть поправляется поскорее. Золотой она человек. А мне к старухе своей поспешать надо. Поди, уже со скалкой в руке поджидает меня, – попробовал пошутить старик. И ушел умиротворенный, тихо и крепко притворив за собой дверь.
Не смогла справиться Варвара Лаврентьевна с жесточайшим двусторонним воспалением легких, развившемся стремительно. Слишком сильно промерзла она тем морозным мартовским вечером, слишком ослаблен был организм. И доктор не сумел помочь. За пять дней сгорела тридцатидевятилетняя женщина, как свечечка. И остались две ее дочки круглыми сиротами. Тине было в ту пору двадцать, а Вере – семнадцать лет.
Об этой трагедии, случившейся с бабушкой Варварой, мне не единожды рассказывала ее младшая дочь, моя мама. И я каждый раз с большим волнением слушала эту и другие ее истории о прошлом нашей семьи. Многие картины из этого прошлого описала потом в своих книгах. И очень благодарна маме за такие беседы на протяжении всех лет моего детства и юности.
Брат Евгений, уже будучи семейным человеком, отцом двух сыновей, прочитав мою рукопись об истории нашего рода, спросил удивленно:
– Откуда ты все это знаешь? Я ни о чем таком никогда не слышал.
– Мама мне рассказывала, – просто ответила я.
Итак, о предках по линии маминого рода я многое узнала от мамы. Но хотелось мне побольше узнать и о родственниках отца, о нем самом. Маму дополнительно расспрашивать о Никитинских корнях не имело смысла, она и так рассказала мне все, что помнила. Как-то вскользь поведала и о том, что мой дедушка, папин отец Степан Иванович, ушел из жизни по своей воле, покончил с собой... Меня это потрясло. Попыталась я выведать у мамы, как и почему такое случилось. Но она, я чувствовала, уже раскаивалась в том, что сорвалось с ее уст такое признание. Обняла меня, прижала к себе и проговорила мягко: «Ох, доченька, прости. Зачем я тебе болтаю лишнее? Не переживай, это случилось очень-очень давно. Все прошло, все забыли. И ты забудь, не думай об этом».
А я не могла забыть и не хотела забывать. Нередко думала о дедушке Степане, жалела его, часто до слез. Жалела, что не было меня рядом с ним в то тяжелое для него время. Я бы удержала его от страшного поступка, отговорила бы, спасла бы...
Про нашего с Женей отца мама рассказывала больше. Познакомились они, когда Мише было восемь, ей – девять, пришли оба в школу, в первый класс. Молодая учительница предложила ребятам самим выбрать себе товарища по парте. Моя будущая мама Вера быстро села за понравившуюся ей парту в первом от учителя ряду. Другие дети не спешили, осматривались, выбирая себе места. Рядом с Верой не очень уверенно устроилась незнакомая девочка. И в тот же миг подошел к ним крепкий мальчишка с веснушками на лице и рыжими волосами. Бесцеремонно потянул за руку Верину соседку и сказал:
– Иди отсюда, здесь я буду сидеть!
Тихая девочка послушно пересела за другую свободную парту. Вера с интересом посмотрела на наглого мальчишку, вжала голову в плечики и тихонько рассмеялась. Рыжий широко улыбнулся ей в ответ и подмигнул. С тех пор Мишка Никитин и Вера Ус стали неразлучной парочкой.
В следующих классах менялись только места, на которых они сидели, вместе с учениками увеличивались в размерах парты. Но одно оставалось неизменным – дружба этих двоих. Все учителя и ученики привыкли к тому, что Мишка и Вера всегда – с первого класса до окончания седьмого – занимали одну парту. А после занятий в школе Рыжий – это прозвище приклеилось к Мишке, стало как бы вторым его именем – неизменно провожал подружку до дома и нес ее сумку с книгами и тетрадками.
По окончании семилетки многие ребята поступили в тайгинское фабрично-заводское училище. Кто на слесаря учиться пошел, кто на сварщика. Михаил выбрал профессию токаря-станочника. И Веру, конечно, с собой на токарное отделение потянул. Она согласилась без споров, потому что и выбирать особо не приходилось, и Мишка ее попросил.
После двух лет учебы оба устроились на работу в паровозное депо. Через год стали мужем и женой. Еще через год родился у них сын Евгений. Через два года появилась на свет и дочь – я собственной персоной...
Мама рассказывала, как после женитьбы поселились они с Михаилом в его половине лиственничного дома, который построил наш с Женей дед – бывший купец Степан Иванович Никитин. Накануне моего рождения отец настоял на продаже их половины и покупке другого дома – большей площади, с большим по сравнению с бабушкиным огородом. И подальше от мачехи. Надоело, видно, Михаилу более двадцати лет жить под бдительным оком строгой Марьи Архиповны.
Но из роддома мама с папой принесли меня по февральской метели все же в дедов дом на улице Карла Маркса. И несколько первых дней жизни мне довелось провести в легендарном доме из сибирской лиственницы. Может, поэтому так тянуло меня к нему в годы детства. И потом, когда повзрослела, часто хотелось если не внутрь дома попасть, то хотя бы пройти мимо, вновь увидеть ладные стены и окна со ставнями, полюбоваться высоченной елью во дворе...
И вот во время наших с братом каникул, в свои девятнадцать лет, я получила возможность разузнать поподробнее о жизни и трагическом уходе из нее деда Степана Ивановича. Несколько дней предстояло мне провести под крышей дома, который построил он своими руками! Наверняка я смогу поговорить по душам с умным и добрым дедушкой Иваном Никитичем Масловым, который полтора десятка лет служил у моего родного деда приказчиком. Надеялась, что Никитич даже с удовольствием расскажет мне о бывшем хозяине и товарище. И не ошиблась. Все так и произошло.
