Заговор счастливых
Ехать в лабораторию нужно с одной пересадкой. Потом идти минут пятнадцать – вокруг какие-то по уши заросшие дворы, едва видные тропинки, гаражи. Итого дорога в одну сторону занимает больше часа.
Сначала мне не нравилось так много времени тратить на дорогу. Даже если округлить до шестидесяти минут, в месяц получается шестнадцать часов, вычеркнутых из жизни. Жалко. Но потом я сообразила, что в маршрутках можно спать, начала брать с собой книжку, купила наушники, поставила на телефон приложение для изучения японского языка, – одним словом, стала в дороге вполне комфортно жить. Если уж совсем ничего не хочется делать, всегда можно пялиться в окно и по сторонам – наблюдать реальность.
И реальность предоставляет много любопытного. Например, студентов. Лаборатория находится рядом с медицинским институтом, в маршрутку часто набивается много будущих медиков. Их легко узнать: они либо спят, либо уткнулись в тетрадку (о, мое филфаковское прошлое), либо они монголы и индийцы. Мединститут активно работает с иностранцами, и те студенты, которых я вижу, в основном, мягко говоря, не местные. Индийцы – настоящие, не из телевизора. Некрасивые темнокожие парни, у некоторых намотаны разноцветные ниточки вокруг запястья. Что-то национальное, наверно. «Ваташи ва рошиаджин дэс» – «я русская», бормочу я по-японски, глядя на индийцев. Всё близко.
А мама из своего пригорода добирается в лабораторию около двух часов. Ей я купила плеер и закачала аудиокнижки.
Лет пять назад лаборатория находилась не в собственном здании, а в каких-то специальных помещениях СИЗО. Мама работала вместе с зэками. Ее санитарки, сантехники, плотники – весь обслуживающий персонал – были зэки. Мама наслушалась разного, наговорилась с ними и даже немножко освоила феню.
Потом для лаборатории построили отдельное двухэтажное здание на территории Управления тюрьмами. Чтобы попасть на работу, мне приходится проходить КПП, показывать паспорт и справку, в которой говорится, что я здесь работаю, идти через плац, обходить военных. Пространство вокруг странноватое: справа от дороги полоса препятствий со рвами, лесенками и прочим, за лабораторией собачий питомник, есть тренажеры, которые сильно смахивают на минометы; несмотря на близость к собакам, есть и местные кошки, которых подкармливают в разных здешних службах. Кошки, кстати, жирные, наглые, ласковые, когда голодные. В общем, кошки.
Мама с горем пополам перевезлась в новое здание, сильно сетовала на всякие недоделки и безобразия, нарушения СанПиНов – это какие-то специфические медицинские стандарты. Но со временем всё более-менее устроилось, мама сама выкрасила стены там, где они должны быть выкрашены, привезла в лабораторию магнитофон, чайник и вентилятор, расставила на подоконниках в коридоре растения в горшках – зажила приемлемо, нормально. Но начальником лаборатории ее до сих пор не назначили, по документам она считается врачом, хоть и давным-давно выполняет работу начальника.
Ее санитарки – это я и моя младшая сестра Софья, мы работаем на полставки, приезжаем в лабораторию пару раз в неделю. Мама говорит, ей нужна наша помощь, и работа на дороге не валяется. В лаборатории не опасно, если соблюдать все правила и никогда не снимать перчатки.
Еще здесь есть старшая санитарка и несколько фельдшеров. А совсем недавно мама приняла врача – женщину около сорока лет, которая приходит после обеда, потому что работает по совместительству. Она мне сразу понравилась, эта женщина. Ухоженная, мягко вежливая, очень похожая на врача-педиатра. Собственно, она здесь единственная, кто на врача похож. Даже мама не похожа. Мама похожа на маму – она и сама так говорит.
Конечно, что-то время от времени случается: вовремя не привозят расходные материалы, недоплачивают зарплату, ломается прибор, начальник дурак, кровь для анализов привозят не по графику, и маме приходится работать до ночи. Она ругается, куда-то звонит, по телефону уже говорит вежливо, сдержанно, но то, что собеседник дурак и разгильдяй, все равно понятно. Всё как-то регулируется, восстанавливается, рассада перцев на подоконниках благоденствует, неведомые птицы поют за распахнутыми окнами.
«Иммунологическая лаборатория осуществляет диагностику социально опасных заболеваний», – так я частенько набираю на компьютере, помогая маме делать отчеты. Когда я впервые услышала формулировку «социально опасные заболевания», – удивилась, задумалась. Что это: грипп, чесотка?.. На самом деле эвфемизм подразумевает ВИЧ, гепатиты, сифилис. Мама выносит смертный приговор зэкам – хоть смертная казнь давно отменена. Ну, кто-то же должен это делать – говорить, что люди умрут.
Иногда это делаю я.
Телефон надрывается в кабинете мамы, она и ее сотрудницы на первом этаже, в боксах – помещениях, где проводят анализы. А я мою пол в коридоре на втором этаже. И телефон орет, требует внимания, требует меня. Я не люблю отвечать на звонки: приходится бросать швабру, брать трубку, идти вниз, спрашивать про такого-то. Мама или кто другой отрывается от своего аппарата, листает журнал, ищет. Говорит мне цифру или слово. Цифра – это количество иммунных клеток либо количество вирусов. Мама мне рассказывала, что однажды аппарат полтора часа искал иммунные клетки и нашел одну. Я спросила, как живет человек с одной иммунной клеткой. Оказалось, почти и не живет, – лежит в реанимации.
Я всегда записываю то, что мне говорят: хоть и идти недалеко, но все-таки, мало ли, ведь могу забыть. Иду наверх с этой своей бумажкой и говорю в трубку цифру или «положительный». Это почти всегда положительный.
Положительный – никакой вовсе не положительный, а наоборот – сугубо отрицательный, страшный. Но вряд ли зэки слишком уж об этом беспокоятся. Тысячи жизней, которые никому не нужны. Мамины сотрудницы, не моргнув глазом, каждый день десятками ставят «положительный». Медики, лечащие зэков, по словам мамы, к «спецконтингенту» относятся враждебно и брезгливо. Сами зэки, в большинстве своем, наркоманы, которые умудряются колоться даже в колониях. Всем наплевать на «положительный». Всеобщий заговор не обращать внимания. Все умрут – никто не заплачет.
