– Так уж и рассмотрели? – усомнился адмирал.
– Да я его, Арсений Григорьевич, почти как вас видел, – убежденно доказывал офицер. – Разведчик. Очень низко шел, должно быть, фотографировал.
– А почему же батареи молчат, дежурный?! – раздраженно заметил командующий флотом. – Истребители подняты?
Дежурный не знал, молчал виновато и униженно.
Позже выяснилось, что по самолету стрелять даже и не пытались. Он пробовал добиться от командиров, почему. Есть ведь приказ, инструкции. Те толком объяснить не могли. Мол, инструкции инструкциями, но... Впрочем, адмирал понимал, чем вызвана их осторожность, их нежелание открывать огонь. Боялись... Собьешь ненароком, а тебя еще и привлекут, как паникера, пособника разжигателей войны. «Вот ведь до чего дошло, – с горечью думал он про себя. – Военный считает, что лучше отсидеться. Боится действовать».
Мнущиеся, нерешительные батарейщики его разозлили.
– В условиях войны такое отношение к своим обязанностям недопустимо, смерти подобно! – сурово заметил он им. И резко предупредил: – Впредь при появлении вражеских самолетов советую действовать в соответствии со своими обязанностями. За невыполнение взыщу предельно жестко.
...А вот истребители в воздух поднялись, но немец от флотских «ишачков» ушел, как от стоячих.
– Скоростенка у наших не та... – объяснили ему летчики.
Он и сам это знал. Но что делать, другой техники ни у флота, ни у армии здесь не имелось.
Да, такого нахальства немцы прежде себе не позволяли. Но это была еще не война.
– Пива хотите? – совсем по-простому, по-домашнему спросил его Попов, когда они с Николаевым провожали командующего ЛенВО до Колы.
– Не откажусь, – почему-то согласился он.
Они пили московское пиво в штабном вагоне Попова – почти как соседи по двору или по даче теплым столичным вечерком перед выходными. Ему показалось тогда, что пенный, хмельной напиток неприятно горчит, но хозяину, когда тот спросил, как ему пиво, ничего об этом не сказал.
– В Испании, поди, лучше? – хитро улыбнувшись, поинтересовался Попов.
– Нет... – покачал головой адмирал. – Как-то оно там... не слишком. Хуже нашего.
Разговор у них, и впрямь, как у старых приятелей, шел не о делах: о театре, недавних гастролях МХАТа в Полярном. Только в самом конце, когда они с Николаевым уже собирались уходить, Попов попытался ответить на тот вопрос, что ему не задавали, но который будто в самом воздухе звучал, не умолкая.
– Говоришь, совсем обнаглели... В окна заглядывают? – спросил он, тяжело нахмурясь. А потом – отмахнулся от вполне логичного вывода, как от чего-то, во что не верилось, о чем не хотелось думать: – Нет, не знаю!
И, уже прощаясь, еще раз, качая головой, повторил:
– Не знаю!
На том и простились.
А через пару дней началась война.
Глава 5
ОСТАЛСЯ ОДИН ХВОСТ...
Старпом траулера «Синева» Дмитрий Горевой, Митька, жил хоть и недалеко от центра, но, по сути, почти на окраине города, на Жилстрое. Дом его – длиннющий дощатый барак на Максима Горького – от нещадных июньских бомбежек, можно сказать, не пострадал: огонь от зажигательных бомб, вчистую, без остатка спаливший два соседних строения, его не тронул, а фугасная, повыбив все стекла, рванула во дворе... Бабки-соседки судачили, что, мол, без Бога тут не обошлось, мол, он, родимый, уберег.
Бабкам Митька не верил. Да и в Бога – тоже. Как же – советский моряк. Не коммунист пока, но все же не хухры-мухры. Вот Михалыч – тот да: и крестился часто, и даже в церковь ходил. Но старого его приятеля, отважного комендора Михалыча, давно не было на свете, как и первой в Мурманске Никольской церкви, куда временами захаживал бывалый комендор.
До дома Горевой добрался скоренько: от ТЭЦ с деловито дымящими в небо трубами вверх по дороге до школы, а там два шага и – принимай, родимая общага! Быстро пройдя по длинному коридору, сунулся к своей двери, принялся шарить по карманам. Но ключа не нашел.
– Вот те раз! – с досадой подумал Митька – вслух подумал, на весь коридор. Присвистнул нерадостно: – Допрыгался!
Самое для него печальное состояло в том, что ключ-то на связке был, в рядке тесном с другими, с корабельными. Так что расстроился Митька вовсе не из-за этого ключа. Здесь у него и замок-то проще задвижки – пальцем открыть можно. С другой стороны, кой черт открывать, если при желании можно в окно влезть: стекла-то выбиты. Только зачем? Если б было что у Митьки ценное, а то ведь хлам один, как он сам говорил о чем-то не стоящем разговора, – «пустяки с гармошками»: кровать, стол, стул да этажерка с книгами. Чем тут лихому человеку разжиться?
Защелку он отжал ножом – легко, в два счета. Вошел, оглянулся.
Позвал негромко:
– Черч! Черчилль!
Подождал, прислушиваясь, не обозначится ли где рыжий его усатый сожитель. Позвал снова – громче:
– Черчиллюга! Где зашхерился-то? Ну, рыжий, искать мне тебя, что ли?
...Черчилля он нашел на улице почти в самом центре города, на проспекте Сталина. Впрочем, не было еще тогда никакого сэра и пэра. Был лохматый и тощий комочек тепла, что лежал чуть в стороне от деревянного тротуара и почти не двигался. Только иногда (возможно, в те моменты, когда слишком громко сигналили на проспекте похожие на черных жуков машины) едва-едва, нешироко открывал пасть, видно, пытался мяукать, да не получалось: сипел только неслышно, почти беззвучно.
Люди шли и шли мимо. Не до котенка им было, наверно. Может, если бы заметили, помогли. Но они будущего Черчилля не замечали, он ведь почти молча лежал, чуть в стороне. И грязь еще вокруг, шаг с тротуара ступишь – и на тебе, лужа. Но Митька этого сжавшегося в комочек мелкого бедолагу заметил. Поднял, укутал в носовой платок, да так и нес до дома в руках, почти как знамя, только что не вверх взметнув.
Хоть собак он любил больше, чем кошек... Ну, и лошадей, конечно, цыган ведь как никак.
Черчилль – так он кота назвал, причем не раздумывая. Почему? И сам бы не объяснил. На английского аристократа и природного империалиста похож тот был мало, хотя кое-какие родственные черты имелись.
И надо ж такому статься, обжился Черчилль в Митькиной хате единым духом: хозяин и моргнуть не успел, а тот уже и спит, где хочет, и делает всё, что заблагорассудится... Уже и сам Митька – ответственный квартиросъемщик! – ему не указ.
