Дядя Степан сидел в кухне, загодя придвинув к себе керосиновую лампу.
– Ты че же, кум, ек-маек? Так все здоровье порешить можно! – отчитал он меня. – Додумался: в такую погоду космачом... Ишь, как издрог весь... Щас бы в баньку тебя да на полок, да пихтовым веничком... Токо кто знал заране. Вот и нет баньки у Ваньки...
– Нешто я знала, чем день закончится, – виновато подала голос из горницы тетка Анна.
Замечание мужа насчет бани она приняла как упрек в свой адрес. В семье было заведено: банное хозяйство числилось за хозяйкой, дядя Степан только готовил дрова и носил из колодца воду. Еще Василий привозил из леса ветки берез, пихтовый и еловый лапник, всякий разноцвет, а дядя Степан вязал на две семьи душистые веники. Но поскольку дрова в предбаннике всегда были запасены впрок, а до колодца – рукой подать, то считалось, что дело только за малым – чиркнуть спичкой и ждать, когда ключом закипит вода в железном бачке, вмазанном в кирпичную печку...
В общем, как я ни спешил, как ни старался увернуться от грозы, она прихватила меня в сотне метров от дядиного дома. От первых капель по телу прошла болезненная судорога – это так отвык я от настоящего дождя. Но когда на мне быстро промокла вся одежда, я вдруг почувствовал забытый восторг – передо мной будто распахнулось окно в далекое детство.
Под защиту крыш бежали черные сгорбленные фигуры. Насыщенное водой пространство размывало очертания построек, деревьев и людей, и я почему-то представил, что к дому, который когда-то построил мой отец, бегут двое под брезентовым дождевиком – женщина и ребенок, моя мама и я. Сейчас я весь был там, увлекаемый горячей рукой мамы. И не было у меня никакого другого желания, кроме как скорее вбежать с ней в домашнее тепло, прижаться к искрящейся в темноте шерстяной кофте и наслаждаться запахом маминого тела...
Дядя Степан, своевременно выложив мысли о пользе бани, глубоко вздохнул:
– Вот при огнях сидим. Лампа – великое дело. Ток-то в грозы у нас всегда выключают. Мало ли че, ек-маек... В Красулине тем летом жахнуло громом по проводам – трансформаторную всю пожгло. Ладно, хоть людей не побило. А провода в моток завернулись. Когда молния, значит, по проводам полоснула, у народа включенные лампочки потрескались, а сколько холодильников да телевизоров попортило – не приведи Господь!
Помолчав после этого для значительности, он позвал жену из горницы:
– Выходи-ка до нас, кума, повечерим втроем – так-то веселей.
Вышла тетка, повела квадратным носиком, трепенула ручками-крылышками:
– Я ить, мужички, с утра чувство имела – быть непогоде. А как полежала, совсем руки отерпли. Скорей бы Бог дождь пронес – там, должно быть, полегчает.
– Так он тебе и пронесет! Жди, кулема, своего Пахома... – положил кулаки на столешницу дядя Степан. – Вон какой хлещет заливной... Хорошо хоть без града. И откуда, скажи, он? Хлеба на колосу стоят. Мокро им ноне в погибель... Мы на Ивана-купателя с Василием под Белую Гриву ездили. Уж тогда какая пшеничка была! Любо-дорого! А то вот в Ясной Поляне года четыре назад...
– Че ты все собираешь, Степ? Оно уж давно прожито нами...
Дядя Степан пропустил слова жены мимо ушей, немного помедлил и, словно забыв начатую мысль, сказал тетке Анне:
– Ну-ка, хозяйка, угости гостя свеженькой картошечкой.
Тетка Анна накинула на столешницу клеенку. Мы сидели, как в прежнее далекое время: дядя Степан, напротив – я, сбоку – тетка Анна. Семилинейная лампа, слегка потрескивая фитилем, рассеивала желтый свет с середины стола, с таким светом прошло все мое ученье в Смирновке... Изредка около уха с тяжелым гудом пролетала заблудившаяся сонная муха.
На клеенке лежали пружинистые стрелы батуна, чеснок – жемчужными сердечками, десяток пупырыштых огурцов с грядки, ломти серого хлеба. Против каждого из троих стояли кружки с молоком, а на самом видном месте возле лампы, в эмалированной чашке – дымящийся пригорок свежего картофеля, очищенного от кожуры.
Было видно и слышно, что дождь на улице попритих. Гроза сдвигалась к Черному озеру – там над головой леса горела смешавшаяся с небом туча. Меня скребануло при мысли, что мы с Василием могли оказаться один на один с этой небесной оргией, отправься на рыбалку не позавчера, а сегодня. Отсюда, из теплого и тихого места слышно было, как в переполненные бочки по желобам стекает с крыши вода.
– Мухотвы ноне много! – пожаловалась тетка Анна. – В городах против ее разную отраву продают, а в нашей лавке завсегда липучки одни. А кой от них толк? Деньги на выброс. Лучше в лесу мухоморного грибу набрать.
– Тут, африкан, тетка на все сто права! Настасья где-то по весне с району баночку железную отравы привозила. От мух, мол. Ну, думаю, мухотву всю под корень выведем. Нажал я на брызгалку у той баночки. А из ней, ек-маек, мне вонь пыльная по носу как шарахнет, чомор ее подери! Я уж потом понял, что они придумали: керосин на газу... Надо ж, как дурят народ! А это ведь все наша копейка, ек-маек!
– Верно, верно, Степ! – поддержала тетка Анна. – Душнина от той заразы с неделю стояла. Мы сами носа в доме не казали, а мухи все одно налетали... Может, поменьше чуть. А все одно мухи. Не соловьи.
Дядя Степан дослушал ее слова, ухмыльнулся:
– А разобраться, так и муха – она кто? По-ранешному, насекомая. Еще наш дедушка говаривал: «Одна муха не проест брюха». Ежели, говорил, не морглив, – будешь поперек толще...
Послышалось, как кто-то с улицы вошел во двор, хлопнув калиткой. За окном, шлепая по грязи крупным шагом, промелькнул силуэт женщины.
– Кого-то Господь несет... – насторожилась тетка Анна.
– Свой, должно быть, человек. Может, Настасья, – зевнул дядя Степан, – а может, другой кто... Чужие у нас в такое время не шастают по дворам.
Слышно было, как у сеней женщина скинула с ног галоши, ступила на крыльцо, скрипнув отсыревшими половицами. Потом, отворив дверь, появилась внутри дома.
– Вечер вам добрый! Думала, при такой погоде спите, да вижу: в окне свет горит. Набралась духу, зашла...
– Аа-а, – прикрывая глаза ладонью от света лампы, протянул дядя Степан. – Сусанна! Ты чево, кума, в дверях встряла? В передний угол проходи.
Тетка Анна засуетилась:
– Молочко вот с картошечкой... Свеженькой подкопала. У меня скороспелки цельная сотка. Только вот вся ли доварилась...
– Ниче, мать! Горяче сыро не бывает, – успокоил хозяйку дядя Степан.
Сусанна села на табуретку почти у самого порога. Свет от лампы растопил черты ее лица, оно воспринималось как отражение в тусклом, желтоватом от времени зеркале. Застыла неловкая тишина. Все знали, что разговор вот-вот завяжется, но никто не подавал первого слова.
– Как там? Измочило, небось? – наконец нарушил молчание дядя Степан. Он тоже вглядывался в лицо гостьи.
– В огородах у картошки ботву на землю положило. У меня полная сарайка воды, крыша худая и починить некому... Из узла связи обещали старичка подослать. Жди его до белых мух... Надо самой кому-нибудь из наших на бутылку давать – это более надежно, снизойдут, подлатают. У меня ж и материала своего нет – ни толя, ни рубероида. Об тесе да об железе уж помолчу.
Дядя Степан, похоже, больше других был рад начатому разговору.
– Тут ты права. Жестяницкое дело особое, оно не каждому дано. А крышу на живульку никак нельзя. Я, к примеру, по плотницкой части завсегда мог. Ну, разве еще в пацанах катать пимы научен. А кровельными делами – ни-ни! Ни тинь-тилинь... Матьку надо Пшеничникова звать, он это дело в два счета решит, да и лишнего с тебя не возьмет.
– Матвей теперь больше по гулянкам. Я как-то заикнулась ему про крышу, а он говорит, что годы уже не те... Мол, боится, что скатится. И весь разговор. Он без моей крыши в любой день сыт, пьян и нос в табаке...
Поговорили еще. Об огородных делах, о жизни – время-то, ох, как идет, не идет, а бежит. Отдельно об осени: моргнуть не успеешь, а уже тепло загонять пора...
Старики знали, что Сусанна пришла ко мне по своему делу, мол, надо б поговорить с глазу на глаз, а тут столько народу. Сначала тетка Анна, за ней дядя Степан засобирались, выдумав какое-то заделье, чтоб оставить нас наедине. Сусанна решительно разрядила щекотливую обстановку:
– Я к вам ко всем по делу. Без всякого секрета – откуда он у меня? Так что прошу всех поприсутствовать в общем разговоре.
– Да мы ниче... – не показывая виду, но явно довольная тетка Анна подсела к мужу. – Знаем, поди, какие у тебя тайны... Опять с Маруськой беда?