А однажды я сказала «отрицательный». И так обрадовалась, что, ишь ты, отрицательный, что кто-то все-таки не умрет, и целый день потом ходила приподнятой, счастливой. Живи, неизвестный. Даже работалось потом приятнее.
Если у меня возникает какая-то специфическая проблема, я обращаюсь к старшей санитарке. Вот, например, черточки на линолеуме. Черточки просто так шваброй не отмываются. Они не отмываются, даже если я снимаю тряпку со швабры и тру черточку руками. Старшая санитарка посоветовала воспользоваться губкой и пемоксолью. Чистящий порошок действительно помогает, но нужно руками оттирать две средних размеров комнаты – кабинет мамы и кабинет для персонала – и длиннющий коридор. В остальных помещениях у нас плитка, и проблема черточек не актуальна.
Сегодня после работы я встречаюсь с одноклассницами – с нашей прежней компанией. Мы видимся изредка, болтаем о разной ерунде. Ничего нас вроде бы уже не связывает, прежней дружбы нет, но мне приятно глядеть в их лица и замечать, как сквозь них проглядывают черты моих детских лучших подружек. Я немного устала, меня придавливают к дивану разные черточки и пылинки. А за огромными окнами мелькают яркие платья, в кафе на столиках поблескивают стеклянные бокалы, звучит музыка. Девочки то смеются, то умолкают. Официанты бодро снуют с подносами. Одна из девочек около полугода назад вышла замуж и теперь рассказывает, какой была свадьба. Я спрашиваю, как они живут, всё ли у них хорошо.
– Ой, да как все – ругаемся.
Она опирается локтями о столик, потягивает ярко-розовый коктейль из трубочки. Она спокойна и удовлетворена.
Слишком много неизвестных обстоятельств в одной фразе. Во-первых, есть какие-то все. Во-вторых, эти все постоянно ругаются. В-третьих, они воспринимают процесс «ругани» нормально, это не что-то исключительное, а в порядке вещей. И в-четвертых, я, видимо, не все, потому что ни с кем не ругаюсь.
Когда я познакомилась со своим парнем, еще в самом начале, мне показалось, что сверху на меня накинули прозрачный купол. Как бабочку, поймали в крепкий прочный сачок. Вдвоем ли мы или я куда-то унеслась, сижу в кафе или оттираю черточки в лаборатории, – я всегда под ним, под куполом. Он не жмет, не давит, не ограничивает движения, его как будто и нет – такой он легкий и невесомый, невидимый ни для какого глаза. Вот твой взгляд в меня, вот мой взгляд в тебя... «Как все – ругаемся»? Не понимаю.
Но девочки на эту реплику кивают, недоумения на их лицах я не вижу. Установленный порядок вещей, который всем ясен. Мои бывшие одноклассницы о чем-то говорят, нам приносят новые коктейли, мир размазывается, как соус по тарелке. Все становится ярко-розовым, поблескивающим, шумным. У меня возникает ощущение, что я нахожусь в какой-то другой культуре, – сижу за одним столом с молоденькими японками. Они что-то болтают на малопонятном языке, делают селфи, а дома ругаются со своими мужьями.
Первое правило счастья – никому не рассказывать о счастье.
Через пару дней я отправляюсь в лабораторию. Заросшая тропинка, старое здание мединститута. Возле него растут несколько раскидистых деревьев. Они разбросали себя в пространстве не по-сибирски, а как-то по-южному, вроде дубов. Мощные ветки располагаются почти горизонтально. На деревьях огромные, с две мои ладони, продолговатые листья. Прошлой осенью часть листьев осыпалась, оставшиеся пожелтели, и деревья стали сильно смахивать на танцовщиц, пальчиками поддерживающих края своих юбок. Погуглю, что это за деревья.
После уборки мне сегодня нужно слить отработанную кровь. Это нудная, долгая и страшная процедура. Кровь – зараженная, ее необходимо продезинфицировать, прежде чем избавляться от нее. Для этого в каждую пробирку с кровью нужно ткнуть стеклянной палочкой, чтобы разорвать сгусток. Содержимое пробирки выливается в одно ведро с дезраствором, сама пробирка той же палочкой топится в другом ведре с дезраствором. В два ведра вмещаются около трехсот пробирок. Самой крови получается половина небольшого ведра. Ну, и куча всяких предварительных процедур вроде облачения в спецодежду поверх медицинской формы, ношения крови через всю лабораторию. В общем, нудно и неприятно.
Когда я сливала кровь первый раз, у меня руки ходили ходуном от страха, так что я с трудом попадала в пробирку палочкой. Я чувствовала, что держу в руках настоящую смерть, и руки нервничали.
Пока я домываю коридор, к маме приходит незнакомая женщина, скорее даже дама. Она в гражданской одежде, без бахил, и не поздоровалась, проходя мимо меня. Они закрываются в мамином кабинете. Выжимая тряпку, я слышу их голоса из-за закрытой двери. В лаборатории мы остались втроем – я, мама и эта женщина, все остальные уже отработали.
Теперь мне нужно спуститься на первый этаж и заниматься кровью. Прохожу в дезинфекционную и начинаю одеваться. Специальный халат поверх медицинской формы, шапочку на голову, маску, очки, которые закрывают пол-лица. А перчатки я и так не снимаю.
Я уже почти оделась, когда к дезинфекционной подходит мама.
– Выйди, мне нужно с тобой поговорить, – говорит она из коридора.
Я шагаю через порог, мы подходим к огромным окнам.
– Сейчас приходила зав.аптекой – моя хорошая приятельница. Она мне кое-что сказала...
Мама какая-то деревянная, она не смотрит на меня, она смотрит в окно, на кустики и забор за ними.
– Новый врач... Подруга мне сказала, что руководство ищет человека на должность начальника моей лаборатории, что они предложили новому врачу быть начальником, и она согласилась. Но они не могут ее сразу оформить, поэтому она и пошла к нам на полставки.
Пока она говорит, я чувствую, что наша прежняя жизнь закончилась. Растения на подоконниках повянут. Утреннее вальяжное распивание чая скомкается. Я чувствую, что теперь все будет по-другому.
– Ты уверена, что это правда? Это не сплетня?
– Да, я уверена. Начальник моей подруге сам сказал. Что мне делать? Я хочу поговорить с этим врачом, она скоро придет, через двадцать минут.
Нам нужно время – не двадцать минут, гораздо больше. Нужно это переварить, чтобы сообразить, как исправить.