Итак, сижу я и слушаю деда Ивана. Нет при мне ни тетради, ни ручки или хотя бы карандаша для записи нашей беседы. Не хочу смущать, отвлекать рассказчика посторонними предметами, какими-то, может быть, непонятными ему действиями. Полагаюсь на свою надежную память.
Не буду воспроизводить здесь абсолютно точно, слово в слово прямую речь собеседника. Но и «отсебятину» нести не хочу. Изложу суть рассказа Ивана Никитича, как запомнилась она мне на долгие годы. А потом всплыла в памяти, как взгляд со стороны, когда захотелось мне вернуться к этой теме через десятки лет.
В шестидесятых годах девятнадцатого века семья Никитиных прибыла на жительство в Сибирь из центральной России. Много тогда разного люда устремилось в эти края, спасаясь от голода. Разлетелись по всей Руси вести о сытой жизни за Уральскими горами. О землях плодородных, которых не касались никогда ни плуг, ни борона. О лесах дремучих, богатых ягодой разной с целебными свойствами, орехом кедровым – эликсиром жизни, дичью пернатой и зверьем мясным да пушным. И с постройкой изб в Сибири – никаких забот. Только не ленись, все под руками: дерево, песок, глина...
В числе других переселенцев семья Никитиных (отец, мать и двое малолетних сыновей – Иван и Поликарп) выбрала место для строительства жилья на первое время на краю кедрового бора, поблизости от полноводной реки Томи. За считаные дни соорудили новоселы, объединившись в бригады, добротные землянки – с рублеными из осинника стенами, наполовину утопленными в землю. С крышами-накатами из жердей, заваленных дерном, скрепленным цепкими корнями растений. Потом принялись мужики за повал леса для постройки домов. В ход пошли молодые, стройные, податливые для пилы и топора сосны и ели. К зимним холодам, управившись с работами по дереву, принялись мастерить глинобитные, с добавкой речного песка, печи.
К весне за зиму лодок долбленых с веслами намастерили переселенцы. Неводов для рыбалок наплели. Снег сошел, солнышко пригрело, принялись готовить пашни под огороды и хлебные злаки. Как у нас исстари говорят на Руси: «Глаза боятся, а руки дело делают». Это святая правда. Поселение свое из восемнадцати дворов новые сибиряки сразу Кедровкой назвали. Самое подходящее, красивое название. Только позже, когда власти стали регистрировать, переписывать возникшие поселения, выяснилось, что Кедровок в округе оказалось около десятка. Пришлось многим придумывать на сборах жителей новые названия. Зачастую за основу брали фамилию чем-то отличившегося земляка. Или – первопоселенца. Отсюда и вошли в обиход названия именные: Константиновка, Яшкино, Пашково, Марьевка, Варюхино. Но наши кедровчане заартачились, свое название отстояли.
Через год-другой выбрали себе братья Никитины невест из ближней деревни, детей завели. У Поликарпа дочка родилась, Настя, у Ивана – сын Степка. За три года разрослась Кедровка, за сотню дворов в ней перевалило. С работой дело наладилось. Рыбный промысел поселенцев хорошо выручал. Солили рыбу, вялили, зимой намораживали. На лошадях по две-три подводы увозили по санному пути на продажу в крупные села. Возили на деревенские ярмарки и в город Томск ту же рыбу, а еще замороженную клюкву и бруснику, соленые грибы, кедровые орехи, поделки разные из кедра: ложки, плошки, скалки, толкушки, плетеные корзины и лапти из лыка. Все разбирал работный люд.
Когда подошла пора подросшей поселенческой ребятне грамоте обучаться, учителку из Томска привезли, избу для школы до ее приезда подготовили, заодно с жилой половиной для городской барышни. И сделали школу не двухлеткой, как у соседей в двадцати верстах от Кедровки, а четырехлеткой. По окончании ее выдавали на руки выпускникам «Диплом высшаго начального обучения». (Именно такое свидетельство, полученное моей бабушкой Варварой после окончания тайгинской школы № 32 в 1913 году, более полувека хранила моя мама в коробке с другими документами. В конце шестидесятых она подарила этот диплом со сплошными пятерками (!) областному музею в городе Кемерово).
Интересно, что в «первую группу» (а не «класс», как сказали бы в наше время) открывшейся Кедровской школы в первый раз поступили ребятишки самого разного возраста, от восьми-десяти лет, родившиеся в Кедровке, до двенадцати-пятнадцатилетних, прибывших на новое место жительства вместе с родителями в младенчестве. Набралось всего учеников-первоклассников четырнадцать душ. В основном это были мальчики. Девочек отдавали родители в школу неохотно, считали, что ни к чему тем грамота. Коров доить, с огородом, детьми будущими да с горшками на кухне управляться – ума большого не надобно, считали многие отцы и матери.
Старший из братьев Никитиных, Поликарп, проявил большой интерес к торговому делу. Когда увозил на ярмарки наловленную рыбу и поделки собственноручной работы, домой возвращался обычно не только с деньгами и нужными вещами. На половину выручки закупал, тайком от односельчан, разного городского товара: нитки, иголки, спицы вязальные, платки женские головные узорчатые, пудру, румяна для девиц и иные мелочи. По зиме, когда заваливало снегом «стежки-дорожки» до деревни, хитроумный Поликарп открывал свою торговлю на дому. До весны сбывал весь привозной товар. Деньжат при этом Поликарп Иванович выручал вдвое больше, чем заплатил за покупки летом. А тратить капитал не спешил. Копил средства для будущей жизни. Задумал верное дело. И брату Ивану открыл задумку свою. Не век же, объяснил, прозябать им в этом медвежьем углу. Когда-то выбираться надо на простор, в город какой-нибудь. Самим мир посмотреть и ребятам своим показать жизнь поинтереснее таежной. Ничего ведь дети не знают, не ведают о том, что за лесами-долами творится, какие люди и как там живут. Уходить отсюда надо в большой мир.
