Дмитрий Коржов. Мурманцы. Главы романа. Журнальный вариант (продолжение) ч.3

– Найдет, за что. Только сделать все нужно правильно, – оправляя и без того аккуратные усики, заметил начальник порта. – Надо только Ивана Дмитриевича подключить. Обязательно. Папанин такие узлы морские горазд распутывать. К тому же он, как звезды все свои нацепит, чистый генерал, не меньше. И солидности человеку не занимать, и должность подходящая. Как-никак представитель Государственного комитета обороны, не абы кто.
...Капитана «Вест Чесволда» поздний визит Папанина смутил, но не испугал. Ему и впрямь доложили, что русский генерал прибыл, не ниже: шикарная машина подвезла прославленного полярника прямо к трапу «Чесволда», да и сам Папанин, хоть и ростом был невелик, выступал весьма представительно, обязывающе.
Вроде бы немолодой, а по причалу и по кораблю он передвигался быстро и легко, пожалуй, даже легче переводчика, который его сопровождал, и при этом – солидно, мощно. Крупная голова, усталые внимательные глаза, усики под носом – как узкая черная колючая щетка. Просторный кожаный плащ – нараспашку. На груди невольно притягивали взгляд две медали «Золотая Звезда».
О Папанине капитан слышал, но видел его впервые. «Рука Москвы в Мурманске. Человек Сталина, – думал американец сухо, без улыбки пожимая маленькую пухлую ручку полномочного представителя ГКО. – Что ему от меня нужно?»
Темнить Папанин не стал, сразу заговорил о цели визита:
– Меня к вам беда привела...
Американца такое прямодушие удивило, хотя и не тронуло. «Просить приехал...» – всматриваясь в открытое, дружелюбное лицо гостя и слушая переводчика, холодно отметил он про себя.
– Немцы бомбят город и порт ежедневно, – продолжил Папанин.
– Мне это известно, – кивнул капитан «Вест Чесволда». – Чем я могу быть вам полезен?
– В последнюю бомбежку они затопили наш плавкран, – с горечью сообщил представитель ГКО. – Другого у нас нет... Без крана тяжеловесы, которые приходят в порт с вашими кораблями, – танки, машины, вроде «студебеккеров» ваших, – мы разгрузить не сможем.
– «Студебеккер» – хорошая машина... – с чувством безусловного превосходства заметил капитан.
– Хорошая! – не раздумывая согласился с ним Папанин. – Но, повторяю, разгрузить мы их не сможем. Получается, и вас, и ваших моряков подведем. И своих бойцов – тех, что на фронте, тоже. А потому – просим вашей помощи. Ваш кран просим...
Сразу отвечать капитан не стал, взял паузу. Задумался: «Может, поторговаться? Но что у них сейчас попросишь? Страна нищих». Медленно прошел в угол каюты, открыл шкафчик – неприметный, встроенный в переборку. Спросил:
– Коньяк, виски?
– Может, сначала дело сладим, родненький? – совсем по-домашнему обратился к хозяину Папанин, последним словом несколько озадачив переводчика.
– По чуть-чуть... – сказал американец по-русски. Это была единственная фраза, которую капитан «Вест Чесволда» произносил на языке Толстого и Достоевского без запинки. Знаменитого полярника она и позабавила, и покорила.
– Ну, если по чуть-чуть... – согласился Иван Дмитриевич. – Коньячку не помешает. Наливай!
– Йес, йес! – впервые за все время беседы с радостью поддакнул американец гостю и не без удовольствия повторил по слогам еще одно русское слово: – На-ли-вай... Итс вери гуд.
По тому, как бодро и безошибочно наполнял он пузатые рюмашки, Папанин убедился, что подобная процедура здесь давно уже часть штатного расписания. Капитан и переводчика не забыл, но тот, сославшись на усталость и трудности перевода, отказался.
Они, наконец, выпили – как и полагается, за победу.