– С кем же еще? Из-за нее и пришла... – Сусанна повернула усталое лицо ко мне. – Наши деревенские тайны все на виду, как на ладошке. Их сдуть нельзя... Много грязи намазано, за век не оберешься. Уж не знаю, куда пойти, кому себя выложить... Нажила я, одним словом, позору со своей дочкой, с единственной...
– Ты, Сусанна, в душу много не набирай, не ты первая, не ты последняя! – вставил дядя Степан для пользы дела несколько слов.
Слова гостье давались с трудом. Сначала я подумал, что она совсем не волнуется, а говорит так, чтоб речь ее была покрасивше, артистичней. Но вскоре увидел, что таким образом распавшаяся от пережитого душа женщины просто старается собраться воедино. Это похоже на то, как вокруг магнита собираются металлические пылинки: убери поле, притягивающее их, и эти частицы разойдутся, рассыплются серым бесформенным пятном.
Что было таким полем для Сусанны? Любовь к дочери, страх перед будущим одиночеством, суд людей или просто собственная неудача в любви? Этого я не знал. Но видел, что владевшая ею сила велика, Сусанна даже решилась прийти к чужим людям, раскрыть перед ними сокровенные мысли.
– Я уже много наслышан о вашей семейной истории, Сусанна, – попытался я выручить женщину из нагрянувшей лавины чувств.
Но она неожиданно насторожилась:
– Хоть и без умыслу, но люди могут наговорить, что угодно... Чужого человека кому жалко?
– Не знаю. Василий рассказывал... Про тебя и дочь ни одного худого слова...
– Ну, если Василий... – проступившее было недоверие к моим словам сошло с лица Сусанны. – Он человек правдивый.
Женщина даже вымучила из себя горькую улыбку:
– Есть люди, которым веришь, как себе. А есть просто языки... По-за мной всяко-разное говорят. А мне крыть нечем. Куда денешься, если святости еще не нажила? Вот залетела Маруська, и на мне первая вина. На ком, как не на ее матери? Только не все люди справедливы. Кому пень колотить – день проводить. Разбираться – не их забота. А я-то первая знаю, как загубила Маруська себе жизнь... Теперь вот получается: ни мужняя жена, ни полюбовница... Вдова без закону или еще кто?
Смятение внутри Сусанны медленно, но заметно сходило на нет. Она придвинула свою табуретку ближе к столу, оказавшись почти на середине кухни.
– Ну, ладно. Я ведь зачем пришла? Не себя через сито сеять... – и тут обратилась прямо ко мне: – Ты, Сашок, много чего на свете повидал... Скажи, если знаешь, могут мою Марию с Леонидом Деменцовым по-законному расписать?
Я ответа не знал.
– Наверно, нет. Ведь Деменцова теперь...
– Да, его нет теперь. Но они ж оба хотели этого, – продолжила Сусанна. – Их заявление по сей день в ЗАГСе лежит. Мария была там недавно. Но ведь что думаете? Деменчиха и здесь успела подлянку устроить... Такое кадило раздула, что нормального слова в ответ не подберешь. Если, мол, эту поганку с сыном додумаетесь расписать, собой лягу, но не допущу... Ничего, видать, не сделать. Там тоже люди сидят, себе хуже не пожелают... Вот скажи, Саша, может, мне куда-нибудь еще обратиться? Девчонка бабой становится, так хоть бы с Ленькиной фамилией. Это ж не только мне надо, а в первую очередь ребенку, если родится. А так, выходит, на что он?
Для меня было очевидно, что нельзя регистрировать брак с человеком, которого уже нет в живых. Хотя, с другой стороны, юридическая наука в виде исключения могла предусматривать и другие случаи. Чего не бывает на белом свете... Об этом я хотел сказать Сусанне. На словах же вышло иначе.
– А если, представь, в ЗАГСе даже разговаривать с тобой не станут на эту тему? Кроме того, имеются яростные возражения Ленькиной матери. Значит, ничто не изменится ни у тебя, ни у твоей дочери... В любом случае надо идти к адвокату.
– Уж тут вы меня простите! – лицо Сусанны стало каменным, голос ожесточился. – Душа с телом расстанется, а чтоб Маруська мне в фартуке принесла, – этого я не допущу!
– И я про то же говорю! – оживилась тетка Анна, довольная тем, что настала и ее минута утвердиться в пошатнувшейся было правоте. – Смотри, Степа, как оно поворачивается...
Хозяина дома слова Сусанны, вероятно, сильно задели, однако поначалу он сдержался. Но когда голос подала жена, дядя Степан выложил костистые кулаки на вид и, теряя самообладание, кивнул в сердцах в сторону гостьи:
– Ты погляди, какова она! Да она себя-то раз в год любит... Смотри, девка! Не в свой род пошла. Знавал я и отца твоего, и деда, Суська. И всю вашу родню во втором и в третьем колене. Всякое бывало... Но такой птицы еще не было в породе Зарубиных... Маруська – она, да, зарубинская. Только до поры под твоим каблуком живет. Много нарядов, да мало доглядов! – И повернулся к жене: – А ты, Анна, опять не туда гнешь!
Тетка Анна сникла было, сморщилась от досады, что муж при постороннем человеке выставил ее так. Но все же сдаваться без боя она не собиралась.
– Да ежели б одна я, Степ... А то ж ить так полсела думает...
– А мне начхать на ту половину, где ты! – чуть не вскочил дядя Степан. – С Деменчихи горе не сошло, без ума еще баба. А вы подыгрываете темной силе, ек-маек! Стыдобушка, девки!
Сусанна молчала. Дядя Степан тоже замолк, недовольно сопя. Тетка Анна виновато разглаживала складки своего фартука.
– Я с твоим, Суська, отцом Елпидифором Никитичем, то ись с Маруськиным дедом, вместе телят припасывать начинал, – решил все-таки высказаться до конца дядя Степан. – Кабы не война, он жил бы да жил еще. Уж он-то как раз на другой от вас половине был, ек-маек. И на своем настоял бы... А ежели че, то и в такую пору, Суська, ты б от него по широкой заднице схлопотала!
Отговорив эти слова, дядя Степан поднялся, давая понять, что его участие в бесполезном для него разговоре завершено.
Гостья выслушала дядину речь без возражений, даже как-то равнодушно. И когда он встал, не проронила ни слова. Только лицо ее скривилось, будто повело его болезненной судорогой. Как девчонка, а не как женщина, которой вот-вот стукнет пятьдесят, Сусанна сначала шмыгнула носом, потом, все чаще заглатывая воздух, заплакала на виду у всех.
Мне было искренне ее жаль. Я же знал ее с раннего детства. Но никогда раньше не видел на лице Сусанны слез. Это была сильная натурой женщина. Выходит, сегодняшний разговор вывернул ее наизнанку.
– Я ведь Машке счастья хочу, – сквозь слезы заговорила Сусанна. – По своей судьбе сравниваю: мой-то гад когда ушел, она уж девковать начинала, все понимала... Сколько мытарств с ней хватила и дома, и в школе. Пересуды, шушуканья... А сколько укоров от нее получила за то, что не сумела семью удержать... Разве мне мало этого, дядя Степан?
Тетка Анна щипнула мужа в бок: сядь, мол, не видишь, что с человеком стало? Дядя Степан и впрямь сел на свое место. Потом выждал момент, когда, видно, голос придет в равновесие. И начал тоном уже более мягким:
– Ишь ты! Она – не она! Ты ж, Сусанка, баба толковая... Но понятливость – как уши на расторопку. И не ведаешь того: кто шептался по закоулкам, когда Колька ушел от тебя, он седня тебя против дочки твоей подбивает... Ну, тетка Анна, скажешь, туда же – так ты не смотри ей в рот, она во все века такая поперешная. Только опосля становится умной – как курица, когда яйцо снесет. Поверь моему слову, не мучай Маруську. Пусть она своей головой поживет. И Деменчиху больше не заводи – ей-то ваш ребенок больше других нужен...
Нам троим было неизвестно, что думает в этот момент Сусанна. Согласилась ли она со словами хозяина дома или осталась при своем мнении. Но я хорошо видел, что в разговоре наступил перелом. Это уловила и тетка Анна. Умиряюще сказала:
– Ладно, уж. Наговорились досыту. Темень на улке, а мы все полуночничаем. Завтра, коль надо, и договорим. Утро – оно вечера мудреней.
– Пойду я, – поднялась с табуретки Сусанна. Она вытирала косынкой уголки глаз. – Спасибо за разговор. Простите, что отняла время.
– Провожу тебя, – предложил я Сусанне, набрасывая себе на плечи дядин пиджак.
Мы вышли на крыльцо. Далеко на востоке всколыхивались беззвучные зарева уходящей грозы. Над деревней опустилось свежее небо с рассевом ярких и еле приметных точек. В Африке было другое небо – сухое, с совершенно другими звездами. А здесь около земли стелился невидимый туман, смешанный с чисто деревенскими запахами растительного и животного мира. А еще у кого-то топили баню, и оттуда от самой каменки, как ниточка из клубка пряжи, тянулась будоражущая ноздри банная пригарь.
Миновали калитку, медленно, осторожно пошли по улице, но все равно то и дело наступали в лужи. В редких окнах горел неяркий свет от керосиновых ламп – все знали, что электричество включат только за полночь. Село, утомленное дневным зноем и неожиданно нахлынувшим ливнем, можно сказать, уже спало.