А деньги там, в миру-то, очень даже пригодятся. И мечта у Поликарпа такая – наладить свое торговое дело, чтобы продавать покупателям товары разные в собственном городском магазине. Поразмыслив, Иван согласился: стоящее дело задумал Поликарп. Младший брат и сам нередко в последнее время, особенно длинными зимними вечерами, под завывание голодных волков и ветра, думал о том же: пора, ох пора выбираться куда-то из Кедровки. Она, конечно, любимая, но уж больно в глухом месте затерялась...
Сын Ивана Степан, окончив четырехклассную школу, в которой учился с одиннадцати до пятнадцати лет, во всех трудах стал помогать отцу и матери. Несколькими профессиями овладел не хуже взрослых работников. Еще будучи совсем мальцом, крутился постоянно Степка возле отца. Перенимал от него, умельца на все руки, всякие приемы трудовые во всех мужицких делах. Особливо – в работе с древесиной. Рано сроднились его не по возрасту сильные и ловкие руки с разным инструментом: с молотком, рубанком, плотницким топором и пилой. В летнюю страду мог уже с двенадцати лет от роду управляться и в огороде, и в поле с конными граблями, плугом, бороной. Стал Степанка родителю своему незаменимым помощником. И силушку добрую в трудах таких нагулял парнишка на зависть многим своим приятелям-одногодкам. В уличных шутейных боях почти всегда выходил победителем.
А в 22 года выбрал для себя молодой человек дело торговое. К тому времени обе семьи братьев Никитиных перебрались для жительства на новую железнодорожную станцию под названием Тайга. Брат отца Степана, Поликарп, стал, как и мечтал смолоду, владельцем хозяйственной лавки с товарами для дома, двора, огорода, для содержания в здравии скота и домашней птицы. Степан готов был целыми днями пропадать в дядиной лавке, любые поручения выполнял, словом, освоил специальность самого широкого профиля «подай-поднеси».
Поначалу назначил дядя племяннику жалованье вдвое ниже, чем двум другим своим работникам с приличным стажем. Но вскоре молодой и деятельный Степан стал правой рукой хозяина. И оплата его труда заметно выросла. За три года работы на дядю племянник накопил приличную сумму денег и решил открыть собственную лавку. Да такую, чтоб помещение было просторнее, количество и качество товаров – выше, а ассортимент – шире. С большим сожалением расстался Поликарп Петрович с активным и хватким, на все руки ловким помощником. А когда развернул Степа свое дело, понял дядя, кого вырастил, выучил на свою голову. Повалил теперь народец молодой Тайги за желанными покупками в лавку Степана – прямого конкурента Поликарпа.
По окончании школы я решила продолжить учебу в Томске. К этому времени вернулся из армии мой дорогой брат Женя. Отслужил он около двух лет полевым связистом в Группе советских войск в Германии. Почему не два года, как полагалось, а «около»? Потому что в том 1957 году у нашей страны возникла какая-то конфликтная ситуация с ГДР. И, видимо, для смягчения отношений с этой страной часть наших воинских подразделений стали возвращать в Советский Союз. Солдатам, которым оставалось служить в армии менее полугода, «скостили» этот срок, их отпустили домой. Вся наша семья и сам Евгений, конечно, были очень рады.
В 1957 году мы с братом стали томскими студентами. На помощь из дома не только не рассчитывали, но и решительно отказывались от нее, когда мама писала в письмах: «Милые мои деточки, не представляю, как вы выживаете там. Если будет совсем трудно, не скрывайте, пишите, я хоть немного денег найду, в крайнем случае, в долг возьму, но вышлю вам. Мы все-таки не голодаем, хоть картошка, капуста своя. Плохо, что половина моей зарплаты уходит на дрова. А зима такая длинная».
В общем, я как-то ухитрялась жить на одну свою стипендию. А вот брату таких денег не хватало. Ко всему прочему он еще начал курить, и на папиросы приходилось тратиться дополнительно. Я пыталась «воспитывать» Женю, говорила о вреде курения. Он слушал мои горячие речи, улыбался, кивал головой и говорил: «Умница ты моя. Все правильно, согласен с тобой на сто процентов. Но курить не брошу, извини. Все курят, и я втянулся в это грязное дело». Приходилось Евгению ради приработка хотя бы раз в месяц разгружать на станции вагоны с углем. Ходил он на эту работу с двумя своими однокурсниками. Возвращались ребята в «общагу» такими усталыми, что едва не валились с ног. А надо было еще идти в баню, отмываться от угольной черноты и стирать испачканную одежду. Зато их заработок за один такой день почти равнялся месячной стипендии.
Одним словом, на самое необходимое нам с Женей денег с трудом, но хватало. А вот, скажем, поехать домой, к маме на зимние каникулы мы не могли. Приходилось проводить их в своих опустевших общежитиях. Летом до Колпашева ходили по Оби пассажирские пароходы, и проезд на них стоил недорого. А зимой была только одна дорога домой – по воздуху. И авиабилеты были нам не по карману.
С наступлением долгожданных каникул делать было нечего, и я надеялась хотя бы отоспаться после напряженной сдачи экзаменов. «Каждый день буду валяться на кровати до обеда», – решила я. Но под вечер, когда получала в техникумовской раздевалке пальто, гардеробщица тетя Нюра протянула мне конверт. Я подумала – от мамы, а письмо, оказалось, пришло из Тайги, от Ивана Никитича Маслова, мужа мачехи нашего с Женей отца. Дедушка настойчиво звал меня и брата на время каникул к себе, чтобы мы пожили у него в гостях и хоть немного отъелись. «Знаю я этих студентов, – писал Иван Никитич, – племяш мой Костя тоже в Томске в техникуме на электрика учился почти три года. Отощал за это время до невозможности, кожа да кости остались. Потом-то, конечно, поправился, ничего. Так что ждем вас с моей старушкой. Приезжайте».