– Кран мы вам, конечно, дадим, – сказал капитан, держа в руке вторую рюмку, тоже наполненную до краев. И – застыл, будто решал, за что провозгласить тост.
В этот-то момент и вытащил Папанин свою козырную карту – извлек из портфеля, что таскал за ним переводчик, бумажный сверток. И одним неуловимым движением, словно умелый факир, развернул его.
– О, русские соболя! – воскликнул ошеломленный американец.
– Ну, не соболя, конечно, – любовно поглаживая богатую лисью шкуру, почти смущенно заметил Иван Дмитриевич. – Но мех первоклассный. У меня у самого жена с таким воротником ходит...
– Вери гуд! – принимая из рук легендарного полярника лису, не уставал повторять обезоруженный американец. – Итс вандефул!
Растроганный, он решительно двинулся к Папанину, явно желая обнять, но тот уже поднял рюмку и предложил выпить. На сей раз – за дам. Выпили, а потом уж и обнялись – едва ли не по-приятельски, задушевно.
Впрочем, когда расставались, капитан посерьезнел, вытянулся в струнку и торжественно, как на митинге, возгласил:
– Мы передаем вам кран с чувством благодарности за ту борьбу с фашизмом, которую, не жалея себя, ведет сейчас советский народ. В этой борьбе мы вместе – Россия и Америка. Советский Союз и Соединенные Штаты!
О том, что миссия его завершилась успешно, Папанин сообщил начальнику порта той же ночью, не откладывая до утра. Упомянул и о последних растроганных словах дарителя крана.
– Спасибо огромное, Иван Дмитриевич! – твердил обрадованный Новосадов. – Без вас, уверен, так быстро бы все не устроилось. Намучились бы мы без крана. Как пить дать...
А когда положил трубку, удовлетворенно заметил:
– Я ж говорил, еще благодарить будет.
* * *
Пулемет волокли втроем: Елка, Рая Полякова и Таня Черничкина. По асфальту на Ленинградской, по мосткам проспекта Сталина, по земле, снова по мосткам... По асфальту – благодать: хоть и ущербный он был, с выбоинами, но катилась смертоносная машина по этой дорожке легко, будто сама собой. А вот по земле тащить «максимку», как стали называть пулемет девушки, было порой невмоготу. Тяжеленный, неповоротливый, он, казалось, за каждую ямку-кочку готов был уцепиться... И цеплялся ведь, паразит!
Елкиной маленькой ладони едва достало на то, чтобы обхватить толстую металлическую дугу пулеметной станины. Дуга, взявшись за которую они и тянули за собой «максимку», неприятно холодила руки. А тут еще дождь – вроде бы мелкий, нестрашный, но и такого хватило для того, чтобы заболотить иные мурманские дворы. Грязь девчонки старались обходить стороной. Но не всегда получалось.
Когда пулемет в очередной раз увяз в луже, Танька оглянулась на него почти с ненавистью:
– У, железяка каленая! Чтоб тебя...
Они остановились передохнуть, и Райка, разглядывая облака, мечтательно заявила:
– Эх, закурить бы!
– Ты ж не куришь! – хмыкнула Елка озадаченно.
– Да если бы и курила, – улыбаясь, заметила Полякова и потянулась сладко – так, словно только что после сна, из постели, из-под теплого одеяла выбралась. – Табачку-то все равно нет! И мужиков рядом нет, чтоб побаловали...
И тут девушки увидели мальчика. Увидели как-то сразу, все вместе.
– Смотри! – раскатисто, громко рассмеялась Танька. И, дурачась, пихнула подружку Райку в бок: – Чем те не мужик?
Тут уж они захохотали все вместе. Паренек – курносый пацан лет восьми, в сандальках летних – действительно был хоть куда. В штанишках с рваными пузырями на коленках, черно-сером от грязи и пыли пальто без пуговиц, в буденовке – он неотрывно глазел на девушек-дружинниц. Точнее, больше не на них, а за их спины – на громоздкое чудище, которое они волокли.