– Ты извини нас, особенно дядю, – попытался я поддержать Сусанну, вкладывая в свои слова максимум дружелюбия.
– Вот еще! – возразила она. – Это я, дура дурой, пошла к чужим людям плакаться, в спор всех ввела. Не было ума и не будет... Это вам всем спасибо! По-хорошему, меня надо было сразу за порог выставить...
– Ну, что ты? Разве никакой пользы не было от разговора?
– Пользы?.. Видно, твой дядя прав. Наплакалась я от чистого сердца и саму себя почувствовала. Светлей в голове стало, что ли... Так что твои старики оба правы. Ты, Александр, не забывай их. Пока по своим заграницам ездил, они извелись все – как ты да чего с тобой. Тетя Аня, бывало, забежит ко мне. То да се, а напослед все равно не вытерпит, обмолвится: «Ладно ли у него там? Дикие места ведь...»
По Сусанне было видно, что ей не хотелось расставаться. Она пыталась завязать новую тему разговора, но не могла ухватить ее главный стержень. Мы прошли мимо почты, оставили позади магазин, где когда-то она начинала работать со своим Николашей.
Рядом со мной шла одинокая женщина, ждущая от меня поддержки, а я все никак не мог отыскать в себе слов, способных воодушевить ее. Мои мысли кружились около Маруськи и Леньки – людей, мне совсем не знакомых. Возможно, когда-то я встречал их на одной из деревенских улиц, может быть, даже здесь, на этом самом месте... Да что с того, видел я их или не видел. Оба они стали для меня одной болезненно щемящей раной. Коростой на ней лежали чужие кривотолки и мои домыслы. Я с радостью освободился бы от них. Поэтому решился на крайний шаг – задать прямой вопрос, хотя, возможно, и не имел на это права.
– Скажи, Сусанна, у Леньки Деменцова с твоей дочерью действительно любовь была? Или, может, просто...
– Вот и дождалась! – вспыхнул голос Сусанны. – Я, думаешь, если мать, так только поэтому защищаю свою дочку? Не совру: почудила Маруська. Глаза да глазоньки за ней были нужны. Попала, называется, в черную полосу. Со стороны думают: каков плетень, такова и от него тень. Отец гулять начал. Ну, мол, и дочка такая ж. А она еще назло мне да Кольке подыгрывать стала, парням многим в сердце легла, да никому не досталась. Вот, может, злоба оттуда. Как на духу говорю: не одобряла я ее выбор. Но по себе знаю: сильнее сердца в человеке нет ничего. Разум – это как подпорка у телеграфного столба... Леонид и без меня знал, что он у нее первый и единственный, оттого и от матери отбился. Не смог смириться с ее каждодневными упреками и наговорами. В общем, верь мне или не верь, а другой правды у меня нету...
Минут через двадцать мы вернулись к почте. Света в окнах уже не было.
– Ждала, ждала меня, да и уснула, – сказала о дочери Сусанна. – Пусть поспит. Она всех будущих забот еще не знает. Дите для меня, хоть и сама мамкой будет скоро.
Когда я подошел к своему дому, тихая ночь вовсю владычествовала над миром. Теперь уже не доходил сюда свет зарниц укатившейся грозы. Где-то в кустах или в конце огородов обреченно запищала полевка. Вышла полакомиться, да не доглядела: попала сама на ночное угощенье сове или бродячей кошке. Оказывается, мир спит всего лишь наполовину. И у бодрствующей половины продолжают свершаться свои земные трагедии...
Раннее утро пришло ко мне при странных обстоятельствах. Я услышал резкий голос с улицы:
– Эй, эй, тетка Анна! Новость не слыхала?
– Чево? – отозвался хрипловытый ото сна теткин голос.
– Иди-кась сюда!
Тетка Анна прошлепала по сырой земле, остановилась в палисаднике под окном, у которого стояла моя кровать. Ночью, проводив Сусанну и ложась спать, я распахнул обе оконные створки. Поэтому разговор незнакомки с теткой Анной продолжался прямо над моей головой.
– Чево кричишь, Катерина? Мужики мои не встали еще, разбудишь своим голосищем... – снизив тон, отчитала гостью тетка Анна.
– Да будет тебе, – тише ответила Катерина. – Мужики в такой час спят впросон, не услышат они, хоть в пушку пали... Я тебе вот про че скажу: ночью-то к Суське знаешь, кто явился? Ни за что ни про что не догадаешься!
Во мне колыхнулась тревога: неужели и я вляпался со своими проводами?
– Не Колька ли?
– Он, тетка Анна! Он! Этот дурак без подмесу... Ой, что там было! Я первая все видела!
– Ну, мать честна, умом тронешься. Одно по одному, одно по одному. Сусанка-то у нас с вечера сидела. Саня уж потемну ее провожал до ворот. Вроде никого еще не было...
– Был, был уже. Наверно, за сараем хоронился. До дождя еще он в деревню попал. Я че-то проснулась, смотрю: светать начало. Ну, думаю, на улку сбегаю. С крыльца-то только до земли сошла, как в почтовской ограде говорок слышу: бу-бу-бу...
– А ты?
– Ну, че я? Я к заплоту, щелка там у нас подходявая. Глаза продрала: Бог ты мой! Он, Колька собственной персоной. На чурбак уселся, папироску смолит. А рядом Суська стоит в одной рубашонке. И меж ними говорок...
– Ай-ай-ай! Да я б на ее месте вальком его б по башке. Надо ж было так бабу ославить!
– Она ему говорит: «Я-то чево? Я и простить могу. Живи, если одумался. Кореного куска у меня не увидишь... Да вот дочь как посмотрит? Ты ей всю жизнь переломал со своей шалашовкой!» Она, грит, с тобой в жизть рядом не сядет, папаша...
– И я б так, – поддакнула тетка Анна. – Гнать его надо в толчки, паскудника. А то хватят они с этаким пакостником мурцовки...
– Ты, тетка Анна, не торопись, не в баню! Слушай, чево я тебе расскажу. Смотрю я, замерзла босиком, уходить было собралась. А они никуда не торопятся. И нате вам: туточки Маруська на пороге застыла – белая, как смерть. Губенки набутусила и на мать, значит, на Суську: зырк, зырк. Думаю, заорет сейчас голосом. Ай, нет! Сдержалась девка. Ровно так, будто по складам говорит матери, а на отца даже взгляда не держит. Ты, говорит, как хочешь, а я, говорит, как знаю. Еще раз впустишь этого проходимца во двор – меня тут больше не увидишь.
– Сердце предчувствовало: не кончится это добром!
– Не говори! И куда оно все катится?..
– Колька-то где сейчас? – полюбопытствовала тетка Анна.
– Леший его знает. Я вскорости измерзлась вся. В дом воротилась. А сон ни к одному глазу. Пыль в избе смахнула, хлеб завела... Когда в окошко глянула – никого нет. Может, к себе его Суська запустила, а может, с Богом выпроводила... Этого никак не скажу.
Катерина заторопилась – новости у нее иссякли.
– Ну, иди, иди, – шепнула ей напоследок заговорщически тетка Анна. – А то, не дай Бог, поднимешь моих мужичков.
Вот так и вышло, что я одним из первых оказался вовлечен в события стремительно развивающейся драмы. Лежа с закрытыми глазами, представил, как перевернулось Сусаннино сердце с возвращением беглого мужа, и какой протест против отца возник у их дочери...
Из комнаты, где спали хозяева, шаркая задубелыми пятками по половикам, вышел дядя Степан.
– Не спишь, Санек? Меня тоже Катерина разбудила. Родимец ее бей...
Я приподнялся, упершись локтем в подушку. Объявил дяде о слышанной новости.
– А куда Кольке деваться? Поблудил – хватит. Такие в чужих домах не приживаются. Он же к молодухе не хозяйство вести шел. И не домашность наживать. Нет, ек-маек... Или он всю жизнь ей украшеньем хотел прожить? Нет, такого, брат, не бывает. Мужику за пятьдесят перевалило, волосья высыпаются, да и стать не та... Вот и задумал Колька вернуться к пристанищу. Ежели не выставили его, то за Суську до гроба будет держаться. Это, конешно, при условии, што она его примет. Все дело в ней теперь: пустит – около нее и век свекует... А так куда Кольке деться?
– Дочь у них клином стала. Отца не желает прощать...
– Да, Маруська – девка жестковата. С настыром человек – и у быка молока выпросит. Все может быть... Коли пойдет Сусанка Кольке навстречу, точно, Маруська поперек дороги ляжет. И не сдвинется... Эх, и што за люди такие пошли, себе все во вред да во вред! А ведь мы друг дружке больше прощать должны.
Открылась наружная дверь, вошла тетка Анна.
– Здра-а-асте вам! – сказала она с протягом, видимо, удивившись нашему преждевременному бодрствованию. – Не в лес ли собрались? Аль еще куда? Кругом сырость такущая! Не ране, как токо к обеду подветрит.
Тут она внимательно посмотрела сначала на меня, потом на мужа:
– Небось, про новость слыхали? Сорока принесла...
– Слыхивали, слыхивали, – ухмыльнулся дядя Степан. – Не за горами живем. Весь дом с Катериной подняли в такую рань. Эко диво нашли!