Мы очень обрадовались приглашению дедушки Маслова. И уже утром следующего дня покатили в Тайгу, хоть и чувствовали себя не очень уверенно. Старушкой дедушки была теперь малознакомая нам бабушка Дуня. Но мы ведь не напрашивались к ней в гости, дедушка сам нас позвал...
Иван Никитич не был нам родным, однако всегда любил нас и поддерживал. О родном нашем дедушке Степане Ивановиче Никитине мы знали только понаслышке. Даже наш отец Михаил Степанович очень смутно помнил своего родного отца, ушедшего из жизни, когда папе едва исполнилось четыре года. Умер Степан Иванович не от болезни. Был он, как рассказывали те, кто его знал, крепким человеком, настоящим богатырем. Побеждал в уличных кулачных боях всех своих соперников. Был он купцом или лавочником – то так, то этак называли его мама и бабушка. Но, опять же, это для нас она была бабушка, а для нашего отца – мачеха, которую, впрочем, он звал мамой и в детстве, и в зрелом своем возрасте.
Я с самого раннего детства жалела, что не знали мы с Женей бабушек и дедушек ни с маминой, ни с папиной стороны. О своих родителях охотно рассказывала нам мама. Ее отца, нашего деда Захария, в революцию замучили насмерть жандармы в царской охранке. А мамина мама, наша с Женей бабушка Варя, умерла в возрасте тридцати девяти лет в очень голодном и холодном тридцать первом году.
В начале марта мороз тогда держался на отметке тридцать градусов. В доме Варвары Лаврентьевны и двух ее дочек не осталось ни крошки хлеба. Собрала несчастная женщина в узел кое-что из последней одежды и отправилась пешком в деревню Бобровку, что находилась в девяти километрах от Тайги. Прошлым летом она уже проделала этот путь, и ничего, дошла без особого труда. Отнесла тогда в Бобровку детские вещи, из которых выросли ее дочери. Обменяла платья и сарафанчики на полпуда пшеничной крупчатки. Правда, тогда стоял конец июля, было тепло и светло. А теперь дороги сковала наледь, дул колючий восточный ветер. И мороз днем держался около двадцати пяти градусов. Но добралась все же Варвара до Бобровки. Устала до изнеможения, перемерзла так, что, как говорится, зуб на зуб не попадал. Шла по единственной улице вдоль деревни, в одну избу ткнулась, в другую, третью – нигде не предложили ей войти, хоть немного обогреться. Дошла наконец до дома тех добрый людей, которые в прошлом году за поношенные детские вещи ей столько крупчатки в мешок отсыпали, что удалось семье чуть не до осени дотянуть, до нового урожая. То оладушки пополам с тертой картошкой пекла мать с дочками из той крупчатки, то затируху готовила – и вкусно было, и сытно.
Постучалась Варвара в ту же памятную избу. И как же обрадовалась, когда пожилая хозяйка, отворившая дверь, узнала вошедшую, всплеснула руками, позвала мужа:
– Федюня, ты погляди, кто к нам пришел! Подь сюда, погляди, узнаешь или нет? Я вот признала.
Хозяин вышел из глубины жарко натопленной избы, остановился перед гостьей, склонив сивую от седины лохматую голову, пожал плечами и пробормотал вполголоса:
– Как я могу узнать барышню, ежели впервой ее вижу?
– А-а, где тебе такое упомнить? Портки на ночь скинешь с себя, а поутру найти не можешь, шаришь: «Куда подевались?»
Варвара Лаврентьевна, с улыбкой наблюдавшая эту сцену, решила прийти мужчине на помощь:
– Да разве можно запомнить человека с одного короткого взгляда? Я вот ни за что и сама не узнала бы, если б случайно встретила вас или хозяюшку вашу. Полгода прошло...
– А-а, – радостно воскликнул мужчина, – погодите-погодите! А это не вы прошлым летом наших внучек нарядили в такие красивые обновки? А мне мужской пинжак пожаловали почти за так. Из Тайги ведь? – и обернулся к жене: – Ты, Дарья, чем языком чесать почем зря, человека разула бы, раздела, за стол усадила. Такой путь по морозу одолела молодица. Как же можно одной, пешей?
– Ничего, – махнула рукой Варвара, – я к ходьбе привычная. Шесть годков на железной дороге проработала, осмотрщицей вагонов. Там знаете сколько за смену верст наматывала, по любой непогоде.
– Да, жизнь у вас, видать, не мед. Немало вынесли и сейчас несете на своих плечах нужду тяжкую, коли на такую прогулку отважились. А вы, простите, какого роду-племени будете? Сдается мне, что не здешней, не сибирской вы породы.
– Правда ваша, – ответила незваная гостья. – Из Белоруссии мои родители лет сорок назад переселились в Сибирь. От голода бежали тогда. А теперь и тут не слаще.
– Вот! – рубанул Федор рукой воздух. – Я что-то такое почуял, что одной мы с вами крови. Мы ведь с жинкой тоже белорусы бывшие... А вы, я думаю, опять с вещичками к нам пожаловали? Если правду сказать, нет у нас уже особой нужды в них. Дочка с зятем и внучками на станцию к вам перебралась. Нечасто теперь к нам заглядывают, безлошадные. И вроде не бедствуют, на транспорте работают. Там внимания к людям от властей побольше. Не сравнить с деревней. А мы со старушкой обходимся тем, что есть, старое штопаем да донашиваем... Для кого тут наряжаться?
Хозяин смолк, заметив, как поднялась Варвара с лавки и протянула руку к своей жакетке.