– Ты кто? А, курносый? – поинтересовалась Полякова.
– Конь в пальто! – недружелюбно шмыгнув носом, отрезал парень, которого смех молодых женщин, так по-хозяйски управлявшихся с пулеметом, и озадачил, и расстроил. «Чего они?» – хмурясь, удивился он. А потом и крикнул обиженно:
– Дуры! Людей, что ли, не видели?
– Ну, ты и хам, – печально заключила Райка. И, вновь ухватившись за ледяной металл пулеметной дуги, скомандовала подружкам: – Ладно, взялись...
И они снова поволокли тяжеленный пулемет. А мальчик пошел за ними. Близко подходить не решался, держал дистанцию, но и не отставал.
Елка пару раз оглянулась на их нежданного спутника, потом сказала:
– Слушайте, девочки, что-то мне его вид не нравится...
– То есть? – удивленно спросила Таня. И, хихикнув, добавила: – Думаешь, грабитель? Догонит – пулемет отнимет?
Но Елочка подружкиной веселости словно и не заметила.
– Показалось, – сказала она с тревогой, – будто пальто – обгорелое, а бровей – вовсе нет. Хотя, может, и показалось. Он далеко стоял...
– Да, судя по сандаликам и пальто, – согласилась с ней Райка, – пацан явно не из дома сюда пришел.
– Может, позвать его?
– Верно думаешь, Филатова, – кивнула Раиса. – Надо ж узнать, откуда он такой... паленый.
– Иди сюда! – кликнула пацаненка Елка и помахала ему рукой. Видя, как нерешительно мальчик двинулся к ним – сделал лишь несколько коротких шагов, она повторила: – Иди ближе! Не бойся, не съедим!
– А я и не боюсь, – гордо заявил мальчишка. И, по-прежнему неуверенно, бочком продвигаясь вперед, спросил: – А вы куда?
– На занятия, курносый, на занятия.
– А он? – переспросил мальчик, уважительно поглядывая на пулемет, утонувший колесами в серой, нечерноземной мурманской грязи.
– И он! – ответила Елка. – С ним и будем заниматься.
Девушки без стеснения разглядывали мальчишку. Бровей у него и правда не было – обгорели. Черное пальто без правого рукава в нескольких местах стало коричневым – от огня. Но глядел парень не просто бойко, без страха, а даже нахально.
– Ты откуда такой герой? – посмеиваясь, задорно поинтересовалась Райка.
– От верблюда...
– Хочешь с нами на занятия? – пропустив мимо ушей ребячий выпад, спросила Полякова.
Мальчик вскинул на нее глаза. Смотрел тревожно, с недоверием, словно спрашивал: «А не врешь?» Молодая женщина была красива и пахла земляничным мылом. Как мама.
Маму он помнил, запах ее, мягкие, теплые, душистые, ласковые руки. Помнил, как мама его по голове гладила и приговаривала тихонько: «Алешенька, лапушка, котик мой сладкий...»
– Так что, идешь с нами? – повторила вопрос Елка.
– Иду... – не сводя внимательных глаз с хищного пулеметного дула, едва слышно ответил мальчик.
* * *
Налет продолжался. Прошло больше четверти часа, как монотонный, привычный голос диктора возвестил: «Граждане, воздушная тревога!» Дружинницы были уже на сборном пункте. Все, кроме одной...
– Где Раиса-то? – озабоченно спросила Елка. – Красится-помадится, что ли? Раньше вроде вовремя все поспевала...
– Придет, – заверила ее Таня Черничкина. – Куда денется?
– Не знаю. Может, что случилось. Вдруг взрывной волной где завалило – выбраться не может? Или еще что... Осколок какой-нибудь. Шальной.
– Окстись, Филатова! Наговоришь тут всякого.