– Стоп, никаких разговоров. Никакой паники, никаких эмоций. Сейчас тебе нужно быть предельно спокойной, максимально спокойной. Никаких лишних движений. Мы что-нибудь придумаем. Мы обязательно что-нибудь придумаем...
– Я просто хочу спросить у нее, зачем она так поступает. Зачем они вообще так делают? Я тут гроблюсь, за свой счет стиральный порошок покупаю, а они...
– Никаких разговоров. Включи голову: если ты врачихе сейчас скажешь, что все знаешь, твое начальство узнает, что знаешь, и ты лишишь себя возможности для маневра. Мы всё отлично придумаем, не паникуй. Молчи и делай вид, что ничего не знаешь.
Я говорю жестковато и отрывисто – чтобы было весомо, доходило и пробивало, чтобы она не брякнула ничего, чтобы не кинулась драться с врачихой.
– Думаешь, не надо говорить? – спрашивает мама.
– Не думаю, а уверена. Тебе нужно держать себя в руках. Эмоциями ты ничего не добьешься.
– Ладно... – мама поворачивается в сторону бокса. – Иди работай.
Мне так жалко ее, так хочется накрыть маму чем-нибудь сверху, спрятать от дурного злого мира.
Я захожу в дезинфекционную, надеваю маску – нужно сливать кровь. Но думаю совсем не о том, что делаю, поэтому пару раз я почти бросаю пустую пробирку в ведро с кровью, буквально в последний момент отдергиваю руку. Через два кабинета от меня работает мама, сидит возле своего аппарата и что-то с ним делает. И думает она тоже не о том, что делает. Я всем телом чувствую, что вот мама рядом, что ей очень плохо, что совсем скоро все решится, совсем скоро придет та злодейская женщина, которая так мне понравилась вначале. И от мамы можно ожидать чего угодно. Вот она, допустим, не сдержится, заговорит, вот слово за слово, вот какая-нибудь тяжелая подставка под рукой... Что я буду делать, если мама убьет врачиху?
И моментально, без всяких раздумий, мне приходит ответ: «Закапывать». Я даже вздрагиваю от недоумения. «Серьезно? Закапывать?» – «Конечно. Без шуток. Если мама убьет ту женщину, я буду ее закапывать».
Почти вся жизнь мамы – это ее работа. Она действительно покупает на свои деньги стиральный и чистящий порошок, она уговаривает свою дочь – мою сестру бесплатно чинить компьютеры, потому что сестра учится на программиста, а мастерам никто никогда не заплатит.
И вот, пожалуйста, руководство хочет человека со стороны назначить начальником лаборатории. Это так несправедливо, так ужасно, вероятно, так больно, что мамина рука вполне имеет право держать тяжелую подставку. Я рядом с ней, чтобы остановить занесенную для удара руку.
Сливаю кровь и вслушиваюсь в каждый звук окружающего мира. На втором этаже хлопает окно, вот мама ходит по кабинету. Скрипит входная дверь... Я жду шагов по коридору – шагов врачихи, но их нет. Должно быть, просто так, от ветра. Я тыкаю в сгусток крови палочкой, сгусток рвется, палочка в крови, окно на втором этаже стонет, мамин стул ерзает по плитке. Такая тишина, что, кажется, я слышу, как надорванно бьется ее сердце.
Я еще тяну время, что-то еще прибираю и мою, лишь бы быть здесь рядом. Но в дезинфекционной уже отмыто абсолютно все, мне совершенно нечего делать, и я снимаю амуницию.
Мама сидит в другом конце бокса возле аппарата, она тоже завернута в разные халаты, маски, ее почти не видно под грудой этих тряпок. Я смотрю на нее из коридора через раскрытую дверь.
– Я всё, – говорю ей. И потом совсем тихо, одними губами: – Не пришла еще?
– Пока нет, – так же тихо и совсем без интонации говорит мама. – Иди домой.
– Может, я тебя подожду? Ты как? Раздумала говорить с ней? Ты удержишься?
– Со мной все нормально, – наконец переводит глаза на меня. – Иди домой.
Мне совсем не хочется уходить сейчас от нее, но мама настаивает.
– Ты держись. Я позвоню вечером. Пока.
– Пока.
Мне не дает покоя мысль, как же я могла так сильно ошибиться в человеке – во врачихе. Она казалась такой приятной, такой располагающей. Стройная, ухоженная, очень вежливая. Всегда поздоровается, чем-то поинтересуется. Не так, как обычно бывает, для галочки. Искренне. Она действительно казалась хорошей славной женщиной. Врач рассказывала, что выплачивает ипотеку, поэтому ей нужны деньги, вот она и пошла к нам подрабатывать.
Когда ошибаюсь в человеке, это как будто я мою руки теплой водой, и вдруг хлестанет кипяток. Отдергиваешься, рукам больно, обидно. Потому что не ожидала. Потому что было-то все хорошо. И я думаю: ну, как же так? Я ведь уже давно взрослая, я видела много разных людей, мне казалось, я в них как-то разбираюсь, вижу, что вот он подонок, и верить ему нельзя, а вот эта тетка нормальная. Но из крана все равно вдруг хлещет, и больно, наверно, не оттого, что мне причинили вред, а оттого, что человек, которому я поверила, оказался гадом. Как будто мне больно, что люди бывают еще и плохими, что кто-то может совершить подлость.
Вечером звоню маме. Она ничего не сказала врачу, дома напилась успокоительного и хочет спать.
– Давай разработаем план действий, – предлагаю. – Вот почему твое руководство не хочет видеть тебя начальником лаборатории?
– Почему? – вяло спрашивает мама.
– Потому что ты ругаешься с ними, ты неудобная, ты огрызаешься и споришь...
– Да как с ними не ругаться?! – вспыхивает. – Он мне будет говорить, что у меня столы неправильно стоят! Дебил! У меня столы стоят так, чтобы было удобно работать.
– Всё, стоп. Мы с тобой сейчас разрабатываем план действий. Послезавтра (завтра ты еще психовать будешь) берешь коньяк, берешь шоколад и дуешь в эту вашу контору, где начальники сидят.
– Мне через два дня в бухгалтерию надо зайти, – говорит мама.
– Вот и отлично, повод будет. Заходишь к каждому из этих товарищей... Их там много у тебя?
– Три замначальника. К начальнику меня не пустят.
– И какие у тебя с ними отношения?
– С одним нормальные, но он меня защищать не будет. Со вторым когда как, по-разному бывает. А вот третий совсем идиот. Это который мои столы критиковал.