– Нет, погодите-ка, куда вы наладились? – И тут же окликнул жену: – Даша, скоро ты там? Стол заждался уже.
– Несу, несу. Подогреть же надо было.
Женщина засеменила от кухоньки к столу и обратно. Миски с варевом поставила, тарелку с нарезанным черным хлебом домашней выпечки.
– Давайте, садитесь, – позвала хозяйка Варвару к столу. – Мы с Федором как раз обедать собирались. Еда сегодня самая белорусская – клецки из натертой бульбочки с салом внутри. Делаете их, наверно, если сами с Беларуси?
– Делаем, – отозвалась Варвара Лаврентьевна, – только без сала. Давно уже не видели его... Спасибо, неловко как-то. Вы кушайте, я подожду.
– Ну уж нет! – нарочито грубовато заявил хозяин. – Никогда ни один гость голодным от нас не уходил. Сидайте.
Показались Варваре эти клецки с салом каким-то просто райским блюдом. Давно не пробовала ничего подобного. А потом еще кружкой медового чая угостилась. Окончательно согрелась, и на душе стало легче. Есть все-таки на свете добрые люди!
– Теперь можно и на ваш товар посмотреть, – сказал с улыбкой хозяин.
– Какой уж там товар, – застеснялась бедная женщина. – Никогда не думала, что доживу до такого позора – ходить с мешком по дворам, как будто милостыню клянчить. Но выхода нет. Сама бы ладно, но дома две дочери голодные. Старшая студентка, на врача в Томске учится. Там впроголодь живет, и домой на выходной на товарняке приехала, чтобы без билета. А дома – шаром покати. И никакого просвета... Простите! – Варвара опустила голову, чтобы хозяева не увидели ее слез, и начала вытирать их ладонью.
– Ну-ну, перестаньте, – засуетился Федор, – надо жить. Есть для кого: для дочерей ваших, для самой себя... Мы вот что сделаем, – решительно заявил он. – Я даже разглядывать не буду, с чем вы пожаловали. Принесли, значит – вещи стоящие, по вам видно.
– Как не смотреть? – робко возразила Варвара. – Вдруг не подойдет что-то. Куда вы с этим потом?
Дарья в это время стояла рядом, сложив руки на груди, слушала разговор мужа с гостьей и украдкой поглядывала на Варин мешок, лежавший у порога. Уж ей-то очень хотелось посмотреть на предлагаемые вещи. Женщина, что тут поделаешь.
– Будь по-вашему, – молвил Федор, принес мешок и стал доставать из него по одному предмету.
– Ого! – воскликнул он радостно. – Ничего себе – прорезиненный дождевик! Целенький, новый почти. Да ему цены нет. Хоть по грибы в пасмурную погоду, хоть по дрова, я уж не говорю про рыбалку. Там без такого плаща делать нечего. А это что? Зонт! В Бобровке у нас его растопыркой зовут. Ну, это вообще вещь. Из-за него наши девки точно передерутся, каждой захочется заиметь такое. А полушалок шерстяной вязаный зачем же? Вам самой его носить бы и носить.
– Обойдусь, – коротко махнула рукой Варя. – Хожу вот в байковом платке, нормально.
– Ладно, я вам в этот ваш мешок отсыплю полпуда ржи. Из круп у нас есть только ячмень нелущеный, овес да вот рожь обмолоченная. Это для вас, я думаю, самое подходящее будет. Можно ее в ступе потолочь, дробленку сделать для каши. И для супа, если водицы поболе налить. Можно и целиком варить, только при этом следует замочить, залить водой с вечера, до утра продержать. Ну, и проварить потом хорошо, лучше всего в русской печи потомить часа два. Печь-то русская у вас имеется?
– Как же без нее, родимой? Имеется.
– Вот и славно... Я вот думаю, как вы тяжесть такую потащите до Тайги? Неблизкий путь. Эх, жаль, коня у меня теперь нет. Шестнадцать лет лошадку держали, было такое золотое времячко в нашей жизни, а потом... А, что былое вспоминать. Было и сплыло. Я бы помог вам, да что-то ноги стали болеть. Не могу теперь далеко ходить. Так, по двору с метлой и лопатой пройдусь, дровишек там занести, по воду на прорубь и обратно. Вот и вся моя ходьба теперь. Да и у Дарьи с ногами не много лучше. Пожили мы, походили за свою жизнь, побегали. Бог даст, как-нибудь еще походим... А вы, голубушка, можете и ночь переночевать у нас. Сейчас смеркается рано, да и похолодает к вечеру еще сильнее. Оставайтесь.
– Нет-нет, что вы. Меня дочки потеряют, с ума начнут сходить. Да и голодные сидят, надо спешить. Спасибо вам, хорошие вы люди!
– К добрым и мы по-доброму. А к иным – не шибко, – ответил хозяин.
Закинула за плечо драгоценный груз Варвара Лаврентьевна и отправилась в неблизкий путь домой.
Часа полтора прошло, а дед Федор все места себе не находил, курил одну самокрутку за другой, вздыхал и, мотая головой, твердил под нос:
– Неспокойно мне чего-то. Не вышло бы беды. Как она, бедолага, чуть не десять верст пешая, да еще с мешком этим? Худенькая, хлипкая на вид. Ох, надо было мне у Барановичей попросить лошадку да отвезти жинку до города!
– Надо было, – согласилась бабушка Дарья. – Чего ж теперь сердце себе рвать? Поди, добралась уже она до своего дома, или во всяком разе поблизости от него... И лошадку, говоришь, попросил бы у соседа. Еще неизвестно, дал бы тебе ее Баранович, или нет. Глядя с какой ноги встал он утром.
– А вот пойду и узнаю, с какой!