В голосе его звучала укоризна. Тетка Анна почувствовала на себе вину.
– А я к Насте успела сбегать, молочка парного принесла вам. Раз уж проснулись, выпейте по стаканчику. Можно и с хлебушком. Щас такого добра нигде не найдешь. По городам че попало продают. Водой разбавляют, на цидофилины разные молочко переводят. Оттого люди здоровьем маются... А у нас тут – хоть от одного воздуху тело наводи! Федька Егошин по весне жинку из города привез. Квелая вся на вид. Доктора бы, наверно, такую и лечить не взялись. Ну, значит, привез Федька бабу не для показа, а для поправы. У Егошиных дом окнами на солнце. Выйдет она в своем платье под окошко, ни кровиночки в ней. Федька рядом с ней, не дает на нее ветру дунуть, а она-то еле-еле ротом шевелит... Ну, значит, посоветовали им у Насти молоко брать. Коровка, правда, не ведерница, зато голимые сливки, по всей деревне такого молока не сыщешь. А еще Федькин отец, свекор то ись, за неделю по два раза баньку протапливал. Как же не стопить – сноха единственная. Егошиха сведет ее туда, попарит в настойной воде. Сам-то Егошин мастак веники делать. Он туда и березовый прут, и хвойную лапку, и мяту с крапивкой, и стебелечки ромашки вплетает. Таким веничком только разок ударь – помирать не захочешь...
Я помнил, что баня для тетки Анны – слабая струна. Еще в давние времена ходили у нас байки о теткиной выносливости. Любила она попариться так, что не было ей равных среди деревенских женщин. Да что там женщины! Дядя Степан – и тот не выдюживал. Бывало, пока она хлещет себя веником, он раза два выскочит в предбанник и ждет, пока жена покинет полок.
– Так вот, значит, Егошиха в баньку меду свежего с пасеки принесет, трав всяких... Настои давала, отвары. Снохе это больно пользительно было. И что думаешь? Я те дам баба стала! Ладная да пригожая... И у Федьки самого около нее бока заворотились... Федьку-то, Сань, помнишь? Такой завсегда зачуханный был. А щас – куда там... Начальником на стеклозаводе.
И вдруг словно споткнулась о слово тетка Анна, остановилась в разговоре, что-то вспомнила.
– Да ведь совсем забыла сказать... У почты Кольку Лихачева видела. На скамейке сидит, папиросы смолит. Поздоровкались с ним. С приездом, говорю, Николай Батькович! А он, как мозглого молока объелся, губы отквасил, только глазами мырг-мырг. «Тетка Анна, – говорит, – а будь она, жизнь! Родная дочка на порог не пустила». Я возьми и спроси: «А ты, Коленька, баб-то всех, поди, обогрел, или еще где остались?» Так нет: опять не по губе пришлось. Вишь ты, не пондравилось... Сидит, завернул голову и дымище от себя... Ну, и сиди, сиди. И будешь сидеть... Ни в честь, ни в славу божью...
Дядя Степан пошел умываться. По пути сказал, не повернув голову:
– Зря ты, Анна. Ни с чего полезла на Кольку. Сами разберутся. Может, еще об ручку здоровкаться будете. А ты так...
– Нет уж, сам с ним об ручку! – озлилась тетка Анна и подалась к себе в комнату, дав понять, что разговору конец и последнего слова она никому не уступит.
После завтрака мы с дядей Степаном пошли в огород. Земля была влажная, но уже не сырая. Только в макушках капустных завитков да в ложбинках картофельных листьев сохранились капельки дождевой воды.
– Эх-ма! – повел рукой дядя Степан. – Сколько работы через руки за жизнь проходит... Сколько трудов чудак-человек вкладывает. Вот она, земля. Ково ей вроде надо? Ан нет, кума... Семь потов потеряешь, пока угоишь ее, матушку... Мы с теткой, бывает, днями тут днюем, до заморозу пучкаемся в грязи. Пока живы – под себя тащим, а умрем – ничего не надо... Больно странно все построено, ек-маек.
Мы медленно переступали по ровным бороздкам, останавливались около ухоженных гряд. Дядя Степан изредка наклонялся, вырывал сорную травинку, долго мял ее в пальцах и брезгливо бросал себе под ноги.
– Живем хорошо, Сань. Куда с добром! Только б войны не было. Скажу тебе: народ никогда так не жил. Походи по дворам, сам увидишь: скот, домашность ладная, у других мотоциклеты да машинешки разные. Лето, правда, сейчас – мы больше на квасишко налегаем, на зелень, а мяско уж зимой... Оно так и должно быть. Из веков ведется. Дедушка наш, помню, пугал нас, ребетешек, ежели летом про мясо поминали: от него в жару, мол, переверт кишков будет, ек-маек...
Дядя Степан помолчал и закончил так:
– Все хорошо. Еще б здоровьишко было. Своей силой намного надежней жить. Я по молодости думал: мне износу не будет. Теперь, замечаю, вершину свою миновал, сомненья грызть порой начинают...
Со двора нас окликнула тетка Анна:
– Эй, ребятки! Телеграммка тут.
Мы поспешили на зов хозяйки. Она держала голубой телеграфный бланк, пересеченный фиолетовыми строчками.
– Кажись, Саня, тебе.
Из главка сообщали о переводе меня на новое место работы и просили срочно прибыть в Москву. Я знал, что в верхах решается вопрос о моем повышении, но не думал, что это будет так быстро.
– Вот и отдохнул... – произнес я и увидел, как враз одинаково потускненели лица моих милых стариков. Мне самому, если честно, почти до слез было жаль, что долгожданный и только начавшийся отдых прерывается так беспардонно. Ближайшие планы развеялись, как ворох красивых фантиков, попавших в струю набежавшего ветра.
– Што, обратно в дорогу? – нашел в себе силы дядя Степан. – Как же так? Никово не отдохнул. Один сумбур... Не порыбалили по-людски, на пасеке не побывали. А груздочки у Кривой пади? Придется ли еще когда поломать их? Эх, знать бы – разве б так все обставили...
В глазах тетки Анны застыли крупные капли – будто ливень только что прошелся по ее лицу. Я молчал. Мысли крутились лихорадочно. Рассыпанный ворох цветных бумажек уже не имел никакого значения. Надо мной довлели вещи, что превыше сиюминутных чувств, любых желаний и интересов...
– Хоть не седня едешь, а? – с заметной болью спросила тетка Анна. – Так, сполохом, нельзя!
– Нет, завтра. С утра. Только пораньше.
Мои слова немножко успокоили стариков.
– Ладно. Тогда собирайся, африкан, – распорядился дядя Степан. – К вечеру опять люди соберутся, там тебе не до сборов...
Я хорошо знал здешнюю традицию: отмечать встречи и проводы большими застольями. А в промежутках между ними обязательное посещение родственников, само собой, тоже с выпивкой и угощеньем. И никто не мог нарушить эти обычаи. В каждый приезд мне суждено было отсидеть положенные часы в доме у Василия и Насти, у тети Феши, у Яши с Варварой, у деда Михайла и других родственников. И большим грехом считалось отказаться от того, что выставлялось на стол. А на столе помимо еды – целая батарея бутылок с блескучей жидкостью. Как правило, самогона. Но угнетало даже не столько количество спиртного на столе и в хозяйской заначке (там всегда береглись стратегические запасы этого добра), сколько принуждение пить за здоровье, за счастье, за благополучие, за встречу и за отъезд – за все, что шло обычным чередом и часто не зависело от наших пожеланий. Не выпить – значило не уважить, возгордиться, схитрить. Отказ от выставленной чарки под любым предлогом расценивался как удар гостя по чести хозяина дома... Мне, уже втянувшемуся в новый городской мир и быт, эти давнишние правила становились поперек горла. Я по разным причинам старался избегать обременительных обходов и встреч. Но как бы ни ссылался на холецистит, на гипертонию и прочие болячки, присущие почти всему живущему человечеству, сложившаяся традиция в конце концов побеждала. Все мои доводы пресекались простыми словами:
– Поди оно к чомору! Голову не ломай, не хочешь – пей не по всей! Еще нальют... Последняя у попа жена... А не пьет, Сашок, тот, у кого своей дури хватает.
Логика для такого случая была железная. Ну, просто убийственная!..
Собирать мне в дорогу было нечего. Налегке прибыл, назад и того проще. Я решил в последний раз перед отъездом пройтись по деревне, время было в самый раз – еще не нахлынула духотная жара.
Солнце играло над тайгой, медленно вплывая в середину безоблачного голубого неба. Теплый свет ложился на коричневые срубы домов, на черные от влаги тесовые крыши, на серые, будто опухшие за ночь, изгороди. А среди них и за ними вокруг переливалась на все лады зелень огородной муравы и подступившего к селу леса.
Навстречу мне попадались люди, в большинстве которых я узнавал давних знакомых. Мы останавливались, здоровались, разговоры могли бы затянуться надолго, но я ссылался на срочный отъезд, и мы вскоре прощались. У почты меня окликнула Сусанна.
– Получил телеграмму?
– Спасибо! Завтра отчаливаю...
Я вздумал было подойти к ней, но понял, что сейчас никакого разговора не получится. У нее без меня круто замешана своя беда и радость. Человеку со стороны там делать нечего.