– Вот. Заходишь к каждому, каждому улыбаешься, тому шоколадку, этому комплимент. Самому мерзкому коньяк подари – придумай повод.
– Ну, что ты? Я и слов таких не найду.
– Ты начальником своей лаборатории, – в которой ты уже сто лет начальник, – хочешь быть или нет?
– Хочу, – вздыхает мама.
– Значит, придумай слова. Вон перед зеркалом репетируй. Думаешь, они просто так от тебя избавиться захотели? Сложно им с тобой. Сейчас это надо срочно как-то нейтрализовать.
– Да гады они, вот и всё. Только я там всё в порядок привела, оборудование закупили...
– Это понятно. Сейчас надо это всё сохранить.
– Мне Софья знаешь, что предложила? Вот послушай, хорошая идея или нет. Она говорит, что может аккуратно сломать компьютер, на котором работает врач. Так, чтобы было непонятно, что его специально сломали. Говорит, программу и важную информацию предварительно скопирует, а сам компьютер сломает. У нас же компьютеры никто, кроме твоей сестры, не чинит, она скажет, что не может починить. Без компьютера аппарат работать не будет. И что врач в таком случае сделает? Я ей как раз скажу, что всё это как раз должен решать начальник лаборатории. А начальнику ни денег не выделяют, ни расходников – и вообще начну сильно плакаться. Ну как, нормальная идея?
– Превосходная! Так и делайте. С одной стороны, обхаживай свое руководство, с другой, ломайте нафиг компьютер, и говори постоянно этой тетке, как тяжело живется начальнику лаборатории.
На следующий день небо затягивает тучами и хлещет такой дождь, что вода заливается даже в комнату. Поэтому мне приходится закрывать окошко. Но закончился дождь быстро: пролился и унесся вместе с тучами. Я гляжу из окна во двор и замечаю вот что. В глубине двора торчит старое, мертвое, сухое дерево, как из фильма ужасов. Дерево аварийное, соседи давно бубнят, что его нужно спилить к чертовой бабушке, но коммунальщики так и не взялись. На ветке мертвого дерева сидит мокрый коршун, растопырив крылья, раздвинув их пошире, чтоб высыхали на солнышке. Огромная, опасная, красивая птица промокла и вот обсыхает. Коршун время от времени поворачивается, вероятно, подставляя солнцу свои разные стороны.
Ближе к вечеру мне звонит мама. Я беру трубку, она что-то пытается сказать, но так громко и заливисто смеется, что я ничего не могу разобрать. Неожиданно и странно слышать сейчас ее смех.
– Так, успокойся, я ничего не понимаю.
– Он сам сломался... – и опять закатывается в смехе. Потом вроде берет себя в руки и продолжает более спокойно: – Мы вчера с тобой говорили о том, что нужно сломать компьютер...
Я начинаю догадываться и тоже подхихикиваю.
– Он сам сломался. Сам.
Тут уже мы вместе хохочем. Сам сломался – из солидарности.
– Врачиха включила его – а там сразу синий экран. Софья клянется, что даже не подходила к нему, – рассказывает мама.
– Ну, вот видишь, всё прекрасно – компьютер на нашей стороне. Как врачиха?
– Она в панике, – радостно сообщает мама. – Я ей, конечно, рассказала, что деньги на ремонт не выделяют, и вообще.
– А представь, как бы ты расстроилась, если б он сломался в нормальных обстоятельствах, месяца три, например, назад. Точно бы не смеялась.
– Да уж. Смешного было бы мало.
На следующий день я приезжаю в лабораторию, и меня ожидает сюрприз. Тополиный пух лежит в коридоре и в кабинетах красивыми полупрозрачными кучками. Пух залетает в распахнутые окна, скапливается в углах. Когда я лезу к нему с тряпкой, он поднимается вверх, разлетается во все стороны. Пух вездесущ, увертлив, неистребим. И перед тем, как мыть пол, я обхожу кабинеты и собираю пух руками. Правда, и это неэффективно. За полчаса в только что помытый кабинет пуху налетает столько, будто кабинет я не мыла совсем. Старшая санитарка на мой вопрос о пухе только вздыхает и советует мочить посильнее тряпку. Ладно, это нестрашно. Пух скоро кончится, всё когда-нибудь заканчивается.
Я собираюсь сливать кровь, уже облачилась и делаю последние приготовления в дезинфекционной, когда ко мне вдруг заходят мама и старшая санитарка.
– Есть новость, – говорит мама.
Она приподнятая, довольная. И старшая санитарка тоже. Они в медицинской форме, без спецхалатов и масок. А у меня на столе пробирки с инфицированной кровью. ВИЧ «не летает», не распространяется воздушно-капельным путем, но все-таки немного тревожно.
– Я поговорила с врачихой, – выпаливает мама. – Это как-то случайно получилось. Знаешь, слово за слово. Она спросила, кто же будет начальником лаборатории. А я ей говорю: вы же будете. Она очень удивилась и сказала, что да, ей действительно предлагали, но она сразу отказалась, потому что у нас всё здесь непонятно как, а она хочет спокойно, нормально работать. А потом она еще сказала: представляю, что вы тут обо мне думали.
– Ну, слава богу, – выдыхаю я. – Думали, это точно.
Мама и старшая санитарка чуть ли не светятся от радости. И солнце поблескивает на кафельных плитках, на стеклянных пробирках. Всё окружающее сияет. Они еще обсуждают разные подробности, лепечут всякие слова. А я думаю, что эта угроза миновала, но ведь большие начальники вряд ли успокоятся. Нам еще придется отражать разные атаки. Но мы справимся, мы что-нибудь придумаем. Всё это решаемо, не смертельно.
После того, как я слила кровь, мы все, как раньше, собираемся в кабинете для персонала. Девочки развалились на диване, мы гоняем чаи и болтаем. Они давно закончили работу, но расходиться не хотят, а хотят смотреть друг на друга и разговаривать. Потому что теперь всё хорошо.
Потом я иду на остановку, чтобы ехать домой. Мир расстилается, ластится, мельтешит, объемлет. Вот возле мединститута маньчжурский орех раскидал себя в пространстве. Вот индийцы торопятся закрывать сессию. Вот кошки родят других кошек. Вот собаки несут службу. Вот военные женщины в камуфляже выстроились на плацу. Вот тополиный пух на полу ВИЧ-лаборатории. Вот маму притесняет начальство. Вот жизнь, вот смерть. Ваташи ва рошиаджин дэс.