Старпом «Синевы», когда в очередной рейс уходил, поручал Черчилля соседской бабусе Алексевне. Наказывал, чтоб заходила кормить рыжего, гулять выпускала. До шляний Черчилль охоч был чрезвычайно, как, впрочем, и его беспутный хозяин. Митька-то дома тоже редко сидел. Всё время то у друзей, то на корабле, то у подружки какой очередной. Что делать, цыган, он и в Мурманске цыган.
Только ночью, и то не каждой, бросал он, наконец, якорь в родной гавани. Ну, тут Черчилль своего не упускал. Если не умызгал куда – обязательно к Митьке придет. Уляжется поудобнее приятелю на горячую грудь – и замурчит, не умолкая, будто кто моторчик ласковый включил, вечный, неглохнущий, живой. А то и захрапит – Митьке в лад. Как-то Алексевна углядела их так-то вот, на два голоса, во сне разговаривающих. Смеялась долго...
– Ну, с тобой-то, Митрий, всё ясно, – говорила она цыгану. А потом, указывая на рыжего тезку британского премьера, вопрошала недоуменно: – Но этот-то нехристь полосатый – он-то чего храпит? Прям как человек...
– А что, и человек! – почти обиделся за товарища Митька. – Поди, не глупее нас с тобой. Ну, чем не человек?
– Да уж жрет-то точно не меньше. За двоих управляется, пока тебя нет, – кивала соседка. А Митька в ответ только хмурился. Очень ему не нравилось, когда о Черчилле кто что худое говорил.
Вот так они и жили вдвоем – Черчилль и Митька, кот и рыбак. Здесь, в этой общаге, в комнате, что должна бы считаться Митькиным домом, самого Митьки почти не было, и присутствие его, особенно когда в моря уходил, никак не ощущалось. Вещи-то почитай что все – казенные. Ни фотографий семейных, ни старых ботиков, ни маминых шарфиков. Ничего, кроме увесистого матросского рундука, что достался Митьке в наследство от Михалыча после смерти горемычного комендора. Так вот, дом этот, может, и важен был Митьке – вечному путнику и путанику – тем, что там ждал его рыжий усатый прохвост с зелеными надменными глазами.
Его дом... Он шутил, когда с премии купил большую, в полпотолка, люстру, что это, конечно, не шкаф, но – первая мебель в его холостяцком таборе. Да, так уж привольно было тут. Ничего лишнего. И зачем ему в его гуляй-поле мещанская люстра? Да кто ж его знает... Митька и сам не знал. Купил и купил.
С другой стороны, здесь и женщины у него бывали. И все время – разные. Быстрый и хваткий старпом с «Синевы» заскучать себе не давал, и гостьи холостяцкого его жилища менялись, будто корабли на мурманском рейде. Только Настька – пышная, крепкогрудая – бывала тут чаще других... Чем-то глянулась она Митьке. А чем, – он и сам объяснить не мог. Но вот встанет эта хохотунья-хохлушка к окну, руку с крошками хлебными протянет вверх, к форточке распахнутой, к голубю залетному, что там уже ждет ее милости, глазками-капельками посверкивает... И солнце сквозь Настьку в окошко старпома заглядывает. И сама она вся – и ее сильные, но мягкие руки, и ладная спина, и грудь, и то, что ниже, – всё словно солнцем налитое, крепкое, веселое. И так сердце Митькино сожмет – хоть плачь, хоть пой!
Именно Настька, как-то затеяв у него стирку, наткнулась в рундуке на бескозырку с посеревшей, почти стертой надписью «Аскольд». Спросила озадаченно:
– А это чья?
Митька взял беску в руки, провел приветно, будто со старым другом здороваясь, по околышу:
– Михалычева...
– А кто это?
– Да был такой человек... – ответил старпом «Синевы».
– Хороший? – с надеждой, так, словно это было для нее важно, спросила Настька.
– Хороший... – кивнул Митька. Чувствовал он, что надо бы еще что-то сказать... Да что тут скажешь?
Именно она, Настька, как-то в постели, гладя его по черным вьющимся волосам, сказала задумчиво:
– Ах, Митя-Митя... Так и проживешь всю жизнь один.
– Я не один. Я с Черчиллем...
– Вот и я о том же, – вздохнув, без обычного для нее малороссийского распева, когда гласные не произносятся, а поются, прекратив ласкать Митькины вихры, сказала Настька. – Вот так с котом и проживешь. Один.
...Настька погибла в первые же дни войны. Зашла в магазин хлеба купить, а в дом попала бомба. Много людей там завалило... Когда Настю вытащили, она еще жила – цепко держала в сильной руке авоську с буханкой черного. Умерла только в машине скорой помощи... Митька был в рейсе, узнал об этом лишь месяц спустя.
И остались они снова одни. Черчилль и Митька. Кот и рыбак.
А тут вот – пришел с промысла, а кота нет. Так и не докричался до него Митька. Не явился Черчилль и к вечеру, и на следующий день. Старпом уже и Алексевне допрос устроил – с пристрастием, мол, признавайся, куда премьер пропал.
– После бомбежек куда-тось запропастился... – рассказала бабка. – Так обычно всегда приходил: пошляется, поколобродит и непременно пришкондыбает. А тут вот, гляди-тко, не сподобился.
– «Не сподобился»! – зло передразнил Митька Алексевну. Хотел еще что-то грозное сказать, да не стал, только рукой махнул.
И сам – несколько дней, пока был на берегу, – рыскал по городу, надеялся хоть какие-то следы Черчилля отыскать. Не нашел. Будто и впрямь пропал кот. Сгинул – без суда и следствия...
* * *
– Да как же ты туда попал, сердешный? – спрашивала у сержанта прохожая бабка. Сержант висел на остатках полуразрушенного, вздыбленного взрывами дома: парню зажало досками ногу. Вот и висел бедолага – причем не как-нибудь по-простецки, а изогнувшись и буквально втиснутый в стену.
Это рубленное в два этажа здание находилось напротив Дома печати и прежде принадлежало управлению «Арктикуголь», занимавшемуся добычей угля на Шпицбергене. Добычу прекратили, когда началась война, здание передали горисполкому, а потом – военным.
Фугаски легли очень странно – будто треугольник взрывами вычертили: одна бомба угодила под фундамент бывшего «Арктикугля» на той стороне, что выходила на улицу Софьи Перовской, вторая ухнула почти в центр дома, третья – в дальний, юго-западный его угол. После этого остались от здания только наружные стены – две боковые и фасадная. Как раз в фасаде и застрял сержант – сегодняшний дежурный по роте. А саму часть разместили здесь в начале сорок второго.