– Ну, счастливо тебе! Не забывай нас!
– Ты че же, кум, ек-маек? Так все здоровье порешить можно! – отчитал он меня. – Додумался: в такую погоду космачом... Ишь, как издрог весь... Щас бы в баньку тебя да на полок, да пихтовым веничком... Токо кто знал заране. Вот и нет баньки у Ваньки...
– Нешто я знала, чем день закончится, – виновато подала голос из горницы тетка Анна.
Замечание мужа насчет бани она приняла как упрек в свой адрес. В семье было заведено: банное хозяйство числилось за хозяйкой, дядя Степан только готовил дрова и носил из колодца воду. Еще Василий привозил из леса ветки берез, пихтовый и еловый лапник, всякий разноцвет, а дядя Степан вязал на две семьи душистые веники. Но поскольку дрова в предбаннике всегда были запасены впрок, а до колодца – рукой подать, то считалось, что дело только за малым – чиркнуть спичкой и ждать, когда ключом закипит вода в железном бачке, вмазанном в кирпичную печку...
В общем, как я ни спешил, как ни старался увернуться от грозы, она прихватила меня в сотне метров от дядиного дома. От первых капель по телу прошла болезненная судорога – это так отвык я от настоящего дождя. Но когда на мне быстро промокла вся одежда, я вдруг почувствовал забытый восторг – передо мной будто распахнулось окно в далекое детство.
Под защиту крыш бежали черные сгорбленные фигуры. Насыщенное водой пространство размывало очертания построек, деревьев и людей, и я почему-то представил, что к дому, который когда-то построил мой отец, бегут двое под брезентовым дождевиком – женщина и ребенок, моя мама и я. Сейчас я весь был там, увлекаемый горячей рукой мамы. И не было у меня никакого другого желания, кроме как скорее вбежать с ней в домашнее тепло, прижаться к искрящейся в темноте шерстяной кофте и наслаждаться запахом маминого тела...
Дядя Степан, своевременно выложив мысли о пользе бани, глубоко вздохнул:
– Вот при огнях сидим. Лампа – великое дело. Ток-то в грозы у нас всегда выключают. Мало ли че, ек-маек... В Красулине тем летом жахнуло громом по проводам – трансформаторную всю пожгло. Ладно, хоть людей не побило. А провода в моток завернулись. Когда молния, значит, по проводам полоснула, у народа включенные лампочки потрескались, а сколько холодильников да телевизоров попортило – не приведи Господь!
Помолчав после этого для значительности, он позвал жену из горницы:
– Выходи-ка до нас, кума, повечерим втроем – так-то веселей.
Вышла тетка, повела квадратным носиком, трепенула ручками-крылышками:
– Я ить, мужички, с утра чувство имела – быть непогоде. А как полежала, совсем руки отерпли. Скорей бы Бог дождь пронес – там, должно быть, полегчает.
– Так он тебе и пронесет! Жди, кулема, своего Пахома... – положил кулаки на столешницу дядя Степан. – Вон какой хлещет заливной... Хорошо хоть без града. И откуда, скажи, он? Хлеба на колосу стоят. Мокро им ноне в погибель... Мы на Ивана-купателя с Василием под Белую Гриву ездили. Уж тогда какая пшеничка была! Любо-дорого! А то вот в Ясной Поляне года четыре назад...
– Че ты все собираешь, Степ? Оно уж давно прожито нами...
Дядя Степан пропустил слова жены мимо ушей, немного помедлил и, словно забыв начатую мысль, сказал тетке Анне:
– Ну-ка, хозяйка, угости гостя свеженькой картошечкой.
Тетка Анна накинула на столешницу клеенку. Мы сидели, как в прежнее далекое время: дядя Степан, напротив – я, сбоку – тетка Анна. Семилинейная лампа, слегка потрескивая фитилем, рассеивала желтый свет с середины стола, с таким светом прошло все мое ученье в Смирновке... Изредка около уха с тяжелым гудом пролетала заблудившаяся сонная муха.
На клеенке лежали пружинистые стрелы батуна, чеснок – жемчужными сердечками, десяток пупырыштых огурцов с грядки, ломти серого хлеба. Против каждого из троих стояли кружки с молоком, а на самом видном месте возле лампы, в эмалированной чашке – дымящийся пригорок свежего картофеля, очищенного от кожуры.
Было видно и слышно, что дождь на улице попритих. Гроза сдвигалась к Черному озеру – там над головой леса горела смешавшаяся с небом туча. Меня скребануло при мысли, что мы с Василием могли оказаться один на один с этой небесной оргией, отправься на рыбалку не позавчера, а сегодня. Отсюда, из теплого и тихого места слышно было, как в переполненные бочки по желобам стекает с крыши вода.
– Мухотвы ноне много! – пожаловалась тетка Анна. – В городах против ее разную отраву продают, а в нашей лавке завсегда липучки одни. А кой от них толк? Деньги на выброс. Лучше в лесу мухоморного грибу набрать.
– Тут, африкан, тетка на все сто права! Настасья где-то по весне с району баночку железную отравы привозила. От мух, мол. Ну, думаю, мухотву всю под корень выведем. Нажал я на брызгалку у той баночки. А из ней, ек-маек, мне вонь пыльная по носу как шарахнет, чомор ее подери! Я уж потом понял, что они придумали: керосин на газу... Надо ж, как дурят народ! А это ведь все наша копейка, ек-маек!
– Верно, верно, Степ! – поддержала тетка Анна. – Душнина от той заразы с неделю стояла. Мы сами носа в доме не казали, а мухи все одно налетали... Может, поменьше чуть. А все одно мухи. Не соловьи.
Дядя Степан дослушал ее слова, ухмыльнулся:
– А разобраться, так и муха – она кто? По-ранешному, насекомая. Еще наш дедушка говаривал: «Одна муха не проест брюха». Ежели, говорил, не морглив, – будешь поперек толще...
Послышалось, как кто-то с улицы вошел во двор, хлопнув калиткой. За окном, шлепая по грязи крупным шагом, промелькнул силуэт женщины.
– Кого-то Господь несет... – насторожилась тетка Анна.
– Свой, должно быть, человек. Может, Настасья, – зевнул дядя Степан, – а может, другой кто... Чужие у нас в такое время не шастают по дворам.
Слышно было, как у сеней женщина скинула с ног галоши, ступила на крыльцо, скрипнув отсыревшими половицами. Потом, отворив дверь, появилась внутри дома.
– Вечер вам добрый! Думала, при такой погоде спите, да вижу: в окне свет горит. Набралась духу, зашла...
– Аа-а, – прикрывая глаза ладонью от света лампы, протянул дядя Степан. – Сусанна! Ты чево, кума, в дверях встряла? В передний угол проходи.
Тетка Анна засуетилась:
– Молочко вот с картошечкой... Свеженькой подкопала. У меня скороспелки цельная сотка. Только вот вся ли доварилась...
– Ниче, мать! Горяче сыро не бывает, – успокоил хозяйку дядя Степан.
Сусанна села на табуретку почти у самого порога. Свет от лампы растопил черты ее лица, оно воспринималось как отражение в тусклом, желтоватом от времени зеркале. Застыла неловкая тишина. Все знали, что разговор вот-вот завяжется, но никто не подавал первого слова.
– Как там? Измочило, небось? – наконец нарушил молчание дядя Степан. Он тоже вглядывался в лицо гостьи.
– В огородах у картошки ботву на землю положило. У меня полная сарайка воды, крыша худая и починить некому... Из узла связи обещали старичка подослать. Жди его до белых мух... Надо самой кому-нибудь из наших на бутылку давать – это более надежно, снизойдут, подлатают. У меня ж и материала своего нет – ни толя, ни рубероида. Об тесе да об железе уж помолчу.
Дядя Степан, похоже, больше других был рад начатому разговору.
– Тут ты права. Жестяницкое дело особое, оно не каждому дано. А крышу на живульку никак нельзя. Я, к примеру, по плотницкой части завсегда мог. Ну, разве еще в пацанах катать пимы научен. А кровельными делами – ни-ни! Ни тинь-тилинь... Матьку надо Пшеничникова звать, он это дело в два счета решит, да и лишнего с тебя не возьмет.
– Матвей теперь больше по гулянкам. Я как-то заикнулась ему про крышу, а он говорит, что годы уже не те... Мол, боится, что скатится. И весь разговор. Он без моей крыши в любой день сыт, пьян и нос в табаке...
Поговорили еще. Об огородных делах, о жизни – время-то, ох, как идет, не идет, а бежит. Отдельно об осени: моргнуть не успеешь, а уже тепло загонять пора...
Старики знали, что Сусанна пришла ко мне по своему делу, мол, надо б поговорить с глазу на глаз, а тут столько народу. Сначала тетка Анна, за ней дядя Степан засобирались, выдумав какое-то заделье, чтоб оставить нас наедине. Сусанна решительно разрядила щекотливую обстановку:
– Я к вам ко всем по делу. Без всякого секрета – откуда он у меня? Так что прошу всех поприсутствовать в общем разговоре.
– Да мы ниче... – не показывая виду, но явно довольная тетка Анна подсела к мужу. – Знаем, поди, какие у тебя тайны... Опять с Маруськой беда?