2019
Ехать в лабораторию нужно с одной пересадкой. Потом идти минут пятнадцать – вокруг какие-то по уши заросшие дворы, едва видные тропинки, гаражи. Итого дорога в одну сторону занимает больше часа.
Сначала мне не нравилось так много времени тратить на дорогу. Даже если округлить до шестидесяти минут, в месяц получается шестнадцать часов, вычеркнутых из жизни. Жалко. Но потом я сообразила, что в маршрутках можно спать, начала брать с собой книжку, купила наушники, поставила на телефон приложение для изучения японского языка, – одним словом, стала в дороге вполне комфортно жить. Если уж совсем ничего не хочется делать, всегда можно пялиться в окно и по сторонам – наблюдать реальность.
И реальность предоставляет много любопытного. Например, студентов. Лаборатория находится рядом с медицинским институтом, в маршрутку часто набивается много будущих медиков. Их легко узнать: они либо спят, либо уткнулись в тетрадку (о, мое филфаковское прошлое), либо они монголы и индийцы. Мединститут активно работает с иностранцами, и те студенты, которых я вижу, в основном, мягко говоря, не местные. Индийцы – настоящие, не из телевизора. Некрасивые темнокожие парни, у некоторых намотаны разноцветные ниточки вокруг запястья. Что-то национальное, наверно. «Ваташи ва рошиаджин дэс» – «я русская», бормочу я по-японски, глядя на индийцев. Всё близко.
А мама из своего пригорода добирается в лабораторию около двух часов. Ей я купила плеер и закачала аудиокнижки.
Лет пять назад лаборатория находилась не в собственном здании, а в каких-то специальных помещениях СИЗО. Мама работала вместе с зэками. Ее санитарки, сантехники, плотники – весь обслуживающий персонал – были зэки. Мама наслушалась разного, наговорилась с ними и даже немножко освоила феню.
Потом для лаборатории построили отдельное двухэтажное здание на территории Управления тюрьмами. Чтобы попасть на работу, мне приходится проходить КПП, показывать паспорт и справку, в которой говорится, что я здесь работаю, идти через плац, обходить военных. Пространство вокруг странноватое: справа от дороги полоса препятствий со рвами, лесенками и прочим, за лабораторией собачий питомник, есть тренажеры, которые сильно смахивают на минометы; несмотря на близость к собакам, есть и местные кошки, которых подкармливают в разных здешних службах. Кошки, кстати, жирные, наглые, ласковые, когда голодные. В общем, кошки.
Мама с горем пополам перевезлась в новое здание, сильно сетовала на всякие недоделки и безобразия, нарушения СанПиНов – это какие-то специфические медицинские стандарты. Но со временем всё более-менее устроилось, мама сама выкрасила стены там, где они должны быть выкрашены, привезла в лабораторию магнитофон, чайник и вентилятор, расставила на подоконниках в коридоре растения в горшках – зажила приемлемо, нормально. Но начальником лаборатории ее до сих пор не назначили, по документам она считается врачом, хоть и давным-давно выполняет работу начальника.
Ее санитарки – это я и моя младшая сестра Софья, мы работаем на полставки, приезжаем в лабораторию пару раз в неделю. Мама говорит, ей нужна наша помощь, и работа на дороге не валяется. В лаборатории не опасно, если соблюдать все правила и никогда не снимать перчатки.
Еще здесь есть старшая санитарка и несколько фельдшеров. А совсем недавно мама приняла врача – женщину около сорока лет, которая приходит после обеда, потому что работает по совместительству. Она мне сразу понравилась, эта женщина. Ухоженная, мягко вежливая, очень похожая на врача-педиатра. Собственно, она здесь единственная, кто на врача похож. Даже мама не похожа. Мама похожа на маму – она и сама так говорит.
Конечно, что-то время от времени случается: вовремя не привозят расходные материалы, недоплачивают зарплату, ломается прибор, начальник дурак, кровь для анализов привозят не по графику, и маме приходится работать до ночи. Она ругается, куда-то звонит, по телефону уже говорит вежливо, сдержанно, но то, что собеседник дурак и разгильдяй, все равно понятно. Всё как-то регулируется, восстанавливается, рассада перцев на подоконниках благоденствует, неведомые птицы поют за распахнутыми окнами.
«Иммунологическая лаборатория осуществляет диагностику социально опасных заболеваний», – так я частенько набираю на компьютере, помогая маме делать отчеты. Когда я впервые услышала формулировку «социально опасные заболевания», – удивилась, задумалась. Что это: грипп, чесотка?.. На самом деле эвфемизм подразумевает ВИЧ, гепатиты, сифилис. Мама выносит смертный приговор зэкам – хоть смертная казнь давно отменена. Ну, кто-то же должен это делать – говорить, что люди умрут.
Иногда это делаю я.
Телефон надрывается в кабинете мамы, она и ее сотрудницы на первом этаже, в боксах – помещениях, где проводят анализы. А я мою пол в коридоре на втором этаже. И телефон орет, требует внимания, требует меня. Я не люблю отвечать на звонки: приходится бросать швабру, брать трубку, идти вниз, спрашивать про такого-то. Мама или кто другой отрывается от своего аппарата, листает журнал, ищет. Говорит мне цифру или слово. Цифра – это количество иммунных клеток либо количество вирусов. Мама мне рассказывала, что однажды аппарат полтора часа искал иммунные клетки и нашел одну. Я спросила, как живет человек с одной иммунной клеткой. Оказалось, почти и не живет, – лежит в реанимации.
Я всегда записываю то, что мне говорят: хоть и идти недалеко, но все-таки, мало ли, ведь могу забыть. Иду наверх с этой своей бумажкой и говорю в трубку цифру или «положительный». Это почти всегда положительный.
Положительный – никакой вовсе не положительный, а наоборот – сугубо отрицательный, страшный. Но вряд ли зэки слишком уж об этом беспокоятся. Тысячи жизней, которые никому не нужны. Мамины сотрудницы, не моргнув глазом, каждый день десятками ставят «положительный». Медики, лечащие зэков, по словам мамы, к «спецконтингенту» относятся враждебно и брезгливо. Сами зэки, в большинстве своем, наркоманы, которые умудряются колоться даже в колониях. Всем наплевать на «положительный». Всеобщий заговор не обращать внимания. Все умрут – никто не заплачет.
А однажды я сказала «отрицательный». И так обрадовалась, что, ишь ты, отрицательный, что кто-то все-таки не умрет, и целый день потом ходила приподнятой, счастливой. Живи, неизвестный. Даже работалось потом приятнее.