Повисший красноармеец только сопел и общаться с сердобольной бабкой, похоже, не имел особого желания. Впрочем, уже скоро парень смиренно обратился к ней с просьбой:
– Ты бы, старая, позвала кого-нибудь. Пусть снимут меня. Терпеть невмочь!
– Что, так больно? – поинтересовалась снизу бабка.
– Да не больно! Страшно! – заорал висюн. – Я высоты боюсь!
Однако на помощь к нему уже спешили бойцы МПВО – местной противовоздушной обороны. Бабка, видя такое дело, отправилась по своим делам, а бойцы принялись вызволять страдальца. Из стены, из тех бревен, что держали его на весу, служивого пришлось выпиливать – аккуратно, так, чтобы и ногу злосчастную не повредить, и не дать упасть парню.
Елочка Филатова подбежала к зданию «Арктикугля» очень вовремя – как раз когда сержанта изъяли из стены и доставили на землю. Она и оказала ему первую помощь.
Для Елки этот выход в город был первым, который она совершала как дружинница, – официально, по правилам. Всё как полагается: в комбинезоне, в берете, с сумкой с красным крестом на крышке. Только вот руки, когда перевязывала сержанта, дрожали... Боялась. Ведь не манекен – живой человек. Странно, но успокоилась Елка, лишь когда раненый негромко застонал, приподнялся, будто пытаясь встать.
– Лежите спокойно! – приказала ему дружинница и продолжила свою работу – причем делала всё уже заметно уверенней, чем прежде.
К ним подошел командовавший эмпэвэошниками человек – строгий, круглолицый, лысый, как наперсток, мужчина лет сорока, в гимнастерке без знаков различия, подпоясанный широким армейским ремнем. Он чем-то напомнил Елке лермонтовского Максима Максимыча. Такой же, как показалось ей, опытный, всезнающий, основательный.
– Как вас туда занесло-то, товарищ младший командир? – спросил пострадавшего эмпэвэошник.
– Не знаю... – помотал головой сержант. И, помолчав несколько секунд, кое-какие подробности происшедшего все же сообщил: – Загремело что-то. Сильный грохот был. Потом подняло меня куда-то, подбросило, и – сознание потерял. Очнулся от боли. Вижу – вишу. И нога болит.
– «Вишу»... – неодобрительно повторил «Максим Максимыч». – Хорошо, мы быстро подъехали. Мог и без ноги остаться, товарищ... Был кто-нибудь еще в здании?
– Только двое дневальных. Рота в баню ушла.
– Вовремя вы, ребята, в баню ходите, – усмехнулся старший. И скомандовал своим: – Разбираем завал.
Но взяться за разбор вавилона из бревен, досок, щепок и земли, в который превратились помещения «Арктик угля», они не успели. Вновь заполошно завыли сирены, после чего на город опять посыпались бомбы. Двое бойцов, а с ними и Елочка спрятались за ту сохранившуюся стену дома, что была ближе к развалинам.
Один из ребят, закуривая, заметил:
– Говорят, в одну воронку бомба дважды не попадает...
– Вот и проверим! – ответил ему второй со смешком.
Елка покосилась на них встревоженно. Ей было не до смеха. Чтобы хоть чуть-чуть успокоиться, она даже обругала парней: «Вот дурни! Нашли, с чем шутить...» Но не вслух, конечно, а про себя, как бы сама с собой разговаривая.
– Эй, наверху! Земляки! Помогите! – Елка вздрогнула, услышав приглушенный, сдавленный голос, что рвался наружу откуда-то снизу, из-под земли.
Ребят подземный голос не смутил – им, видно, сталкиваться с подобным было не впервой. Один из них склонился к завалу и закричал так, что Елка едва не оглохла: – Ты где?!
– Здеся...
– «Здеся», – недовольно пробурчал себе под нос боец. – Ты-то «здеся». Но вот где?
– Шумите побольше, ребята! – наказал своим эмпэвэошный Максим Максимыч, а в жизни – начальник аварийно-восстановительной команды Василий Салтыков. – Чтоб ему нескучно было. Чтоб он нас слышал. Чтоб знал, что помощь идет.
Долго разбирались, где голос из-под земли слышен яснее, четче. Нашли, наконец, начали раскапывать – медленно, тщательно, руками наметая на лопату мусор и щепки. Иначе после взрыва фугаски нельзя: ни кайлом, ни ломом такой завал не возьмешь.
– Тут, кстати, столовая до войны была, – грустно усмехнувшись, заметил один из прохожих, что помогал аварийной команде раскапывать место, на котором стояла угольная арктическая управа, – старый, седой, но еще крепкий мужчина интеллигентного вида, в очках и с тростью (последнюю он, чтоб работать не мешала, отбросил в сторону). Вздохнув, добавил: – А по вечерам – ресторация. Вполне пристойная, доложу я вам.
«Да, была столовая, это точно, была...» – думала Елочка, возвращаясь в штаб дружины. Она вспомнила, как бывала здесь до войны – забегала перекусить. На первом этаже тогда имелась столовая-ресторан, открытая не только для служащих «Арктикугля», а для всех желающих. «Фойе красивое было, просторное. Только стены от него остались. А какая здесь музыка хорошая звучала... – подумала Елочка и удивилась самой себе: – Надо же, ведь помню, какая! «В этот вечер, в танце карнавала». И еще что-то, совсем легкое, праздничное...»
«Да это же совсем недавно было, в мае сорок первого! – продолжала она вспоминать казавшееся теперь таким далеким прошлое. – Год назад. А чувство такое, будто в другом веке...»
Другой век... Так, в общем, и было. И само управление «Арктикуголь», и его ресторан принадлежали иной эпохе, да так там навсегда и остались. Там – в «до войны».
Между тем раскоп «Арктикугля» продолжался.
– Этак мы долгонько проваландаемся, – заметил старик в очках. – Может, с другого края к нему зайти? Пол вскрыть, к примеру...
Салтыков посмотрел на старика с интересом:
– В той части, которая цела? Правильно я понял?
Седой кивнул.
– Да ты хорошо мыслишь, папаша! – похвалил его начальник аварийщиков. И, приглядевшись к «папаше» внимательней, спросил: – Это сколько же тебе лет?
– Семьдесят пять.
– Вот я и гляжу, повадки старого еще времени... – одобрительно боднул лысой головой Салтыков. – Инженер, поди?
– Математик... – скромно поправляя очки, ответил седой. – Учитель математики.
– А ну-ка, ребятки, послушаем учителя! – скомандовал Салтыков. – Он, по-моему, дело вещает. Через подпол постараемся к парню нашему пробраться.