– С кем же еще? Из-за нее и пришла... – Сусанна повернула усталое лицо ко мне. – Наши деревенские тайны все на виду, как на ладошке. Их сдуть нельзя... Много грязи намазано, за век не оберешься. Уж не знаю, куда пойти, кому себя выложить... Нажила я, одним словом, позору со своей дочкой, с единственной...
– Ты, Сусанна, в душу много не набирай, не ты первая, не ты последняя! – вставил дядя Степан для пользы дела несколько слов.
Слова гостье давались с трудом. Сначала я подумал, что она совсем не волнуется, а говорит так, чтоб речь ее была покрасивше, артистичней. Но вскоре увидел, что таким образом распавшаяся от пережитого душа женщины просто старается собраться воедино. Это похоже на то, как вокруг магнита собираются металлические пылинки: убери поле, притягивающее их, и эти частицы разойдутся, рассыплются серым бесформенным пятном.
Что было таким полем для Сусанны? Любовь к дочери, страх перед будущим одиночеством, суд людей или просто собственная неудача в любви? Этого я не знал. Но видел, что владевшая ею сила велика, Сусанна даже решилась прийти к чужим людям, раскрыть перед ними сокровенные мысли.
– Я уже много наслышан о вашей семейной истории, Сусанна, – попытался я выручить женщину из нагрянувшей лавины чувств.
Но она неожиданно насторожилась:
– Хоть и без умыслу, но люди могут наговорить, что угодно... Чужого человека кому жалко?
– Не знаю. Василий рассказывал... Про тебя и дочь ни одного худого слова...
– Ну, если Василий... – проступившее было недоверие к моим словам сошло с лица Сусанны. – Он человек правдивый.
Женщина даже вымучила из себя горькую улыбку:
– Есть люди, которым веришь, как себе. А есть просто языки... По-за мной всяко-разное говорят. А мне крыть нечем. Куда денешься, если святости еще не нажила? Вот залетела Маруська, и на мне первая вина. На ком, как не на ее матери? Только не все люди справедливы. Кому пень колотить – день проводить. Разбираться – не их забота. А я-то первая знаю, как загубила Маруська себе жизнь... Теперь вот получается: ни мужняя жена, ни полюбовница... Вдова без закону или еще кто?
Смятение внутри Сусанны медленно, но заметно сходило на нет. Она придвинула свою табуретку ближе к столу, оказавшись почти на середине кухни.
– Ну, ладно. Я ведь зачем пришла? Не себя через сито сеять... – и тут обратилась прямо ко мне: – Ты, Сашок, много чего на свете повидал... Скажи, если знаешь, могут мою Марию с Леонидом Деменцовым по-законному расписать?
Я ответа не знал.
– Наверно, нет. Ведь Деменцова теперь...
– Да, его нет теперь. Но они ж оба хотели этого, – продолжила Сусанна. – Их заявление по сей день в ЗАГСе лежит. Мария была там недавно. Но ведь что думаете? Деменчиха и здесь успела подлянку устроить... Такое кадило раздула, что нормального слова в ответ не подберешь. Если, мол, эту поганку с сыном додумаетесь расписать, собой лягу, но не допущу... Ничего, видать, не сделать. Там тоже люди сидят, себе хуже не пожелают... Вот скажи, Саша, может, мне куда-нибудь еще обратиться? Девчонка бабой становится, так хоть бы с Ленькиной фамилией. Это ж не только мне надо, а в первую очередь ребенку, если родится. А так, выходит, на что он?
Для меня было очевидно, что нельзя регистрировать брак с человеком, которого уже нет в живых. Хотя, с другой стороны, юридическая наука в виде исключения могла предусматривать и другие случаи. Чего не бывает на белом свете... Об этом я хотел сказать Сусанне. На словах же вышло иначе.
– А если, представь, в ЗАГСе даже разговаривать с тобой не станут на эту тему? Кроме того, имеются яростные возражения Ленькиной матери. Значит, ничто не изменится ни у тебя, ни у твоей дочери... В любом случае надо идти к адвокату.
– Уж тут вы меня простите! – лицо Сусанны стало каменным, голос ожесточился. – Душа с телом расстанется, а чтоб Маруська мне в фартуке принесла, – этого я не допущу!
– И я про то же говорю! – оживилась тетка Анна, довольная тем, что настала и ее минута утвердиться в пошатнувшейся было правоте. – Смотри, Степа, как оно поворачивается...
Хозяина дома слова Сусанны, вероятно, сильно задели, однако поначалу он сдержался. Но когда голос подала жена, дядя Степан выложил костистые кулаки на вид и, теряя самообладание, кивнул в сердцах в сторону гостьи:
– Ты погляди, какова она! Да она себя-то раз в год любит... Смотри, девка! Не в свой род пошла. Знавал я и отца твоего, и деда, Суська. И всю вашу родню во втором и в третьем колене. Всякое бывало... Но такой птицы еще не было в породе Зарубиных... Маруська – она, да, зарубинская. Только до поры под твоим каблуком живет. Много нарядов, да мало доглядов! – И повернулся к жене: – А ты, Анна, опять не туда гнешь!
Тетка Анна сникла было, сморщилась от досады, что муж при постороннем человеке выставил ее так. Но все же сдаваться без боя она не собиралась.
– Да ежели б одна я, Степ... А то ж ить так полсела думает...
– А мне начхать на ту половину, где ты! – чуть не вскочил дядя Степан. – С Деменчихи горе не сошло, без ума еще баба. А вы подыгрываете темной силе, ек-маек! Стыдобушка, девки!
Сусанна молчала. Дядя Степан тоже замолк, недовольно сопя. Тетка Анна виновато разглаживала складки своего фартука.
– Я с твоим, Суська, отцом Елпидифором Никитичем, то ись с Маруськиным дедом, вместе телят припасывать начинал, – решил все-таки высказаться до конца дядя Степан. – Кабы не война, он жил бы да жил еще. Уж он-то как раз на другой от вас половине был, ек-маек. И на своем настоял бы... А ежели че, то и в такую пору, Суська, ты б от него по широкой заднице схлопотала!
Отговорив эти слова, дядя Степан поднялся, давая понять, что его участие в бесполезном для него разговоре завершено.
Гостья выслушала дядину речь без возражений, даже как-то равнодушно. И когда он встал, не проронила ни слова. Только лицо ее скривилось, будто повело его болезненной судорогой. Как девчонка, а не как женщина, которой вот-вот стукнет пятьдесят, Сусанна сначала шмыгнула носом, потом, все чаще заглатывая воздух, заплакала на виду у всех.
Мне было искренне ее жаль. Я же знал ее с раннего детства. Но никогда раньше не видел на лице Сусанны слез. Это была сильная натурой женщина. Выходит, сегодняшний разговор вывернул ее наизнанку.
– Я ведь Машке счастья хочу, – сквозь слезы заговорила Сусанна. – По своей судьбе сравниваю: мой-то гад когда ушел, она уж девковать начинала, все понимала... Сколько мытарств с ней хватила и дома, и в школе. Пересуды, шушуканья... А сколько укоров от нее получила за то, что не сумела семью удержать... Разве мне мало этого, дядя Степан?
Тетка Анна щипнула мужа в бок: сядь, мол, не видишь, что с человеком стало? Дядя Степан и впрямь сел на свое место. Потом выждал момент, когда, видно, голос придет в равновесие. И начал тоном уже более мягким:
– Ишь ты! Она – не она! Ты ж, Сусанка, баба толковая... Но понятливость – как уши на расторопку. И не ведаешь того: кто шептался по закоулкам, когда Колька ушел от тебя, он седня тебя против дочки твоей подбивает... Ну, тетка Анна, скажешь, туда же – так ты не смотри ей в рот, она во все века такая поперешная. Только опосля становится умной – как курица, когда яйцо снесет. Поверь моему слову, не мучай Маруську. Пусть она своей головой поживет. И Деменчиху больше не заводи – ей-то ваш ребенок больше других нужен...
Нам троим было неизвестно, что думает в этот момент Сусанна. Согласилась ли она со словами хозяина дома или осталась при своем мнении. Но я хорошо видел, что в разговоре наступил перелом. Это уловила и тетка Анна. Умиряюще сказала:
– Ладно, уж. Наговорились досыту. Темень на улке, а мы все полуночничаем. Завтра, коль надо, и договорим. Утро – оно вечера мудреней.
– Пойду я, – поднялась с табуретки Сусанна. Она вытирала косынкой уголки глаз. – Спасибо за разговор. Простите, что отняла время.
– Провожу тебя, – предложил я Сусанне, набрасывая себе на плечи дядин пиджак.
Мы вышли на крыльцо. Далеко на востоке всколыхивались беззвучные зарева уходящей грозы. Над деревней опустилось свежее небо с рассевом ярких и еле приметных точек. В Африке было другое небо – сухое, с совершенно другими звездами. А здесь около земли стелился невидимый туман, смешанный с чисто деревенскими запахами растительного и животного мира. А еще у кого-то топили баню, и оттуда от самой каменки, как ниточка из клубка пряжи, тянулась будоражущая ноздри банная пригарь.
Миновали калитку, медленно, осторожно пошли по улице, но все равно то и дело наступали в лужи. В редких окнах горел неяркий свет от керосиновых ламп – все знали, что электричество включат только за полночь. Село, утомленное дневным зноем и неожиданно нахлынувшим ливнем, можно сказать, уже спало.