Федор решительно загасил недокуренную самокрутку и начал одеваться, обуваться.
Не с большой охотой, но одолжил сосед Федору на время свою любимую рыжую кобылку. Наказал при этом строго:
– Не гони шибко-то, не то наглотается животная ледяного духу, нутро застудит.
– Понятное дело, – браво отрапортовал Федор, а про себя подумал, усмехнувшись в усы: «Вот никак не обойдется Баран без назидания, всех всегда учит. А ученого учить – только портить, известное дело. Ну да Господь ему судья. Одолжил упряжку, и на том спасибо».
Хоть и пообещал Федор соседу не гнать «шибко» конягу, но время от времени все ж приходилось слегка подбадривать ее кнутом, потому как, почуяв слабину, она бессовестным образом сбавляла шаг. Через полчаса, наверно, замаячили в поле зрения ездока первые постройки Тайги. Он с облегчением вздохнул. Добралась, значит, Варвара до дома, зря переживал за нее. Уже собирался развернуться в обратный путь, в свою Бобровку, как заметил в вечерних сумерках невдалеке уже, на снегу обочь дороги, большое темное пятно. Нехорошее предчувствие сжало сердце Федора Андроновича, и он подхлестнул сивку-бурку кнутом. Возле зловещего пятна остановил сани. Путаясь в поводьях, слез в снег. И, уже не сомневаясь, понял: перед ним на обочине лежала Варя.
Трясущимися руками повернул женщину с бока на спину, наклонился к ней послушать – дышит ли, жива ли. И услышал слабый стон... Слава Богу! Успел. Все будет хорошо. Проехал по поселению, спрашивая у редких прохожих про Варвару и ее домовладенье. Последний из троих встреченных опознал несчастную и согласился проехать с Федором в санях до Вариного дома.
Занесли женщину в избу, немало напугав ее заплаканных дочек. Старшая сразу бросилась к матери, принялась расстегивать пуговицы на промерзшей насквозь жакетке, стягивать с ног большие, неуклюже подшитые валенки. Мужчины уложили Варвару, с трудом приоткрывшую глаза, на кровать. Одна дочка (будущий доктор, как догадался Федор) принялась хлопотать возле матери. И при этом давала указания младшей сестре: поставить чайник на плиту, достать засушенные травы для заварки...
– Там у порога я мешок положил, – сказал девушкам Федор. – В нем зерно ржаное. Его ваша мама выменяла в деревне на вещицы. Несла на себе пешим ходом. Не донесла маленько, сил не хватило... Говорила, что вы тут голодные сидите. Я вот еще краюху хлебца вам прихватил. Старушка моя его стряпает. Подкрепитесь маленько. А зерно, эту рожь, хорошо бы раздробить. Есть у вас ступка с пестиком? Вот и ладно. Знаете, стало быть, как это делается. Измельчите зерна, как сможете, и поставьте на плиту или в печь. Хорошо бы подольше поварить, потомить кашу, чтобы размякла крупа. И кушайте на здоровье. Мамку берегите. Доктора к ней поутру пригласите. Пусть поправляется поскорее. Золотой она человек. А мне к старухе своей поспешать надо. Поди, уже со скалкой в руке поджидает меня, – попробовал пошутить старик. И ушел умиротворенный, тихо и крепко притворив за собой дверь.
Не смогла справиться Варвара Лаврентьевна с жесточайшим двусторонним воспалением легких, развившемся стремительно. Слишком сильно промерзла она тем морозным мартовским вечером, слишком ослаблен был организм. И доктор не сумел помочь. За пять дней сгорела тридцатидевятилетняя женщина, как свечечка. И остались две ее дочки круглыми сиротами. Тине было в ту пору двадцать, а Вере – семнадцать лет.
Об этой трагедии, случившейся с бабушкой Варварой, мне не единожды рассказывала ее младшая дочь, моя мама. И я каждый раз с большим волнением слушала эту и другие ее истории о прошлом нашей семьи. Многие картины из этого прошлого описала потом в своих книгах. И очень благодарна маме за такие беседы на протяжении всех лет моего детства и юности.
Брат Евгений, уже будучи семейным человеком, отцом двух сыновей, прочитав мою рукопись об истории нашего рода, спросил удивленно:
– Откуда ты все это знаешь? Я ни о чем таком никогда не слышал.
– Мама мне рассказывала, – просто ответила я.
Итак, о предках по линии маминого рода я многое узнала от мамы. Но хотелось мне побольше узнать и о родственниках отца, о нем самом. Маму дополнительно расспрашивать о Никитинских корнях не имело смысла, она и так рассказала мне все, что помнила. Как-то вскользь поведала и о том, что мой дедушка, папин отец Степан Иванович, ушел из жизни по своей воле, покончил с собой... Меня это потрясло. Попыталась я выведать у мамы, как и почему такое случилось. Но она, я чувствовала, уже раскаивалась в том, что сорвалось с ее уст такое признание. Обняла меня, прижала к себе и проговорила мягко: «Ох, доченька, прости. Зачем я тебе болтаю лишнее? Не переживай, это случилось очень-очень давно. Все прошло, все забыли. И ты забудь, не думай об этом».
А я не могла забыть и не хотела забывать. Нередко думала о дедушке Степане, жалела его, часто до слез. Жалела, что не было меня рядом с ним в то тяжелое для него время. Я бы удержала его от страшного поступка, отговорила бы, спасла бы...
Про нашего с Женей отца мама рассказывала больше. Познакомились они, когда Мише было восемь, ей – девять, пришли оба в школу, в первый класс. Молодая учительница предложила ребятам самим выбрать себе товарища по парте. Моя будущая мама Вера быстро села за понравившуюся ей парту в первом от учителя ряду. Другие дети не спешили, осматривались, выбирая себе места. Рядом с Верой не очень уверенно устроилась незнакомая девочка. И в тот же миг подошел к ним крепкий мальчишка с веснушками на лице и рыжими волосами. Бесцеремонно потянул за руку Верину соседку и сказал:
– Иди отсюда, здесь я буду сидеть!