Они и впрямь легко отжали несколько досок пола уцелевшей части здания – той, где до войны находилось фойе. Но дальше вышла незадача: оказалось, фойе от бывшей столовой, где в войну разместилась казарма и где мыкал горе выживший солдат, отделяет фундамент.
– Стенка каменная – метра полтора толщиной, – сообщил аварийщик, пытавшийся через подпол пробраться к пострадавшему.
В фундаменте они пробили отверстие – лаз, невеликий, но такой, чтобы человек пробраться сумел. По одиночке, один за другим, внутрь проникли трое. Продвигались под полом сторожко, медленно. Дорогу высвечивали спичками, кричали, прислушивались, не забывая простукивать каждую доску, – искали человека. Наконец нашли.
Пол оказался двойной, но слышно пострадавшего было хорошо. Звали парня Васей. Серьезных ранений, по его словам, вроде не имелось.
– Да ничего вроде. Живой. На полу лежу. Руки – свободны, а вот ноги койками сдавило.
Они разобрали нижний, то есть «черный», пол и выпилили окошко в главном, один из бойцов вылез по пояс наверх, посветил фонарем:
– Ну, как ты тут, Василий?
Придавленный койками Вася, жмурясь от яркого света, ответствовал:
– Ниче, жить можно. Только холодно. Я здеся в одних кальсонах загораю...
Через прорезь в полу ему тут же доставили подушку и одеяло.
– Держись, Вася! – подбодрили подшефного аварийцы. – Не дрейфь! Вытащим. Но не скоро. Надо завал расчистить. Иначе – не достать тебя. Этого лаза не хватит. Никак. Так что терпи.
– Да я ничего, – услышали парни в ответ. – Пожрать бы вот только чего. Я ж со вчерашнего дня не евши.
– О как! – оживился тот, что говорил про бомбу, которая в одну воронку не попадает. – И одеяло ему подай, и пожрать принеси.
– Ну, ты, Вася, ухарь, я погляжу. А бабу не нать?
– Не нать, – послышалось из глубины. – Тут места маловато. Да ноги у меня сжаты. Как в тисках. Какая уж тут любовь.
– Веселый какой! – неодобрительно отметил кто-то из бойцов. – Нам вот из-за него не до веселья.
– Да это ж хорошо, что веселится! – возразил Салтыков. – Значит, жить будет.
И обратился к одному из своих подчиненных:
– Юхманов, ты, я слышал, прежде официантом в «Арктике» служил. Давай, пока суд да дело, сгоняй к шеф-повару, принеси оголодавшему чаю горячего да бутербродов.
– Бу сде, Василь Василич! – откозырял Юхманов и поспешил к ресторану.
...Они достали его лишь спустя сутки. Сам встать Вася не смог. Чтобы вернуть его отекшим членам способность двигаться, медикам МПВО пришлось долго их массировать.
– Вот ведь жизнь настала... – всматриваясь в раскоп, заметил Салтыков. – Один – подвешенный, другой – придавленный.
Дед в очках и с тростью – он уходил, но вернулся, ждал, чем закончится эпопея, – сжал обветренные губы, сказал просто:
– Ничего не попишешь. Война, ребятки... Война.
* * *
Никогда еще Пашка Городошников не видел Афанасьича таким беспомощным и унылым. Бригадир не злился, не ругался. Просто стоял недвижимо и молча, так, будто забыл, как это надо делать, – ходить и говорить.
– Всё, приплыли, – изрек наконец Афанасьич, когда Городошников, чтобы хоть как-то растормошить бригадира, дернул того за рукав. – Он плавкран убил.
– Кто «он»? – не понял Пашка.
– Он! – сурово уточнил бригадир. – Фашист.
Горе Афанасьича было понятно. Очередной налет на город выдался для фашистов удачным. Порт они забросали «сборным компотом» – смесью из зажигалок, фугасных и осколочных бомб. И, надо ж такому случиться, одна шальная фугаска пробила дно плавкрана. Стоявший у пятого причала кран начал быстро тонуть. Спасти его пытался буксирный пароходик «Строитель», что нес в порту пожарную службу, принялся откачивать из плавкрана воду. Но буксир зацепила стрела уходящего на дно залива крана, он изрядно зачерпнул забортной воды, захлебнулся и тоже стал тонуть. Буквально из-под рухнувшего крана «Строитель» вызволил и потащил к Абрам-мысу, на мелкое место, пароход «МБ-3». Но не дотащил. По дороге «Строитель» все-таки затонул. И плавкран портовики спасти так и не сумели: сгинул он в кольских глубинах. А был этот плавкран единственным в мурманском порту.
– Что делать-то теперь будем? – горевал Афанасьич. – Ума не приложу.
– Как что? – щербато лыбясь, простодушно удивился Городошников. – Выгружать...
– Дура! А тяжеловесы всякие? Самолеты и танки? Как без плавкрана?
– Да это ж не наша забота, Афанасьич... – попробовал возразить Городошников. И тут же пожалел о том, что сказал.
Афанасьич глянул на него так, как, наверное, смотрел бы на летчика-фашиста, если б довелось им лицом к лицу встретиться.
– Да как же не наша забота?! Танки и самолеты – они же на фронте сейчас во как нужны! – Афанасьич поднял к горлу раскрытую ладонь, показывая, насколько необходима стране техника, что приходит в Мурманск с кораблями союзников. Потом обвел рукой уже весь порт, все его грохочущее пространство: – Вот это все – наша забота. Весь порт! Вся страна! Удивляюсь, что ты никак это в толк не возьмешь. А еще, люди рассказывают, стихи пишешь, с Кировым по ночам беседуешь...
Пашка в ответ только улыбнулся беспомощно и виновато. Подумал про себя с обидой: «И про Кирова не забыл, воспитатель...»
– То-то, Городошников! – продолжал школить грузчика Афанасьич. – Это тебе не девкам юбки задирать... А о кране надо Леониду Петровичу доложить. Сейчас же! Авось, что-нибудь придумает.
Начальник порта о гибели единственного в порту плавкрана, конечно, уже знал.
– Ну что, у союзников будем просить... – наморщил Новосадов широкий лоб, когда ему доложили о происшедшем. – Что остается? Вон, американец тут рядом стоит – видел я у него стрелу. Как звать-то его?
– «Вест Чесволд», кажется.
– Вот-вот. Именно...
– Думаете, поделятся? – скептически отнесся к идее начальника техник порта. – Англичане – жмоты известные.
– А это – как попросить... – чуть помедлив, произнес Новосадов. – Ежели умеючи, так непременно поделится. И нам же еще спасибо скажет.
– За что это? – продолжал сомневаться техник.