– Ну, кирпичи какие-нибудь с неба, – вспомнила Еликонида случившееся с ними в июне, когда город бомбили особенно сильно. – Как тогда, нет?
Они тогда тоже спешили сюда, на сборный пункт, и в самом центре, у районного штаба МПВО, обрушилась стена соседнего дома. Елку – быструю и легкую – судьба пожалела, а девчонкам досталось. Одной ногу помяло, второй осколок кирпича по голове чиркнул. Елка быстро помогла подружкам – перевязала, подоспевшая «скорая» хотела их в больницу увезти, да те не дались.
– Елочка, милая, ты не волнуйся, – заверила ее сейчас Черничкина. – Придет она... Не хмурься.
И тут же, не сходя с места, чтобы как-то разогнать девичью тоску, Таня просунула сквозь проношенную подошву отцовского валенка свою ножку, маленькую, с крошечными пальчиками. Тоненько пискнула:
– Здрасьте вам!
И рожицу соорудила соответствующую нарядную: шаловливые блескучие глазки вместе, губы чуть вкривь, рот уполз набок.
– Таня... – едва сдерживая смех, стараясь говорить строго, попыталась приструнить ее политрук дружины Владыкина. Но и она не выдержала до конца «фасона», засмеялась: – Танька-хулиганка!
А уж девчонки и вовсе расхохотались, как дурочки – не остановить... Одна Елка продолжала хмуриться. Как-то не по себе ей было. Тревожно и холодно.
– Бонивурик, может, ты что-нибудь знаешь? – спросила она мальчишку. Тот, примостясь удобно на невысокий табурет, сосредоточенно, от души драил бархатистой тряпочкой бляху от краснофлотского ремня. – Где Райка?
– Знаю, – ни на секунду не отрываясь от своего достойного занятия, сообщил пацан. – Но вам не скажу.
– Может, случилось что? А, Бонивур?
Даже не сочтя нужным обернуться в ее сторону, мальчик ответил – вновь односложно, не задумываясь:
– Ничего не случилось.
– А ты вообще что здесь делаешь? Почему не в школе?
Бонивур наконец поднял на нее глаза, посмотрел, старательно демонстрируя удивление:
– Так они ж закрыты...
– Не ври! Одна работает.
Бонивур недовольно поморщился.
– Завтра пойду... – уныло заверил он Елку и вернулся к своим трудам праведным. Не жалея сил, приводил Бонивур в порядок заветную, самую красивую часть ремня, подаренного ему на днях одним моряком с Рыбачьего, Райкиным знакомым.
Боник, как порой называли его девчата, прибился к ним летом – после того случая с пулеметом. Увязался за их «максимкой», да так и остался тут, при дружине. Родители – погибли, а сам Леша, как пацана звали прежде, остался жив случайно, смог выбраться из пылающего дома, сильно обгорел. Девчонки потому и окрестили его боевым комсомольским именем.
Из больницы сразу, как зажили ожоги, Бонивур сбежал. С тех пор беспризорничал. Дружинницы сначала тоже попробовали было устроить мальчишку в интернат, но он там не утерпел, утек в первый же день и снова к ним, девчонкам, под крыло. Особенно к Райке. Причем необъяснимо как-то, непонятно, почему. Той и дела особого до мальца не было, а вот, поди ж ты...
Елке и дружба их странной и ненужной казалась, да и Райку, Раису Полякову, она не любила. С самого начала ей не доверяла, с первой встречи в июле в горкоме комсомола. Она зашла к одному из секретарей попросить о пополнении. «Пополнение? – переспросил секретарь, а потом повернулся к девушке, что сидела в его кабинете, чуть в стороне, в углу комнаты: – Да вот вам – чем не пополнение?»
Девица Елке не понравилась. Сидит нога на ногу, губы – в помаде, глаза – огромные, глуповатые, широко раскрыты. Волосы короткие каштановые вьются задорно, как у барашка. Ресницы – длинные-длинные... «Комсомолка! – подумала тогда Елка с раздражением. – Куколка! Папиросу в зубы, чулки – и на бульвар...»