Тихая девочка послушно пересела за другую свободную парту. Вера с интересом посмотрела на наглого мальчишку, вжала голову в плечики и тихонько рассмеялась. Рыжий широко улыбнулся ей в ответ и подмигнул. С тех пор Мишка Никитин и Вера Ус стали неразлучной парочкой.
В следующих классах менялись только места, на которых они сидели, вместе с учениками увеличивались в размерах парты. Но одно оставалось неизменным – дружба этих двоих. Все учителя и ученики привыкли к тому, что Мишка и Вера всегда – с первого класса до окончания седьмого – занимали одну парту. А после занятий в школе Рыжий – это прозвище приклеилось к Мишке, стало как бы вторым его именем – неизменно провожал подружку до дома и нес ее сумку с книгами и тетрадками.
По окончании семилетки многие ребята поступили в тайгинское фабрично-заводское училище. Кто на слесаря учиться пошел, кто на сварщика. Михаил выбрал профессию токаря-станочника. И Веру, конечно, с собой на токарное отделение потянул. Она согласилась без споров, потому что и выбирать особо не приходилось, и Мишка ее попросил.
После двух лет учебы оба устроились на работу в паровозное депо. Через год стали мужем и женой. Еще через год родился у них сын Евгений. Через два года появилась на свет и дочь – я собственной персоной...
Мама рассказывала, как после женитьбы поселились они с Михаилом в его половине лиственничного дома, который построил наш с Женей дед – бывший купец Степан Иванович Никитин. Накануне моего рождения отец настоял на продаже их половины и покупке другого дома – большей площади, с большим по сравнению с бабушкиным огородом. И подальше от мачехи. Надоело, видно, Михаилу более двадцати лет жить под бдительным оком строгой Марьи Архиповны.
Но из роддома мама с папой принесли меня по февральской метели все же в дедов дом на улице Карла Маркса. И несколько первых дней жизни мне довелось провести в легендарном доме из сибирской лиственницы. Может, поэтому так тянуло меня к нему в годы детства. И потом, когда повзрослела, часто хотелось если не внутрь дома попасть, то хотя бы пройти мимо, вновь увидеть ладные стены и окна со ставнями, полюбоваться высоченной елью во дворе...
И вот во время наших с братом каникул, в свои девятнадцать лет, я получила возможность разузнать поподробнее о жизни и трагическом уходе из нее деда Степана Ивановича. Несколько дней предстояло мне провести под крышей дома, который построил он своими руками! Наверняка я смогу поговорить по душам с умным и добрым дедушкой Иваном Никитичем Масловым, который полтора десятка лет служил у моего родного деда приказчиком. Надеялась, что Никитич даже с удовольствием расскажет мне о бывшем хозяине и товарище. И не ошиблась. Все так и произошло.
Итак, сижу я и слушаю деда Ивана. Нет при мне ни тетради, ни ручки или хотя бы карандаша для записи нашей беседы. Не хочу смущать, отвлекать рассказчика посторонними предметами, какими-то, может быть, непонятными ему действиями. Полагаюсь на свою надежную память.
Не буду воспроизводить здесь абсолютно точно, слово в слово прямую речь собеседника. Но и «отсебятину» нести не хочу. Изложу суть рассказа Ивана Никитича, как запомнилась она мне на долгие годы. А потом всплыла в памяти, как взгляд со стороны, когда захотелось мне вернуться к этой теме через десятки лет.
В шестидесятых годах девятнадцатого века семья Никитиных прибыла на жительство в Сибирь из центральной России. Много тогда разного люда устремилось в эти края, спасаясь от голода. Разлетелись по всей Руси вести о сытой жизни за Уральскими горами. О землях плодородных, которых не касались никогда ни плуг, ни борона. О лесах дремучих, богатых ягодой разной с целебными свойствами, орехом кедровым – эликсиром жизни, дичью пернатой и зверьем мясным да пушным. И с постройкой изб в Сибири – никаких забот. Только не ленись, все под руками: дерево, песок, глина...
В числе других переселенцев семья Никитиных (отец, мать и двое малолетних сыновей – Иван и Поликарп) выбрала место для строительства жилья на первое время на краю кедрового бора, поблизости от полноводной реки Томи. За считаные дни соорудили новоселы, объединившись в бригады, добротные землянки – с рублеными из осинника стенами, наполовину утопленными в землю. С крышами-накатами из жердей, заваленных дерном, скрепленным цепкими корнями растений. Потом принялись мужики за повал леса для постройки домов. В ход пошли молодые, стройные, податливые для пилы и топора сосны и ели. К зимним холодам, управившись с работами по дереву, принялись мастерить глинобитные, с добавкой речного песка, печи.
К весне за зиму лодок долбленых с веслами намастерили переселенцы. Неводов для рыбалок наплели. Снег сошел, солнышко пригрело, принялись готовить пашни под огороды и хлебные злаки. Как у нас исстари говорят на Руси: «Глаза боятся, а руки дело делают». Это святая правда. Поселение свое из восемнадцати дворов новые сибиряки сразу Кедровкой назвали. Самое подходящее, красивое название. Только позже, когда власти стали регистрировать, переписывать возникшие поселения, выяснилось, что Кедровок в округе оказалось около десятка. Пришлось многим придумывать на сборах жителей новые названия. Зачастую за основу брали фамилию чем-то отличившегося земляка. Или – первопоселенца. Отсюда и вошли в обиход названия именные: Константиновка, Яшкино, Пашково, Марьевка, Варюхино. Но наши кедровчане заартачились, свое название отстояли.