Новосадов снисходительно посмотрел в его сторону.
– Да я его, Арсений Григорьевич, почти как вас видел, – убежденно доказывал офицер. – Разведчик. Очень низко шел, должно быть, фотографировал.
– А почему же батареи молчат, дежурный?! – раздраженно заметил командующий флотом. – Истребители подняты?
Дежурный не знал, молчал виновато и униженно.
Позже выяснилось, что по самолету стрелять даже и не пытались. Он пробовал добиться от командиров, почему. Есть ведь приказ, инструкции. Те толком объяснить не могли. Мол, инструкции инструкциями, но... Впрочем, адмирал понимал, чем вызвана их осторожность, их нежелание открывать огонь. Боялись... Собьешь ненароком, а тебя еще и привлекут, как паникера, пособника разжигателей войны. «Вот ведь до чего дошло, – с горечью думал он про себя. – Военный считает, что лучше отсидеться. Боится действовать».
Мнущиеся, нерешительные батарейщики его разозлили.
– В условиях войны такое отношение к своим обязанностям недопустимо, смерти подобно! – сурово заметил он им. И резко предупредил: – Впредь при появлении вражеских самолетов советую действовать в соответствии со своими обязанностями. За невыполнение взыщу предельно жестко.
...А вот истребители в воздух поднялись, но немец от флотских «ишачков» ушел, как от стоячих.
– Скоростенка у наших не та... – объяснили ему летчики.
Он и сам это знал. Но что делать, другой техники ни у флота, ни у армии здесь не имелось.
Да, такого нахальства немцы прежде себе не позволяли. Но это была еще не война.
– Пива хотите? – совсем по-простому, по-домашнему спросил его Попов, когда они с Николаевым провожали командующего ЛенВО до Колы.
– Не откажусь, – почему-то согласился он.
Они пили московское пиво в штабном вагоне Попова – почти как соседи по двору или по даче теплым столичным вечерком перед выходными. Ему показалось тогда, что пенный, хмельной напиток неприятно горчит, но хозяину, когда тот спросил, как ему пиво, ничего об этом не сказал.
– В Испании, поди, лучше? – хитро улыбнувшись, поинтересовался Попов.
– Нет... – покачал головой адмирал. – Как-то оно там... не слишком. Хуже нашего.
Разговор у них, и впрямь, как у старых приятелей, шел не о делах: о театре, недавних гастролях МХАТа в Полярном. Только в самом конце, когда они с Николаевым уже собирались уходить, Попов попытался ответить на тот вопрос, что ему не задавали, но который будто в самом воздухе звучал, не умолкая.
– Говоришь, совсем обнаглели... В окна заглядывают? – спросил он, тяжело нахмурясь. А потом – отмахнулся от вполне логичного вывода, как от чего-то, во что не верилось, о чем не хотелось думать: – Нет, не знаю!
И, уже прощаясь, еще раз, качая головой, повторил:
– Не знаю!
На том и простились.
А через пару дней началась война.
Глава 5
ОСТАЛСЯ ОДИН ХВОСТ...
Старпом траулера «Синева» Дмитрий Горевой, Митька, жил хоть и недалеко от центра, но, по сути, почти на окраине города, на Жилстрое. Дом его – длиннющий дощатый барак на Максима Горького – от нещадных июньских бомбежек, можно сказать, не пострадал: огонь от зажигательных бомб, вчистую, без остатка спаливший два соседних строения, его не тронул, а фугасная, повыбив все стекла, рванула во дворе... Бабки-соседки судачили, что, мол, без Бога тут не обошлось, мол, он, родимый, уберег.
Бабкам Митька не верил. Да и в Бога – тоже. Как же – советский моряк. Не коммунист пока, но все же не хухры-мухры. Вот Михалыч – тот да: и крестился часто, и даже в церковь ходил. Но старого его приятеля, отважного комендора Михалыча, давно не было на свете, как и первой в Мурманске Никольской церкви, куда временами захаживал бывалый комендор.
До дома Горевой добрался скоренько: от ТЭЦ с деловито дымящими в небо трубами вверх по дороге до школы, а там два шага и – принимай, родимая общага! Быстро пройдя по длинному коридору, сунулся к своей двери, принялся шарить по карманам. Но ключа не нашел.
– Вот те раз! – с досадой подумал Митька – вслух подумал, на весь коридор. Присвистнул нерадостно: – Допрыгался!
Самое для него печальное состояло в том, что ключ-то на связке был, в рядке тесном с другими, с корабельными. Так что расстроился Митька вовсе не из-за этого ключа. Здесь у него и замок-то проще задвижки – пальцем открыть можно. С другой стороны, кой черт открывать, если при желании можно в окно влезть: стекла-то выбиты. Только зачем? Если б было что у Митьки ценное, а то ведь хлам один, как он сам говорил о чем-то не стоящем разговора, – «пустяки с гармошками»: кровать, стол, стул да этажерка с книгами. Чем тут лихому человеку разжиться?
Защелку он отжал ножом – легко, в два счета. Вошел, оглянулся.
Позвал негромко:
– Черч! Черчилль!
Подождал, прислушиваясь, не обозначится ли где рыжий его усатый сожитель. Позвал снова – громче:
– Черчиллюга! Где зашхерился-то? Ну, рыжий, искать мне тебя, что ли?
...Черчилля он нашел на улице почти в самом центре города, на проспекте Сталина. Впрочем, не было еще тогда никакого сэра и пэра. Был лохматый и тощий комочек тепла, что лежал чуть в стороне от деревянного тротуара и почти не двигался. Только иногда (возможно, в те моменты, когда слишком громко сигналили на проспекте похожие на черных жуков машины) едва-едва, нешироко открывал пасть, видно, пытался мяукать, да не получалось: сипел только неслышно, почти беззвучно.
Люди шли и шли мимо. Не до котенка им было, наверно. Может, если бы заметили, помогли. Но они будущего Черчилля не замечали, он ведь почти молча лежал, чуть в стороне. И грязь еще вокруг, шаг с тротуара ступишь – и на тебе, лужа. Но Митька этого сжавшегося в комочек мелкого бедолагу заметил. Поднял, укутал в носовой платок, да так и нес до дома в руках, почти как знамя, только что не вверх взметнув.
Хоть собак он любил больше, чем кошек... Ну, и лошадей, конечно, цыган ведь как никак.
Черчилль – так он кота назвал, причем не раздумывая. Почему? И сам бы не объяснил. На английского аристократа и природного империалиста похож тот был мало, хотя кое-какие родственные черты имелись.
И надо ж такому статься, обжился Черчилль в Митькиной хате единым духом: хозяин и моргнуть не успел, а тот уже и спит, где хочет, и делает всё, что заблагорассудится... Уже и сам Митька – ответственный квартиросъемщик! – ему не указ.