– Ты извини нас, особенно дядю, – попытался я поддержать Сусанну, вкладывая в свои слова максимум дружелюбия.
– Вот еще! – возразила она. – Это я, дура дурой, пошла к чужим людям плакаться, в спор всех ввела. Не было ума и не будет... Это вам всем спасибо! По-хорошему, меня надо было сразу за порог выставить...
– Ну, что ты? Разве никакой пользы не было от разговора?
– Пользы?.. Видно, твой дядя прав. Наплакалась я от чистого сердца и саму себя почувствовала. Светлей в голове стало, что ли... Так что твои старики оба правы. Ты, Александр, не забывай их. Пока по своим заграницам ездил, они извелись все – как ты да чего с тобой. Тетя Аня, бывало, забежит ко мне. То да се, а напослед все равно не вытерпит, обмолвится: «Ладно ли у него там? Дикие места ведь...»
По Сусанне было видно, что ей не хотелось расставаться. Она пыталась завязать новую тему разговора, но не могла ухватить ее главный стержень. Мы прошли мимо почты, оставили позади магазин, где когда-то она начинала работать со своим Николашей.
Рядом со мной шла одинокая женщина, ждущая от меня поддержки, а я все никак не мог отыскать в себе слов, способных воодушевить ее. Мои мысли кружились около Маруськи и Леньки – людей, мне совсем не знакомых. Возможно, когда-то я встречал их на одной из деревенских улиц, может быть, даже здесь, на этом самом месте... Да что с того, видел я их или не видел. Оба они стали для меня одной болезненно щемящей раной. Коростой на ней лежали чужие кривотолки и мои домыслы. Я с радостью освободился бы от них. Поэтому решился на крайний шаг – задать прямой вопрос, хотя, возможно, и не имел на это права.
– Скажи, Сусанна, у Леньки Деменцова с твоей дочерью действительно любовь была? Или, может, просто...
– Вот и дождалась! – вспыхнул голос Сусанны. – Я, думаешь, если мать, так только поэтому защищаю свою дочку? Не совру: почудила Маруська. Глаза да глазоньки за ней были нужны. Попала, называется, в черную полосу. Со стороны думают: каков плетень, такова и от него тень. Отец гулять начал. Ну, мол, и дочка такая ж. А она еще назло мне да Кольке подыгрывать стала, парням многим в сердце легла, да никому не досталась. Вот, может, злоба оттуда. Как на духу говорю: не одобряла я ее выбор. Но по себе знаю: сильнее сердца в человеке нет ничего. Разум – это как подпорка у телеграфного столба... Леонид и без меня знал, что он у нее первый и единственный, оттого и от матери отбился. Не смог смириться с ее каждодневными упреками и наговорами. В общем, верь мне или не верь, а другой правды у меня нету...
Минут через двадцать мы вернулись к почте. Света в окнах уже не было.
– Ждала, ждала меня, да и уснула, – сказала о дочери Сусанна. – Пусть поспит. Она всех будущих забот еще не знает. Дите для меня, хоть и сама мамкой будет скоро.
Когда я подошел к своему дому, тихая ночь вовсю владычествовала над миром. Теперь уже не доходил сюда свет зарниц укатившейся грозы. Где-то в кустах или в конце огородов обреченно запищала полевка. Вышла полакомиться, да не доглядела: попала сама на ночное угощенье сове или бродячей кошке. Оказывается, мир спит всего лишь наполовину. И у бодрствующей половины продолжают свершаться свои земные трагедии...
Раннее утро пришло ко мне при странных обстоятельствах. Я услышал резкий голос с улицы:
– Эй, эй, тетка Анна! Новость не слыхала?
– Чево? – отозвался хрипловытый ото сна теткин голос.
– Иди-кась сюда!
Тетка Анна прошлепала по сырой земле, остановилась в палисаднике под окном, у которого стояла моя кровать. Ночью, проводив Сусанну и ложась спать, я распахнул обе оконные створки. Поэтому разговор незнакомки с теткой Анной продолжался прямо над моей головой.
– Чево кричишь, Катерина? Мужики мои не встали еще, разбудишь своим голосищем... – снизив тон, отчитала гостью тетка Анна.
– Да будет тебе, – тише ответила Катерина. – Мужики в такой час спят впросон, не услышат они, хоть в пушку пали... Я тебе вот про че скажу: ночью-то к Суське знаешь, кто явился? Ни за что ни про что не догадаешься!
Во мне колыхнулась тревога: неужели и я вляпался со своими проводами?
– Не Колька ли?
– Он, тетка Анна! Он! Этот дурак без подмесу... Ой, что там было! Я первая все видела!
– Ну, мать честна, умом тронешься. Одно по одному, одно по одному. Сусанка-то у нас с вечера сидела. Саня уж потемну ее провожал до ворот. Вроде никого еще не было...
– Был, был уже. Наверно, за сараем хоронился. До дождя еще он в деревню попал. Я че-то проснулась, смотрю: светать начало. Ну, думаю, на улку сбегаю. С крыльца-то только до земли сошла, как в почтовской ограде говорок слышу: бу-бу-бу...
– А ты?
– Ну, че я? Я к заплоту, щелка там у нас подходявая. Глаза продрала: Бог ты мой! Он, Колька собственной персоной. На чурбак уселся, папироску смолит. А рядом Суська стоит в одной рубашонке. И меж ними говорок...
– Ай-ай-ай! Да я б на ее месте вальком его б по башке. Надо ж было так бабу ославить!
– Она ему говорит: «Я-то чево? Я и простить могу. Живи, если одумался. Кореного куска у меня не увидишь... Да вот дочь как посмотрит? Ты ей всю жизнь переломал со своей шалашовкой!» Она, грит, с тобой в жизть рядом не сядет, папаша...
– И я б так, – поддакнула тетка Анна. – Гнать его надо в толчки, паскудника. А то хватят они с этаким пакостником мурцовки...
– Ты, тетка Анна, не торопись, не в баню! Слушай, чево я тебе расскажу. Смотрю я, замерзла босиком, уходить было собралась. А они никуда не торопятся. И нате вам: туточки Маруська на пороге застыла – белая, как смерть. Губенки набутусила и на мать, значит, на Суську: зырк, зырк. Думаю, заорет сейчас голосом. Ай, нет! Сдержалась девка. Ровно так, будто по складам говорит матери, а на отца даже взгляда не держит. Ты, говорит, как хочешь, а я, говорит, как знаю. Еще раз впустишь этого проходимца во двор – меня тут больше не увидишь.
– Сердце предчувствовало: не кончится это добром!
– Не говори! И куда оно все катится?..
– Колька-то где сейчас? – полюбопытствовала тетка Анна.
– Леший его знает. Я вскорости измерзлась вся. В дом воротилась. А сон ни к одному глазу. Пыль в избе смахнула, хлеб завела... Когда в окошко глянула – никого нет. Может, к себе его Суська запустила, а может, с Богом выпроводила... Этого никак не скажу.
Катерина заторопилась – новости у нее иссякли.
– Ну, иди, иди, – шепнула ей напоследок заговорщически тетка Анна. – А то, не дай Бог, поднимешь моих мужичков.
Вот так и вышло, что я одним из первых оказался вовлечен в события стремительно развивающейся драмы. Лежа с закрытыми глазами, представил, как перевернулось Сусаннино сердце с возвращением беглого мужа, и какой протест против отца возник у их дочери...
Из комнаты, где спали хозяева, шаркая задубелыми пятками по половикам, вышел дядя Степан.
– Не спишь, Санек? Меня тоже Катерина разбудила. Родимец ее бей...
Я приподнялся, упершись локтем в подушку. Объявил дяде о слышанной новости.
– А куда Кольке деваться? Поблудил – хватит. Такие в чужих домах не приживаются. Он же к молодухе не хозяйство вести шел. И не домашность наживать. Нет, ек-маек... Или он всю жизнь ей украшеньем хотел прожить? Нет, такого, брат, не бывает. Мужику за пятьдесят перевалило, волосья высыпаются, да и стать не та... Вот и задумал Колька вернуться к пристанищу. Ежели не выставили его, то за Суську до гроба будет держаться. Это, конешно, при условии, што она его примет. Все дело в ней теперь: пустит – около нее и век свекует... А так куда Кольке деться?
– Дочь у них клином стала. Отца не желает прощать...
– Да, Маруська – девка жестковата. С настыром человек – и у быка молока выпросит. Все может быть... Коли пойдет Сусанка Кольке навстречу, точно, Маруська поперек дороги ляжет. И не сдвинется... Эх, и што за люди такие пошли, себе все во вред да во вред! А ведь мы друг дружке больше прощать должны.
Открылась наружная дверь, вошла тетка Анна.
– Здра-а-асте вам! – сказала она с протягом, видимо, удивившись нашему преждевременному бодрствованию. – Не в лес ли собрались? Аль еще куда? Кругом сырость такущая! Не ране, как токо к обеду подветрит.
Тут она внимательно посмотрела сначала на меня, потом на мужа:
– Небось, про новость слыхали? Сорока принесла...
– Слыхивали, слыхивали, – ухмыльнулся дядя Степан. – Не за горами живем. Весь дом с Катериной подняли в такую рань. Эко диво нашли!