Через год-другой выбрали себе братья Никитины невест из ближней деревни, детей завели. У Поликарпа дочка родилась, Настя, у Ивана – сын Степка. За три года разрослась Кедровка, за сотню дворов в ней перевалило. С работой дело наладилось. Рыбный промысел поселенцев хорошо выручал. Солили рыбу, вялили, зимой намораживали. На лошадях по две-три подводы увозили по санному пути на продажу в крупные села. Возили на деревенские ярмарки и в город Томск ту же рыбу, а еще замороженную клюкву и бруснику, соленые грибы, кедровые орехи, поделки разные из кедра: ложки, плошки, скалки, толкушки, плетеные корзины и лапти из лыка. Все разбирал работный люд.
Когда подошла пора подросшей поселенческой ребятне грамоте обучаться, учителку из Томска привезли, избу для школы до ее приезда подготовили, заодно с жилой половиной для городской барышни. И сделали школу не двухлеткой, как у соседей в двадцати верстах от Кедровки, а четырехлеткой. По окончании ее выдавали на руки выпускникам «Диплом высшаго начального обучения». (Именно такое свидетельство, полученное моей бабушкой Варварой после окончания тайгинской школы № 32 в 1913 году, более полувека хранила моя мама в коробке с другими документами. В конце шестидесятых она подарила этот диплом со сплошными пятерками (!) областному музею в городе Кемерово).
Интересно, что в «первую группу» (а не «класс», как сказали бы в наше время) открывшейся Кедровской школы в первый раз поступили ребятишки самого разного возраста, от восьми-десяти лет, родившиеся в Кедровке, до двенадцати-пятнадцатилетних, прибывших на новое место жительства вместе с родителями в младенчестве. Набралось всего учеников-первоклассников четырнадцать душ. В основном это были мальчики. Девочек отдавали родители в школу неохотно, считали, что ни к чему тем грамота. Коров доить, с огородом, детьми будущими да с горшками на кухне управляться – ума большого не надобно, считали многие отцы и матери.
Старший из братьев Никитиных, Поликарп, проявил большой интерес к торговому делу. Когда увозил на ярмарки наловленную рыбу и поделки собственноручной работы, домой возвращался обычно не только с деньгами и нужными вещами. На половину выручки закупал, тайком от односельчан, разного городского товара: нитки, иголки, спицы вязальные, платки женские головные узорчатые, пудру, румяна для девиц и иные мелочи. По зиме, когда заваливало снегом «стежки-дорожки» до деревни, хитроумный Поликарп открывал свою торговлю на дому. До весны сбывал весь привозной товар. Деньжат при этом Поликарп Иванович выручал вдвое больше, чем заплатил за покупки летом. А тратить капитал не спешил. Копил средства для будущей жизни. Задумал верное дело. И брату Ивану открыл задумку свою. Не век же, объяснил, прозябать им в этом медвежьем углу. Когда-то выбираться надо на простор, в город какой-нибудь. Самим мир посмотреть и ребятам своим показать жизнь поинтереснее таежной. Ничего ведь дети не знают, не ведают о том, что за лесами-долами творится, какие люди и как там живут. Уходить отсюда надо в большой мир.
А деньги там, в миру-то, очень даже пригодятся. И мечта у Поликарпа такая – наладить свое торговое дело, чтобы продавать покупателям товары разные в собственном городском магазине. Поразмыслив, Иван согласился: стоящее дело задумал Поликарп. Младший брат и сам нередко в последнее время, особенно длинными зимними вечерами, под завывание голодных волков и ветра, думал о том же: пора, ох пора выбираться куда-то из Кедровки. Она, конечно, любимая, но уж больно в глухом месте затерялась...
Сын Ивана Степан, окончив четырехклассную школу, в которой учился с одиннадцати до пятнадцати лет, во всех трудах стал помогать отцу и матери. Несколькими профессиями овладел не хуже взрослых работников. Еще будучи совсем мальцом, крутился постоянно Степка возле отца. Перенимал от него, умельца на все руки, всякие приемы трудовые во всех мужицких делах. Особливо – в работе с древесиной. Рано сроднились его не по возрасту сильные и ловкие руки с разным инструментом: с молотком, рубанком, плотницким топором и пилой. В летнюю страду мог уже с двенадцати лет от роду управляться и в огороде, и в поле с конными граблями, плугом, бороной. Стал Степанка родителю своему незаменимым помощником. И силушку добрую в трудах таких нагулял парнишка на зависть многим своим приятелям-одногодкам. В уличных шутейных боях почти всегда выходил победителем.
А в 22 года выбрал для себя молодой человек дело торговое. К тому времени обе семьи братьев Никитиных перебрались для жительства на новую железнодорожную станцию под названием Тайга. Брат отца Степана, Поликарп, стал, как и мечтал смолоду, владельцем хозяйственной лавки с товарами для дома, двора, огорода, для содержания в здравии скота и домашней птицы. Степан готов был целыми днями пропадать в дядиной лавке, любые поручения выполнял, словом, освоил специальность самого широкого профиля «подай-поднеси».
Поначалу назначил дядя племяннику жалованье вдвое ниже, чем двум другим своим работникам с приличным стажем. Но вскоре молодой и деятельный Степан стал правой рукой хозяина. И оплата его труда заметно выросла. За три года работы на дядю племянник накопил приличную сумму денег и решил открыть собственную лавку. Да такую, чтоб помещение было просторнее, количество и качество товаров – выше, а ассортимент – шире. С большим сожалением расстался Поликарп Петрович с активным и хватким, на все руки ловким помощником. А когда развернул Степа свое дело, понял дядя, кого вырастил, выучил на свою голову. Повалил теперь народец молодой Тайги за желанными покупками в лавку Степана – прямого конкурента Поликарпа.