Старпом «Синевы», когда в очередной рейс уходил, поручал Черчилля соседской бабусе Алексевне. Наказывал, чтоб заходила кормить рыжего, гулять выпускала. До шляний Черчилль охоч был чрезвычайно, как, впрочем, и его беспутный хозяин. Митька-то дома тоже редко сидел. Всё время то у друзей, то на корабле, то у подружки какой очередной. Что делать, цыган, он и в Мурманске цыган.
Только ночью, и то не каждой, бросал он, наконец, якорь в родной гавани. Ну, тут Черчилль своего не упускал. Если не умызгал куда – обязательно к Митьке придет. Уляжется поудобнее приятелю на горячую грудь – и замурчит, не умолкая, будто кто моторчик ласковый включил, вечный, неглохнущий, живой. А то и захрапит – Митьке в лад. Как-то Алексевна углядела их так-то вот, на два голоса, во сне разговаривающих. Смеялась долго...
– Ну, с тобой-то, Митрий, всё ясно, – говорила она цыгану. А потом, указывая на рыжего тезку британского премьера, вопрошала недоуменно: – Но этот-то нехристь полосатый – он-то чего храпит? Прям как человек...
– А что, и человек! – почти обиделся за товарища Митька. – Поди, не глупее нас с тобой. Ну, чем не человек?
– Да уж жрет-то точно не меньше. За двоих управляется, пока тебя нет, – кивала соседка. А Митька в ответ только хмурился. Очень ему не нравилось, когда о Черчилле кто что худое говорил.
Вот так они и жили вдвоем – Черчилль и Митька, кот и рыбак. Здесь, в этой общаге, в комнате, что должна бы считаться Митькиным домом, самого Митьки почти не было, и присутствие его, особенно когда в моря уходил, никак не ощущалось. Вещи-то почитай что все – казенные. Ни фотографий семейных, ни старых ботиков, ни маминых шарфиков. Ничего, кроме увесистого матросского рундука, что достался Митьке в наследство от Михалыча после смерти горемычного комендора. Так вот, дом этот, может, и важен был Митьке – вечному путнику и путанику – тем, что там ждал его рыжий усатый прохвост с зелеными надменными глазами.
Его дом... Он шутил, когда с премии купил большую, в полпотолка, люстру, что это, конечно, не шкаф, но – первая мебель в его холостяцком таборе. Да, так уж привольно было тут. Ничего лишнего. И зачем ему в его гуляй-поле мещанская люстра? Да кто ж его знает... Митька и сам не знал. Купил и купил.
С другой стороны, здесь и женщины у него бывали. И все время – разные. Быстрый и хваткий старпом с «Синевы» заскучать себе не давал, и гостьи холостяцкого его жилища менялись, будто корабли на мурманском рейде. Только Настька – пышная, крепкогрудая – бывала тут чаще других... Чем-то глянулась она Митьке. А чем, – он и сам объяснить не мог. Но вот встанет эта хохотунья-хохлушка к окну, руку с крошками хлебными протянет вверх, к форточке распахнутой, к голубю залетному, что там уже ждет ее милости, глазками-капельками посверкивает... И солнце сквозь Настьку в окошко старпома заглядывает. И сама она вся – и ее сильные, но мягкие руки, и ладная спина, и грудь, и то, что ниже, – всё словно солнцем налитое, крепкое, веселое. И так сердце Митькино сожмет – хоть плачь, хоть пой!
Именно Настька, как-то затеяв у него стирку, наткнулась в рундуке на бескозырку с посеревшей, почти стертой надписью «Аскольд». Спросила озадаченно:
– А это чья?
Митька взял беску в руки, провел приветно, будто со старым другом здороваясь, по околышу:
– Михалычева...
– А кто это?
– Да был такой человек... – ответил старпом «Синевы».
– Хороший? – с надеждой, так, словно это было для нее важно, спросила Настька.
– Хороший... – кивнул Митька. Чувствовал он, что надо бы еще что-то сказать... Да что тут скажешь?
Именно она, Настька, как-то в постели, гладя его по черным вьющимся волосам, сказала задумчиво:
– Ах, Митя-Митя... Так и проживешь всю жизнь один.
– Я не один. Я с Черчиллем...
– Вот и я о том же, – вздохнув, без обычного для нее малороссийского распева, когда гласные не произносятся, а поются, прекратив ласкать Митькины вихры, сказала Настька. – Вот так с котом и проживешь. Один.
...Настька погибла в первые же дни войны. Зашла в магазин хлеба купить, а в дом попала бомба. Много людей там завалило... Когда Настю вытащили, она еще жила – цепко держала в сильной руке авоську с буханкой черного. Умерла только в машине скорой помощи... Митька был в рейсе, узнал об этом лишь месяц спустя.
И остались они снова одни. Черчилль и Митька. Кот и рыбак.
А тут вот – пришел с промысла, а кота нет. Так и не докричался до него Митька. Не явился Черчилль и к вечеру, и на следующий день. Старпом уже и Алексевне допрос устроил – с пристрастием, мол, признавайся, куда премьер пропал.
– После бомбежек куда-тось запропастился... – рассказала бабка. – Так обычно всегда приходил: пошляется, поколобродит и непременно пришкондыбает. А тут вот, гляди-тко, не сподобился.
– «Не сподобился»! – зло передразнил Митька Алексевну. Хотел еще что-то грозное сказать, да не стал, только рукой махнул.
И сам – несколько дней, пока был на берегу, – рыскал по городу, надеялся хоть какие-то следы Черчилля отыскать. Не нашел. Будто и впрямь пропал кот. Сгинул – без суда и следствия...
* * *
– Да как же ты туда попал, сердешный? – спрашивала у сержанта прохожая бабка. Сержант висел на остатках полуразрушенного, вздыбленного взрывами дома: парню зажало досками ногу. Вот и висел бедолага – причем не как-нибудь по-простецки, а изогнувшись и буквально втиснутый в стену.
Это рубленное в два этажа здание находилось напротив Дома печати и прежде принадлежало управлению «Арктикуголь», занимавшемуся добычей угля на Шпицбергене. Добычу прекратили, когда началась война, здание передали горисполкому, а потом – военным.
Фугаски легли очень странно – будто треугольник взрывами вычертили: одна бомба угодила под фундамент бывшего «Арктикугля» на той стороне, что выходила на улицу Софьи Перовской, вторая ухнула почти в центр дома, третья – в дальний, юго-западный его угол. После этого остались от здания только наружные стены – две боковые и фасадная. Как раз в фасаде и застрял сержант – сегодняшний дежурный по роте. А саму часть разместили здесь в начале сорок второго.