– В сандружину хотите? – спросил у куколки секретарь. – Только для этого учиться нужно – курсы медсестер окончить.
Елка думала, та откажется, но девица взмахнула ресницами длиннющими и – на тебе:
– Хочу! Хочу в дружину! Хочу на курсы!
«Во как! Сразу три «хочу», – ядовито подметила про себя Елка. – Не много ли? Далеко пойдет девочка...»
Однако дружинница из Поляковой, несмотря на смазливость, длинные ресницы и прочие девичьи штучки, вышла настоящая. Ничего не боялась деваха – рисковая, боевая. Порой даже слишком. «Хоть и взбалмошная, и ветер в голове, а молодчина, – как-то отозвалась о ней Владыкина. – Наш человек!» Елка вспомнила, как поправила тогда политрука: «Да нет, Екатерина Даниловна, не ветер – ветерок!» Та усмехнулась: «Что ж, может, оно и так...»
Раиса влетела на сборный пункт, когда уже прозвучал приказ начальника медслужбы МПВО, и дружинницы были готовы отправиться туда, где сегодня особенно нужна их помощь, туда, где удары врага достигли цели – «в очаги поражения», как определял такие места язык канцелярий.
– Райка, ты что, дура, опаздываешь?! – встретила Полякову Таня – ее подружка и частая напарница на выходах в город.
Раиса отмахнулась, глядя на Владыкину – одновременно и с вызовом, и с готовностью принять любое наказание. А та только поморщилась недовольно – молча. Мол, позже поговорим.
– Задание всем понятно?
– Всем... – ответил нестройный хор девичьих голосов.
Полякова наклонилась к Черничкиной, прошептала подруге что-то тайком, на ушко, должно быть, объясняла причину опоздания. Та негромко засмеялась.
«Да ей, похоже, все равно, – с обидой подумала Елка. – Все нипочем! Цветет себе...»
– Ты что опаздываешь? – в свою очередь спросила она провинившуюся, когда вышли уже из сборного пункта – за руку ее задержала. Но Райка руку отдернула и отвечать снова не стала.
А Елку догнала Черничкина, которую на этот раз ей определили в напарницы, на ходу быстро проговорила:
– Ты не придирайся к ней, Елочка...
– Как это «не придирайся»? – удивилась та. – Ты о чем вообще, Танька? Мы же друг другу клятву дали! Забыла? Не опаздывать. Работать на совесть. До победы! На собрании! Клялись ведь – прилюдно. Неужто забыла?
– Ты не всё вспомнила, – почти задыхаясь, не успевая за стремительной Филатовой и торопясь высказать самое важное, говорила и говорила Таня: – Мы еще жить друг другу обещали. До победы. До самой...
– Ну, наконец-то! – зло, не сбавляя шага, назидательно отвесила Елка. – Помнишь, оказывается. И что ж тогда «не придирайся»?
– Я помню. Помню, – так сказала Таня. И, забежав вперед, выпалила: – И все равно скажу, что уже сказала. Не придирайся к кудряшке-барашке...
«Кудряшка-барашка» – так звали Раю девчонки.
Филатова остановилась. Спросила жестко, глядя на Таню снисходительно, сверху вниз:
– Да почему?
А та, смущенно моргая, замерла на секунду, дождалась, когда успокоится дыхание, и сказала:
– Да просто всё, Елка, просто. На свидании она была – вот и опоздала.
– И что – не могла сразу сказать? – пожала Елка плечами. – Тебя вон еще подослала...
– Да она, наоборот, говорить об этом тебе запретила! – всплеснула руками Черничкина. – Сказала, не надо, мол, вряд ли ты поймешь. Как в воду глядела...