В голосе его звучала укоризна. Тетка Анна почувствовала на себе вину.
– А я к Насте успела сбегать, молочка парного принесла вам. Раз уж проснулись, выпейте по стаканчику. Можно и с хлебушком. Щас такого добра нигде не найдешь. По городам че попало продают. Водой разбавляют, на цидофилины разные молочко переводят. Оттого люди здоровьем маются... А у нас тут – хоть от одного воздуху тело наводи! Федька Егошин по весне жинку из города привез. Квелая вся на вид. Доктора бы, наверно, такую и лечить не взялись. Ну, значит, привез Федька бабу не для показа, а для поправы. У Егошиных дом окнами на солнце. Выйдет она в своем платье под окошко, ни кровиночки в ней. Федька рядом с ней, не дает на нее ветру дунуть, а она-то еле-еле ротом шевелит... Ну, значит, посоветовали им у Насти молоко брать. Коровка, правда, не ведерница, зато голимые сливки, по всей деревне такого молока не сыщешь. А еще Федькин отец, свекор то ись, за неделю по два раза баньку протапливал. Как же не стопить – сноха единственная. Егошиха сведет ее туда, попарит в настойной воде. Сам-то Егошин мастак веники делать. Он туда и березовый прут, и хвойную лапку, и мяту с крапивкой, и стебелечки ромашки вплетает. Таким веничком только разок ударь – помирать не захочешь...
Я помнил, что баня для тетки Анны – слабая струна. Еще в давние времена ходили у нас байки о теткиной выносливости. Любила она попариться так, что не было ей равных среди деревенских женщин. Да что там женщины! Дядя Степан – и тот не выдюживал. Бывало, пока она хлещет себя веником, он раза два выскочит в предбанник и ждет, пока жена покинет полок.
– Так вот, значит, Егошиха в баньку меду свежего с пасеки принесет, трав всяких... Настои давала, отвары. Снохе это больно пользительно было. И что думаешь? Я те дам баба стала! Ладная да пригожая... И у Федьки самого около нее бока заворотились... Федьку-то, Сань, помнишь? Такой завсегда зачуханный был. А щас – куда там... Начальником на стеклозаводе.
И вдруг словно споткнулась о слово тетка Анна, остановилась в разговоре, что-то вспомнила.
– Да ведь совсем забыла сказать... У почты Кольку Лихачева видела. На скамейке сидит, папиросы смолит. Поздоровкались с ним. С приездом, говорю, Николай Батькович! А он, как мозглого молока объелся, губы отквасил, только глазами мырг-мырг. «Тетка Анна, – говорит, – а будь она, жизнь! Родная дочка на порог не пустила». Я возьми и спроси: «А ты, Коленька, баб-то всех, поди, обогрел, или еще где остались?» Так нет: опять не по губе пришлось. Вишь ты, не пондравилось... Сидит, завернул голову и дымище от себя... Ну, и сиди, сиди. И будешь сидеть... Ни в честь, ни в славу божью...
Дядя Степан пошел умываться. По пути сказал, не повернув голову:
– Зря ты, Анна. Ни с чего полезла на Кольку. Сами разберутся. Может, еще об ручку здоровкаться будете. А ты так...
– Нет уж, сам с ним об ручку! – озлилась тетка Анна и подалась к себе в комнату, дав понять, что разговору конец и последнего слова она никому не уступит.
После завтрака мы с дядей Степаном пошли в огород. Земля была влажная, но уже не сырая. Только в макушках капустных завитков да в ложбинках картофельных листьев сохранились капельки дождевой воды.
– Эх-ма! – повел рукой дядя Степан. – Сколько работы через руки за жизнь проходит... Сколько трудов чудак-человек вкладывает. Вот она, земля. Ково ей вроде надо? Ан нет, кума... Семь потов потеряешь, пока угоишь ее, матушку... Мы с теткой, бывает, днями тут днюем, до заморозу пучкаемся в грязи. Пока живы – под себя тащим, а умрем – ничего не надо... Больно странно все построено, ек-маек.
Мы медленно переступали по ровным бороздкам, останавливались около ухоженных гряд. Дядя Степан изредка наклонялся, вырывал сорную травинку, долго мял ее в пальцах и брезгливо бросал себе под ноги.
– Живем хорошо, Сань. Куда с добром! Только б войны не было. Скажу тебе: народ никогда так не жил. Походи по дворам, сам увидишь: скот, домашность ладная, у других мотоциклеты да машинешки разные. Лето, правда, сейчас – мы больше на квасишко налегаем, на зелень, а мяско уж зимой... Оно так и должно быть. Из веков ведется. Дедушка наш, помню, пугал нас, ребетешек, ежели летом про мясо поминали: от него в жару, мол, переверт кишков будет, ек-маек...
Дядя Степан помолчал и закончил так:
– Все хорошо. Еще б здоровьишко было. Своей силой намного надежней жить. Я по молодости думал: мне износу не будет. Теперь, замечаю, вершину свою миновал, сомненья грызть порой начинают...
Со двора нас окликнула тетка Анна:
– Эй, ребятки! Телеграммка тут.
Мы поспешили на зов хозяйки. Она держала голубой телеграфный бланк, пересеченный фиолетовыми строчками.
– Кажись, Саня, тебе.
Из главка сообщали о переводе меня на новое место работы и просили срочно прибыть в Москву. Я знал, что в верхах решается вопрос о моем повышении, но не думал, что это будет так быстро.
– Вот и отдохнул... – произнес я и увидел, как враз одинаково потускненели лица моих милых стариков. Мне самому, если честно, почти до слез было жаль, что долгожданный и только начавшийся отдых прерывается так беспардонно. Ближайшие планы развеялись, как ворох красивых фантиков, попавших в струю набежавшего ветра.
– Што, обратно в дорогу? – нашел в себе силы дядя Степан. – Как же так? Никово не отдохнул. Один сумбур... Не порыбалили по-людски, на пасеке не побывали. А груздочки у Кривой пади? Придется ли еще когда поломать их? Эх, знать бы – разве б так все обставили...
В глазах тетки Анны застыли крупные капли – будто ливень только что прошелся по ее лицу. Я молчал. Мысли крутились лихорадочно. Рассыпанный ворох цветных бумажек уже не имел никакого значения. Надо мной довлели вещи, что превыше сиюминутных чувств, любых желаний и интересов...
– Хоть не седня едешь, а? – с заметной болью спросила тетка Анна. – Так, сполохом, нельзя!
– Нет, завтра. С утра. Только пораньше.
Мои слова немножко успокоили стариков.
– Ладно. Тогда собирайся, африкан, – распорядился дядя Степан. – К вечеру опять люди соберутся, там тебе не до сборов...
Я хорошо знал здешнюю традицию: отмечать встречи и проводы большими застольями. А в промежутках между ними обязательное посещение родственников, само собой, тоже с выпивкой и угощеньем. И никто не мог нарушить эти обычаи. В каждый приезд мне суждено было отсидеть положенные часы в доме у Василия и Насти, у тети Феши, у Яши с Варварой, у деда Михайла и других родственников. И большим грехом считалось отказаться от того, что выставлялось на стол. А на столе помимо еды – целая батарея бутылок с блескучей жидкостью. Как правило, самогона. Но угнетало даже не столько количество спиртного на столе и в хозяйской заначке (там всегда береглись стратегические запасы этого добра), сколько принуждение пить за здоровье, за счастье, за благополучие, за встречу и за отъезд – за все, что шло обычным чередом и часто не зависело от наших пожеланий. Не выпить – значило не уважить, возгордиться, схитрить. Отказ от выставленной чарки под любым предлогом расценивался как удар гостя по чести хозяина дома... Мне, уже втянувшемуся в новый городской мир и быт, эти давнишние правила становились поперек горла. Я по разным причинам старался избегать обременительных обходов и встреч. Но как бы ни ссылался на холецистит, на гипертонию и прочие болячки, присущие почти всему живущему человечеству, сложившаяся традиция в конце концов побеждала. Все мои доводы пресекались простыми словами:
– Поди оно к чомору! Голову не ломай, не хочешь – пей не по всей! Еще нальют... Последняя у попа жена... А не пьет, Сашок, тот, у кого своей дури хватает.
Логика для такого случая была железная. Ну, просто убийственная!..
Собирать мне в дорогу было нечего. Налегке прибыл, назад и того проще. Я решил в последний раз перед отъездом пройтись по деревне, время было в самый раз – еще не нахлынула духотная жара.
Солнце играло над тайгой, медленно вплывая в середину безоблачного голубого неба. Теплый свет ложился на коричневые срубы домов, на черные от влаги тесовые крыши, на серые, будто опухшие за ночь, изгороди. А среди них и за ними вокруг переливалась на все лады зелень огородной муравы и подступившего к селу леса.
Навстречу мне попадались люди, в большинстве которых я узнавал давних знакомых. Мы останавливались, здоровались, разговоры могли бы затянуться надолго, но я ссылался на срочный отъезд, и мы вскоре прощались. У почты меня окликнула Сусанна.
– Получил телеграмму?
– Спасибо! Завтра отчаливаю...
Я вздумал было подойти к ней, но понял, что сейчас никакого разговора не получится. У нее без меня круто замешана своя беда и радость. Человеку со стороны там делать нечего.
– Ну, счастливо тебе! Не забывай нас!