Повисший красноармеец только сопел и общаться с сердобольной бабкой, похоже, не имел особого желания. Впрочем, уже скоро парень смиренно обратился к ней с просьбой:
– Ты бы, старая, позвала кого-нибудь. Пусть снимут меня. Терпеть невмочь!
– Что, так больно? – поинтересовалась снизу бабка.
– Да не больно! Страшно! – заорал висюн. – Я высоты боюсь!
Однако на помощь к нему уже спешили бойцы МПВО – местной противовоздушной обороны. Бабка, видя такое дело, отправилась по своим делам, а бойцы принялись вызволять страдальца. Из стены, из тех бревен, что держали его на весу, служивого пришлось выпиливать – аккуратно, так, чтобы и ногу злосчастную не повредить, и не дать упасть парню.
Елочка Филатова подбежала к зданию «Арктикугля» очень вовремя – как раз когда сержанта изъяли из стены и доставили на землю. Она и оказала ему первую помощь.
Для Елки этот выход в город был первым, который она совершала как дружинница, – официально, по правилам. Всё как полагается: в комбинезоне, в берете, с сумкой с красным крестом на крышке. Только вот руки, когда перевязывала сержанта, дрожали... Боялась. Ведь не манекен – живой человек. Странно, но успокоилась Елка, лишь когда раненый негромко застонал, приподнялся, будто пытаясь встать.
– Лежите спокойно! – приказала ему дружинница и продолжила свою работу – причем делала всё уже заметно уверенней, чем прежде.
К ним подошел командовавший эмпэвэошниками человек – строгий, круглолицый, лысый, как наперсток, мужчина лет сорока, в гимнастерке без знаков различия, подпоясанный широким армейским ремнем. Он чем-то напомнил Елке лермонтовского Максима Максимыча. Такой же, как показалось ей, опытный, всезнающий, основательный.
– Как вас туда занесло-то, товарищ младший командир? – спросил пострадавшего эмпэвэошник.
– Не знаю... – помотал головой сержант. И, помолчав несколько секунд, кое-какие подробности происшедшего все же сообщил: – Загремело что-то. Сильный грохот был. Потом подняло меня куда-то, подбросило, и – сознание потерял. Очнулся от боли. Вижу – вишу. И нога болит.
– «Вишу»... – неодобрительно повторил «Максим Максимыч». – Хорошо, мы быстро подъехали. Мог и без ноги остаться, товарищ... Был кто-нибудь еще в здании?
– Только двое дневальных. Рота в баню ушла.
– Вовремя вы, ребята, в баню ходите, – усмехнулся старший. И скомандовал своим: – Разбираем завал.
Но взяться за разбор вавилона из бревен, досок, щепок и земли, в который превратились помещения «Арктик угля», они не успели. Вновь заполошно завыли сирены, после чего на город опять посыпались бомбы. Двое бойцов, а с ними и Елочка спрятались за ту сохранившуюся стену дома, что была ближе к развалинам.
Один из ребят, закуривая, заметил:
– Говорят, в одну воронку бомба дважды не попадает...
– Вот и проверим! – ответил ему второй со смешком.
Елка покосилась на них встревоженно. Ей было не до смеха. Чтобы хоть чуть-чуть успокоиться, она даже обругала парней: «Вот дурни! Нашли, с чем шутить...» Но не вслух, конечно, а про себя, как бы сама с собой разговаривая.
– Эй, наверху! Земляки! Помогите! – Елка вздрогнула, услышав приглушенный, сдавленный голос, что рвался наружу откуда-то снизу, из-под земли.
Ребят подземный голос не смутил – им, видно, сталкиваться с подобным было не впервой. Один из них склонился к завалу и закричал так, что Елка едва не оглохла: – Ты где?!
– Здеся...
– «Здеся», – недовольно пробурчал себе под нос боец. – Ты-то «здеся». Но вот где?
– Шумите побольше, ребята! – наказал своим эмпэвэошный Максим Максимыч, а в жизни – начальник аварийно-восстановительной команды Василий Салтыков. – Чтоб ему нескучно было. Чтоб он нас слышал. Чтоб знал, что помощь идет.
Долго разбирались, где голос из-под земли слышен яснее, четче. Нашли, наконец, начали раскапывать – медленно, тщательно, руками наметая на лопату мусор и щепки. Иначе после взрыва фугаски нельзя: ни кайлом, ни ломом такой завал не возьмешь.
– Тут, кстати, столовая до войны была, – грустно усмехнувшись, заметил один из прохожих, что помогал аварийной команде раскапывать место, на котором стояла угольная арктическая управа, – старый, седой, но еще крепкий мужчина интеллигентного вида, в очках и с тростью (последнюю он, чтоб работать не мешала, отбросил в сторону). Вздохнув, добавил: – А по вечерам – ресторация. Вполне пристойная, доложу я вам.
«Да, была столовая, это точно, была...» – думала Елочка, возвращаясь в штаб дружины. Она вспомнила, как бывала здесь до войны – забегала перекусить. На первом этаже тогда имелась столовая-ресторан, открытая не только для служащих «Арктикугля», а для всех желающих. «Фойе красивое было, просторное. Только стены от него остались. А какая здесь музыка хорошая звучала... – подумала Елочка и удивилась самой себе: – Надо же, ведь помню, какая! «В этот вечер, в танце карнавала». И еще что-то, совсем легкое, праздничное...»
«Да это же совсем недавно было, в мае сорок первого! – продолжала она вспоминать казавшееся теперь таким далеким прошлое. – Год назад. А чувство такое, будто в другом веке...»
Другой век... Так, в общем, и было. И само управление «Арктикуголь», и его ресторан принадлежали иной эпохе, да так там навсегда и остались. Там – в «до войны».
Между тем раскоп «Арктикугля» продолжался.
– Этак мы долгонько проваландаемся, – заметил старик в очках. – Может, с другого края к нему зайти? Пол вскрыть, к примеру...
Салтыков посмотрел на старика с интересом:
– В той части, которая цела? Правильно я понял?
Седой кивнул.
– Да ты хорошо мыслишь, папаша! – похвалил его начальник аварийщиков. И, приглядевшись к «папаше» внимательней, спросил: – Это сколько же тебе лет?
– Семьдесят пять.
– Вот я и гляжу, повадки старого еще времени... – одобрительно боднул лысой головой Салтыков. – Инженер, поди?
– Математик... – скромно поправляя очки, ответил седой. – Учитель математики.
– А ну-ка, ребятки, послушаем учителя! – скомандовал Салтыков. – Он, по-моему, дело вещает. Через подпол постараемся к парню нашему пробраться.