А Елка шла и думала: «Правильно Райка сделала, что не объяснила... Неизвестно, что бы Владыкина сказала, да и остальные. И я». А потом – еще о себе, может быть, самое важное и горькое: «Совсем становлюсь неживая. Одни бинты в голове да пожары. А тут – любовь...» Последнюю фразу Елка незаметно для себя произнесла вслух.
– Да! Да! – радостно заулыбалась Черничкина. И попыталась объяснить – сбивчиво, будто чувствуя вину перед Елкой, – и за себя, и за подружку: – Давно уже у них – с год поди ж-то! Год. Не меньше. Да он же к нам приходил как-то, за Раей заскакивал.
– Не помню,– заметила Филатова. Она, и правда, как ни пыталась вспомнить каких-то знакомых, что приходили к Поляковой, не получалось. Будто облако перед глазами висело, за которым ничего не разглядишь.
– Вот то-то и оно, Елочка, что не помнишь... – вздохнула Таня. – Больше с Владыкиной общаешься, чем с нами... Говорит, сигнал «ВТ» не услышала, – уточнила еще Черничкина, а потом, сощурив смешливые глазки, с удовольствием пояснила: – Це-ло-ва-а-ались... Сладко. Долго. Вусмерть. Вот и не услышала. Вот бы и мне так!
Последнюю фразу Таня произнесла с восторгом, мечтательно зардевшись.
– «Вот бы и мне...» – передразнила ее Елка. Засмеялась даже: – Что, тоже хочешь, как она, на сборный пункт опоздать?
– Да ты что, Елочка! Я же о другом совсем...
Горело одно из административных зданий рядом с железнодорожным вокзалом. Пламя, ярко-алое, мятежное, вздрагивало в его больших воротах так, будто невиданное чудище разинуло пасть и дышало огнем. Пожарные пытались его угомонить, хоть как-то умерить, но огненное дыхание не прерывалось и не становилось меньше. А рядом на земле лежал человек – черный, видимо, обожженный... Но еще до того, как девушки увидели его, подбежали к нему, Таня задумалась, как-то отстранилась от Елки. И сказала:
– Счастливая все-таки Райка. Представляешь, он всего на один день пришел. Точнее, на одну ночь и утро. И сразу обратно – на фронт, на Рыбачий. Едва нашел ее. Счастливая...
* * *
Улиц здесь не было. Только номера. Причем не домов – землянок. Их вырыли наскоро, но кое-где уже успели обустроить, обшить досками. Мурманчане привыкали жить в земле...
Улицы им заменили застеленные тесом тропки – узкие, в две доски шириной. Доски просто бросили на землю, так что дорожки получились еще те, из разряда «ходи-ходи – не упади».
Старый мурманец Александр Александрович Каретников, инженер и учитель, один из первых редакторов газеты «Мурманский вестник», жил в землянке уже несколько дней. Дом его сожгли, вот и пришлось, как и многим горожанам, переселяться сюда, на Планерное поле.
Каретников старался регулярно выбираться в город – хотя бы через два дня на третий. Вот и сейчас, пусть и непросто ему было ковылять по здешним «тротуарам», однако шел. Пусть и скользила трость по неукрепленным доскам, а те так и норовили разъехаться в стороны по свежей после дождя грязи. Чуть-чуть бы разъехались – и упал бы Каретников, а там попробуй поднимись, когда ноги в коленях не гнутся и спина стиснута радикулитом. Но все-таки шел! Мир звал его, манил, завораживал. Манил и город, родной, заветный. Старый инженер помнил его с первых домов и первых жителей – мурманцев, как они себя тогда называли. Вот и сейчас манили люди, что собрались у края Планерного поля и никуда не уходили. Издали казалось, какой-то важный, не терпящий промедления вопрос решают. «Вече какое-то... – подумал Александр Александрович. – Или – митинг. Это, пожалуй, точнее...»