Если у меня возникает какая-то специфическая проблема, я обращаюсь к старшей санитарке. Вот, например, черточки на линолеуме. Черточки просто так шваброй не отмываются. Они не отмываются, даже если я снимаю тряпку со швабры и тру черточку руками. Старшая санитарка посоветовала воспользоваться губкой и пемоксолью. Чистящий порошок действительно помогает, но нужно руками оттирать две средних размеров комнаты – кабинет мамы и кабинет для персонала – и длиннющий коридор. В остальных помещениях у нас плитка, и проблема черточек не актуальна.
Сегодня после работы я встречаюсь с одноклассницами – с нашей прежней компанией. Мы видимся изредка, болтаем о разной ерунде. Ничего нас вроде бы уже не связывает, прежней дружбы нет, но мне приятно глядеть в их лица и замечать, как сквозь них проглядывают черты моих детских лучших подружек. Я немного устала, меня придавливают к дивану разные черточки и пылинки. А за огромными окнами мелькают яркие платья, в кафе на столиках поблескивают стеклянные бокалы, звучит музыка. Девочки то смеются, то умолкают. Официанты бодро снуют с подносами. Одна из девочек около полугода назад вышла замуж и теперь рассказывает, какой была свадьба. Я спрашиваю, как они живут, всё ли у них хорошо.
– Ой, да как все – ругаемся.
Она опирается локтями о столик, потягивает ярко-розовый коктейль из трубочки. Она спокойна и удовлетворена.
Слишком много неизвестных обстоятельств в одной фразе. Во-первых, есть какие-то все. Во-вторых, эти все постоянно ругаются. В-третьих, они воспринимают процесс «ругани» нормально, это не что-то исключительное, а в порядке вещей. И в-четвертых, я, видимо, не все, потому что ни с кем не ругаюсь.
Когда я познакомилась со своим парнем, еще в самом начале, мне показалось, что сверху на меня накинули прозрачный купол. Как бабочку, поймали в крепкий прочный сачок. Вдвоем ли мы или я куда-то унеслась, сижу в кафе или оттираю черточки в лаборатории, – я всегда под ним, под куполом. Он не жмет, не давит, не ограничивает движения, его как будто и нет – такой он легкий и невесомый, невидимый ни для какого глаза. Вот твой взгляд в меня, вот мой взгляд в тебя... «Как все – ругаемся»? Не понимаю.
Но девочки на эту реплику кивают, недоумения на их лицах я не вижу. Установленный порядок вещей, который всем ясен. Мои бывшие одноклассницы о чем-то говорят, нам приносят новые коктейли, мир размазывается, как соус по тарелке. Все становится ярко-розовым, поблескивающим, шумным. У меня возникает ощущение, что я нахожусь в какой-то другой культуре, – сижу за одним столом с молоденькими японками. Они что-то болтают на малопонятном языке, делают селфи, а дома ругаются со своими мужьями.
Первое правило счастья – никому не рассказывать о счастье.
Через пару дней я отправляюсь в лабораторию. Заросшая тропинка, старое здание мединститута. Возле него растут несколько раскидистых деревьев. Они разбросали себя в пространстве не по-сибирски, а как-то по-южному, вроде дубов. Мощные ветки располагаются почти горизонтально. На деревьях огромные, с две мои ладони, продолговатые листья. Прошлой осенью часть листьев осыпалась, оставшиеся пожелтели, и деревья стали сильно смахивать на танцовщиц, пальчиками поддерживающих края своих юбок. Погуглю, что это за деревья.
После уборки мне сегодня нужно слить отработанную кровь. Это нудная, долгая и страшная процедура. Кровь – зараженная, ее необходимо продезинфицировать, прежде чем избавляться от нее. Для этого в каждую пробирку с кровью нужно ткнуть стеклянной палочкой, чтобы разорвать сгусток. Содержимое пробирки выливается в одно ведро с дезраствором, сама пробирка той же палочкой топится в другом ведре с дезраствором. В два ведра вмещаются около трехсот пробирок. Самой крови получается половина небольшого ведра. Ну, и куча всяких предварительных процедур вроде облачения в спецодежду поверх медицинской формы, ношения крови через всю лабораторию. В общем, нудно и неприятно.
Когда я сливала кровь первый раз, у меня руки ходили ходуном от страха, так что я с трудом попадала в пробирку палочкой. Я чувствовала, что держу в руках настоящую смерть, и руки нервничали.
Пока я домываю коридор, к маме приходит незнакомая женщина, скорее даже дама. Она в гражданской одежде, без бахил, и не поздоровалась, проходя мимо меня. Они закрываются в мамином кабинете. Выжимая тряпку, я слышу их голоса из-за закрытой двери. В лаборатории мы остались втроем – я, мама и эта женщина, все остальные уже отработали.
Теперь мне нужно спуститься на первый этаж и заниматься кровью. Прохожу в дезинфекционную и начинаю одеваться. Специальный халат поверх медицинской формы, шапочку на голову, маску, очки, которые закрывают пол-лица. А перчатки я и так не снимаю.
Я уже почти оделась, когда к дезинфекционной подходит мама.
– Выйди, мне нужно с тобой поговорить, – говорит она из коридора.
Я шагаю через порог, мы подходим к огромным окнам.
– Сейчас приходила зав.аптекой – моя хорошая приятельница. Она мне кое-что сказала...
Мама какая-то деревянная, она не смотрит на меня, она смотрит в окно, на кустики и забор за ними.
– Новый врач... Подруга мне сказала, что руководство ищет человека на должность начальника моей лаборатории, что они предложили новому врачу быть начальником, и она согласилась. Но они не могут ее сразу оформить, поэтому она и пошла к нам на полставки.
Пока она говорит, я чувствую, что наша прежняя жизнь закончилась. Растения на подоконниках повянут. Утреннее вальяжное распивание чая скомкается. Я чувствую, что теперь все будет по-другому.
– Ты уверена, что это правда? Это не сплетня?
– Да, я уверена. Начальник моей подруге сам сказал. Что мне делать? Я хочу поговорить с этим врачом, она скоро придет, через двадцать минут.
Нам нужно время – не двадцать минут, гораздо больше. Нужно это переварить, чтобы сообразить, как исправить.