Они и впрямь легко отжали несколько досок пола уцелевшей части здания – той, где до войны находилось фойе. Но дальше вышла незадача: оказалось, фойе от бывшей столовой, где в войну разместилась казарма и где мыкал горе выживший солдат, отделяет фундамент.
– Стенка каменная – метра полтора толщиной, – сообщил аварийщик, пытавшийся через подпол пробраться к пострадавшему.
В фундаменте они пробили отверстие – лаз, невеликий, но такой, чтобы человек пробраться сумел. По одиночке, один за другим, внутрь проникли трое. Продвигались под полом сторожко, медленно. Дорогу высвечивали спичками, кричали, прислушивались, не забывая простукивать каждую доску, – искали человека. Наконец нашли.
Пол оказался двойной, но слышно пострадавшего было хорошо. Звали парня Васей. Серьезных ранений, по его словам, вроде не имелось.
– Да ничего вроде. Живой. На полу лежу. Руки – свободны, а вот ноги койками сдавило.
Они разобрали нижний, то есть «черный», пол и выпилили окошко в главном, один из бойцов вылез по пояс наверх, посветил фонарем:
– Ну, как ты тут, Василий?
Придавленный койками Вася, жмурясь от яркого света, ответствовал:
– Ниче, жить можно. Только холодно. Я здеся в одних кальсонах загораю...
Через прорезь в полу ему тут же доставили подушку и одеяло.
– Держись, Вася! – подбодрили подшефного аварийцы. – Не дрейфь! Вытащим. Но не скоро. Надо завал расчистить. Иначе – не достать тебя. Этого лаза не хватит. Никак. Так что терпи.
– Да я ничего, – услышали парни в ответ. – Пожрать бы вот только чего. Я ж со вчерашнего дня не евши.
– О как! – оживился тот, что говорил про бомбу, которая в одну воронку не попадает. – И одеяло ему подай, и пожрать принеси.
– Ну, ты, Вася, ухарь, я погляжу. А бабу не нать?
– Не нать, – послышалось из глубины. – Тут места маловато. Да ноги у меня сжаты. Как в тисках. Какая уж тут любовь.
– Веселый какой! – неодобрительно отметил кто-то из бойцов. – Нам вот из-за него не до веселья.
– Да это ж хорошо, что веселится! – возразил Салтыков. – Значит, жить будет.
И обратился к одному из своих подчиненных:
– Юхманов, ты, я слышал, прежде официантом в «Арктике» служил. Давай, пока суд да дело, сгоняй к шеф-повару, принеси оголодавшему чаю горячего да бутербродов.
– Бу сде, Василь Василич! – откозырял Юхманов и поспешил к ресторану.
...Они достали его лишь спустя сутки. Сам встать Вася не смог. Чтобы вернуть его отекшим членам способность двигаться, медикам МПВО пришлось долго их массировать.
– Вот ведь жизнь настала... – всматриваясь в раскоп, заметил Салтыков. – Один – подвешенный, другой – придавленный.
Дед в очках и с тростью – он уходил, но вернулся, ждал, чем закончится эпопея, – сжал обветренные губы, сказал просто:
– Ничего не попишешь. Война, ребятки... Война.
* * *
Никогда еще Пашка Городошников не видел Афанасьича таким беспомощным и унылым. Бригадир не злился, не ругался. Просто стоял недвижимо и молча, так, будто забыл, как это надо делать, – ходить и говорить.
– Всё, приплыли, – изрек наконец Афанасьич, когда Городошников, чтобы хоть как-то растормошить бригадира, дернул того за рукав. – Он плавкран убил.
– Кто «он»? – не понял Пашка.
– Он! – сурово уточнил бригадир. – Фашист.
Горе Афанасьича было понятно. Очередной налет на город выдался для фашистов удачным. Порт они забросали «сборным компотом» – смесью из зажигалок, фугасных и осколочных бомб. И, надо ж такому случиться, одна шальная фугаска пробила дно плавкрана. Стоявший у пятого причала кран начал быстро тонуть. Спасти его пытался буксирный пароходик «Строитель», что нес в порту пожарную службу, принялся откачивать из плавкрана воду. Но буксир зацепила стрела уходящего на дно залива крана, он изрядно зачерпнул забортной воды, захлебнулся и тоже стал тонуть. Буквально из-под рухнувшего крана «Строитель» вызволил и потащил к Абрам-мысу, на мелкое место, пароход «МБ-3». Но не дотащил. По дороге «Строитель» все-таки затонул. И плавкран портовики спасти так и не сумели: сгинул он в кольских глубинах. А был этот плавкран единственным в мурманском порту.
– Что делать-то теперь будем? – горевал Афанасьич. – Ума не приложу.
– Как что? – щербато лыбясь, простодушно удивился Городошников. – Выгружать...
– Дура! А тяжеловесы всякие? Самолеты и танки? Как без плавкрана?
– Да это ж не наша забота, Афанасьич... – попробовал возразить Городошников. И тут же пожалел о том, что сказал.
Афанасьич глянул на него так, как, наверное, смотрел бы на летчика-фашиста, если б довелось им лицом к лицу встретиться.
– Да как же не наша забота?! Танки и самолеты – они же на фронте сейчас во как нужны! – Афанасьич поднял к горлу раскрытую ладонь, показывая, насколько необходима стране техника, что приходит в Мурманск с кораблями союзников. Потом обвел рукой уже весь порт, все его грохочущее пространство: – Вот это все – наша забота. Весь порт! Вся страна! Удивляюсь, что ты никак это в толк не возьмешь. А еще, люди рассказывают, стихи пишешь, с Кировым по ночам беседуешь...
Пашка в ответ только улыбнулся беспомощно и виновато. Подумал про себя с обидой: «И про Кирова не забыл, воспитатель...»
– То-то, Городошников! – продолжал школить грузчика Афанасьич. – Это тебе не девкам юбки задирать... А о кране надо Леониду Петровичу доложить. Сейчас же! Авось, что-нибудь придумает.
Начальник порта о гибели единственного в порту плавкрана, конечно, уже знал.
– Ну что, у союзников будем просить... – наморщил Новосадов широкий лоб, когда ему доложили о происшедшем. – Что остается? Вон, американец тут рядом стоит – видел я у него стрелу. Как звать-то его?
– «Вест Чесволд», кажется.
– Вот-вот. Именно...
– Думаете, поделятся? – скептически отнесся к идее начальника техник порта. – Англичане – жмоты известные.
– А это – как попросить... – чуть помедлив, произнес Новосадов. – Ежели умеючи, так непременно поделится. И нам же еще спасибо скажет.
– За что это? – продолжал сомневаться техник.
Новосадов снисходительно посмотрел в его сторону.