Навстречу Каретникову двигался вразвалку механик Савва Гандикап. Гандикапом его прозвали за любовь к шахматам. Любовь странную, необъяснимую. Странную потому, что игру эту Савва любил страстно, но играть не умел. Вот из-за такой «любви без взаимности» и приходилось соперникам механика уравнивать шансы с помощью гандикапа – начинать партию без какой-нибудь значимой фигуры. Делалось это специально, чтобы Савва хоть иногда выигрывал.
– Начальство какое-то прибыло... – с неохотой ответил механик на вопрос Каретникова о том, что там происходит.
– И что? – уточнил учитель.
– Да ничехо, – пожал плечами Гандикап. И поморщился: – Как обычно. Красивую жизнь обещают.
– Схожу...
– Сходи-сходи, Сан Саныч, – осторожно обойдя учителя стороной, заметил Савва, – может, что хорошее услышишь. А мне некохда. Отоспаться надо перед сменой. Может, вечерком партийку схоняем, как вернешься?
– Не знаю, не знаю... – ответил Каретников. И, тяжело опираясь на трость, зашагал дальше – туда, где, по словам Гандикапа, обещали красивую жизнь.
– В июне за один день в городе сгорело шестьсот домов, – говорил невысокий человек в командирской фуражке и брезентовом плаще, скрывавшем знаки различия. – И мы не можем пока обеспечить всех нормальным жильем.
Человек говорил с болью, устало, но твердо. Простое русское лицо, на подбородке – аккуратная ямочка. Глаза – внимательные, утомленные, красноватые от недосыпания. Такому почему-то хотелось верить.
Рядом присутствовало с десяток похожих на говорящего людей: сапоги, плащи, пальто – все как на подбор, всё будто в одном магазине куплено. Кто – слушал, кто – с ноги на ногу переминался, а кто и записывал со вниманием каждое слово. «Да он со свитой, – отметил про себя Александр Александрович. – Вон какие – одинаковые. Будто все в одном плаще. А он – серьезный человек, однако... Генерал – не меньше». Старому учителю этот «серьезный человек» показался знакомым.
А вокруг стояли другие люди – те, к кому обращался человек со свитой. И одеты они, конечно, были иначе, не так, как «генеральские» присные. Тут уж кто во что горазд: и в куртках ремесленных, и в фуфайках, и в пальтишках осенних, и в матросских робах. Каретников же пришел в пиджаке, только телогреечку пододел, чтоб не мерзнуть.
– Со своей стороны, со стороны областного комитета партии обещаю: мы выполним всё, чтобы сделать вашу жизнь здесь лучше, – продолжал говорить «генерал». – Здесь будут работать кухни, всегда будет кипяток. Будет постельное белье. Каждые десять дней планируем его менять. Обязательно!
Только теперь Каретников понял, кто был этот человек. Он видел его прежде, пусть лишь один раз и издалека – на трибуне во время первомайской демонстрации. Это был главный партийный начальник края, по сути дела, первый руководитель области, с началом войны ставший еще и членом Военного совета Северного флота и 14-й армии.
– Когда будет нормальное жилье? – спросили из толпы, когда он кончил говорить. Кто-то из свиты сразу вскинул глаза, пытаясь на всякий случай определить, от кого исходил не слишком удобный вопросец.
– Настоящее жилье – новое, капитальное... Каменное! Вы о таком? – переспросил «генерал». – Так вот, такое жилье мы пока строить не можем. Почему? Думаю, вам это объяснять не надо. Город бомбят едва ли не ежедневно.
– Да нас и здесь бомбят... – послышался тот же голос.
– Да, я знаю, – мрачно кивнул обкомовец. – Они нас не жалеют.
«Причем бомбить стали именно тогда, когда мы поселили сюда людей, – рабочих торгового и рыбного портов... – подумал про себя важный человек. – Но этого я вам сказать не могу. И поделать ничего с этим пока не могу. Понятно, что не все здесь, в Мурманске, свои».
– Повторяю, – сказал, прощаясь, обкомовец, – я сделаю для вас, для Мурманска все, что смогу.