– Стоп, никаких разговоров. Никакой паники, никаких эмоций. Сейчас тебе нужно быть предельно спокойной, максимально спокойной. Никаких лишних движений. Мы что-нибудь придумаем. Мы обязательно что-нибудь придумаем...
– Я просто хочу спросить у нее, зачем она так поступает. Зачем они вообще так делают? Я тут гроблюсь, за свой счет стиральный порошок покупаю, а они...
– Никаких разговоров. Включи голову: если ты врачихе сейчас скажешь, что все знаешь, твое начальство узнает, что знаешь, и ты лишишь себя возможности для маневра. Мы всё отлично придумаем, не паникуй. Молчи и делай вид, что ничего не знаешь.
Я говорю жестковато и отрывисто – чтобы было весомо, доходило и пробивало, чтобы она не брякнула ничего, чтобы не кинулась драться с врачихой.
– Думаешь, не надо говорить? – спрашивает мама.
– Не думаю, а уверена. Тебе нужно держать себя в руках. Эмоциями ты ничего не добьешься.
– Ладно... – мама поворачивается в сторону бокса. – Иди работай.
Мне так жалко ее, так хочется накрыть маму чем-нибудь сверху, спрятать от дурного злого мира.
Я захожу в дезинфекционную, надеваю маску – нужно сливать кровь. Но думаю совсем не о том, что делаю, поэтому пару раз я почти бросаю пустую пробирку в ведро с кровью, буквально в последний момент отдергиваю руку. Через два кабинета от меня работает мама, сидит возле своего аппарата и что-то с ним делает. И думает она тоже не о том, что делает. Я всем телом чувствую, что вот мама рядом, что ей очень плохо, что совсем скоро все решится, совсем скоро придет та злодейская женщина, которая так мне понравилась вначале. И от мамы можно ожидать чего угодно. Вот она, допустим, не сдержится, заговорит, вот слово за слово, вот какая-нибудь тяжелая подставка под рукой... Что я буду делать, если мама убьет врачиху?
И моментально, без всяких раздумий, мне приходит ответ: «Закапывать». Я даже вздрагиваю от недоумения. «Серьезно? Закапывать?» – «Конечно. Без шуток. Если мама убьет ту женщину, я буду ее закапывать».
Почти вся жизнь мамы – это ее работа. Она действительно покупает на свои деньги стиральный и чистящий порошок, она уговаривает свою дочь – мою сестру бесплатно чинить компьютеры, потому что сестра учится на программиста, а мастерам никто никогда не заплатит.
И вот, пожалуйста, руководство хочет человека со стороны назначить начальником лаборатории. Это так несправедливо, так ужасно, вероятно, так больно, что мамина рука вполне имеет право держать тяжелую подставку. Я рядом с ней, чтобы остановить занесенную для удара руку.
Сливаю кровь и вслушиваюсь в каждый звук окружающего мира. На втором этаже хлопает окно, вот мама ходит по кабинету. Скрипит входная дверь... Я жду шагов по коридору – шагов врачихи, но их нет. Должно быть, просто так, от ветра. Я тыкаю в сгусток крови палочкой, сгусток рвется, палочка в крови, окно на втором этаже стонет, мамин стул ерзает по плитке. Такая тишина, что, кажется, я слышу, как надорванно бьется ее сердце.
Я еще тяну время, что-то еще прибираю и мою, лишь бы быть здесь рядом. Но в дезинфекционной уже отмыто абсолютно все, мне совершенно нечего делать, и я снимаю амуницию.
Мама сидит в другом конце бокса возле аппарата, она тоже завернута в разные халаты, маски, ее почти не видно под грудой этих тряпок. Я смотрю на нее из коридора через раскрытую дверь.
– Я всё, – говорю ей. И потом совсем тихо, одними губами: – Не пришла еще?
– Пока нет, – так же тихо и совсем без интонации говорит мама. – Иди домой.
– Может, я тебя подожду? Ты как? Раздумала говорить с ней? Ты удержишься?
– Со мной все нормально, – наконец переводит глаза на меня. – Иди домой.
Мне совсем не хочется уходить сейчас от нее, но мама настаивает.
– Ты держись. Я позвоню вечером. Пока.
– Пока.
Мне не дает покоя мысль, как же я могла так сильно ошибиться в человеке – во врачихе. Она казалась такой приятной, такой располагающей. Стройная, ухоженная, очень вежливая. Всегда поздоровается, чем-то поинтересуется. Не так, как обычно бывает, для галочки. Искренне. Она действительно казалась хорошей славной женщиной. Врач рассказывала, что выплачивает ипотеку, поэтому ей нужны деньги, вот она и пошла к нам подрабатывать.
Когда ошибаюсь в человеке, это как будто я мою руки теплой водой, и вдруг хлестанет кипяток. Отдергиваешься, рукам больно, обидно. Потому что не ожидала. Потому что было-то все хорошо. И я думаю: ну, как же так? Я ведь уже давно взрослая, я видела много разных людей, мне казалось, я в них как-то разбираюсь, вижу, что вот он подонок, и верить ему нельзя, а вот эта тетка нормальная. Но из крана все равно вдруг хлещет, и больно, наверно, не оттого, что мне причинили вред, а оттого, что человек, которому я поверила, оказался гадом. Как будто мне больно, что люди бывают еще и плохими, что кто-то может совершить подлость.
Вечером звоню маме. Она ничего не сказала врачу, дома напилась успокоительного и хочет спать.
– Давай разработаем план действий, – предлагаю. – Вот почему твое руководство не хочет видеть тебя начальником лаборатории?
– Почему? – вяло спрашивает мама.
– Потому что ты ругаешься с ними, ты неудобная, ты огрызаешься и споришь...
– Да как с ними не ругаться?! – вспыхивает. – Он мне будет говорить, что у меня столы неправильно стоят! Дебил! У меня столы стоят так, чтобы было удобно работать.
– Всё, стоп. Мы с тобой сейчас разрабатываем план действий. Послезавтра (завтра ты еще психовать будешь) берешь коньяк, берешь шоколад и дуешь в эту вашу контору, где начальники сидят.
– Мне через два дня в бухгалтерию надо зайти, – говорит мама.
– Вот и отлично, повод будет. Заходишь к каждому из этих товарищей... Их там много у тебя?
– Три замначальника. К начальнику меня не пустят.
– И какие у тебя с ними отношения?
– С одним нормальные, но он меня защищать не будет. Со вторым когда как, по-разному бывает. А вот третий совсем идиот. Это который мои столы критиковал.
– Вот. Заходишь к каждому, каждому улыбаешься, тому шоколадку, этому комплимент. Самому мерзкому коньяк подари – придумай повод.
– Ну, что ты? Я и слов таких не найду.
– Ты начальником своей лаборатории, – в которой ты уже сто лет начальник, – хочешь быть или нет?
– Хочу, – вздыхает мама.
– Значит, придумай слова. Вон перед зеркалом репетируй. Думаешь, они просто так от тебя избавиться захотели? Сложно им с тобой. Сейчас это надо срочно как-то нейтрализовать.
– Да гады они, вот и всё. Только я там всё в порядок привела, оборудование закупили...
– Это понятно. Сейчас надо это всё сохранить.
– Мне Софья знаешь, что предложила? Вот послушай, хорошая идея или нет. Она говорит, что может аккуратно сломать компьютер, на котором работает врач. Так, чтобы было непонятно, что его специально сломали. Говорит, программу и важную информацию предварительно скопирует, а сам компьютер сломает. У нас же компьютеры никто, кроме твоей сестры, не чинит, она скажет, что не может починить. Без компьютера аппарат работать не будет. И что врач в таком случае сделает? Я ей как раз скажу, что всё это как раз должен решать начальник лаборатории. А начальнику ни денег не выделяют, ни расходников – и вообще начну сильно плакаться. Ну как, нормальная идея?
– Превосходная! Так и делайте. С одной стороны, обхаживай свое руководство, с другой, ломайте нафиг компьютер, и говори постоянно этой тетке, как тяжело живется начальнику лаборатории.
На следующий день небо затягивает тучами и хлещет такой дождь, что вода заливается даже в комнату. Поэтому мне приходится закрывать окошко. Но закончился дождь быстро: пролился и унесся вместе с тучами. Я гляжу из окна во двор и замечаю вот что. В глубине двора торчит старое, мертвое, сухое дерево, как из фильма ужасов. Дерево аварийное, соседи давно бубнят, что его нужно спилить к чертовой бабушке, но коммунальщики так и не взялись. На ветке мертвого дерева сидит мокрый коршун, растопырив крылья, раздвинув их пошире, чтоб высыхали на солнышке. Огромная, опасная, красивая птица промокла и вот обсыхает. Коршун время от времени поворачивается, вероятно, подставляя солнцу свои разные стороны.
Ближе к вечеру мне звонит мама. Я беру трубку, она что-то пытается сказать, но так громко и заливисто смеется, что я ничего не могу разобрать. Неожиданно и странно слышать сейчас ее смех.
– Так, успокойся, я ничего не понимаю.
– Он сам сломался... – и опять закатывается в смехе. Потом вроде берет себя в руки и продолжает более спокойно: – Мы вчера с тобой говорили о том, что нужно сломать компьютер...
Я начинаю догадываться и тоже подхихикиваю.
– Он сам сломался. Сам.
Тут уже мы вместе хохочем. Сам сломался – из солидарности.
– Врачиха включила его – а там сразу синий экран. Софья клянется, что даже не подходила к нему, – рассказывает мама.
– Ну, вот видишь, всё прекрасно – компьютер на нашей стороне. Как врачиха?
– Она в панике, – радостно сообщает мама. – Я ей, конечно, рассказала, что деньги на ремонт не выделяют, и вообще.
– А представь, как бы ты расстроилась, если б он сломался в нормальных обстоятельствах, месяца три, например, назад. Точно бы не смеялась.
– Да уж. Смешного было бы мало.
На следующий день я приезжаю в лабораторию, и меня ожидает сюрприз. Тополиный пух лежит в коридоре и в кабинетах красивыми полупрозрачными кучками. Пух залетает в распахнутые окна, скапливается в углах. Когда я лезу к нему с тряпкой, он поднимается вверх, разлетается во все стороны. Пух вездесущ, увертлив, неистребим. И перед тем, как мыть пол, я обхожу кабинеты и собираю пух руками. Правда, и это неэффективно. За полчаса в только что помытый кабинет пуху налетает столько, будто кабинет я не мыла совсем. Старшая санитарка на мой вопрос о пухе только вздыхает и советует мочить посильнее тряпку. Ладно, это нестрашно. Пух скоро кончится, всё когда-нибудь заканчивается.
Я собираюсь сливать кровь, уже облачилась и делаю последние приготовления в дезинфекционной, когда ко мне вдруг заходят мама и старшая санитарка.
– Есть новость, – говорит мама.
Она приподнятая, довольная. И старшая санитарка тоже. Они в медицинской форме, без спецхалатов и масок. А у меня на столе пробирки с инфицированной кровью. ВИЧ «не летает», не распространяется воздушно-капельным путем, но все-таки немного тревожно.
– Я поговорила с врачихой, – выпаливает мама. – Это как-то случайно получилось. Знаешь, слово за слово. Она спросила, кто же будет начальником лаборатории. А я ей говорю: вы же будете. Она очень удивилась и сказала, что да, ей действительно предлагали, но она сразу отказалась, потому что у нас всё здесь непонятно как, а она хочет спокойно, нормально работать. А потом она еще сказала: представляю, что вы тут обо мне думали.
– Ну, слава богу, – выдыхаю я. – Думали, это точно.
Мама и старшая санитарка чуть ли не светятся от радости. И солнце поблескивает на кафельных плитках, на стеклянных пробирках. Всё окружающее сияет. Они еще обсуждают разные подробности, лепечут всякие слова. А я думаю, что эта угроза миновала, но ведь большие начальники вряд ли успокоятся. Нам еще придется отражать разные атаки. Но мы справимся, мы что-нибудь придумаем. Всё это решаемо, не смертельно.
После того, как я слила кровь, мы все, как раньше, собираемся в кабинете для персонала. Девочки развалились на диване, мы гоняем чаи и болтаем. Они давно закончили работу, но расходиться не хотят, а хотят смотреть друг на друга и разговаривать. Потому что теперь всё хорошо.
Потом я иду на остановку, чтобы ехать домой. Мир расстилается, ластится, мельтешит, объемлет. Вот возле мединститута маньчжурский орех раскидал себя в пространстве. Вот индийцы торопятся закрывать сессию. Вот кошки родят других кошек. Вот собаки несут службу. Вот военные женщины в камуфляже выстроились на плацу. Вот тополиный пух на полу ВИЧ-лаборатории. Вот маму притесняет начальство. Вот жизнь, вот смерть. Ваташи ва рошиаджин дэс.
2019
Назад |