Выиграть ежегодный конкурс «Лучший по профессии». Мне во что бы то ни стало нужно было выиграть конкурс. Обязательно. Чтобы не ощущать себя ниже уровня нулевой отметки, среди самообнулившихся людей. Хотя бы на своем уровне – девять с половиной. Еще не поздно было уйти. Не топиться в этом болоте. Но, видимо, я захотела стать той самой лягушкой, которая бешено бьет ногами, чтобы выжить. И выживает. Мы никогда не знаем, какой вызов судьбы следует принять, а какой – нет. И как им распорядиться. И как он распорядится нами. Конкурс содержал два этапа: компьютерный тест с теоретическими вопросами и практическую проверку знаний, которая выявляла профессиональную подготовку участника. Нужно было определить качество шихтовых материалов, подаваемых на печь. – В конкурсе в основном одни и те же лица участвуют. И побеждают они же. Вопросы повторяются из года в год. Поэтому стоит один раз выучить и повторять перед конкурсом, – Тамара Валентиновна доставала из ящика все учебные материалы, собранные за двадцать пять лет работы в производственном цехе. – То есть у меня нет никакого шанса? – я подняла выпавший красный диплом. – Ого! Вы строительный техникум с отличием окончили? – У всех претендентов шансы всегда равны. Теоретически. Твой шанс всегда равен уровню твоей подготовки. Все зависит от того, готова ли ты к этому шансу, – Тамара Валентиновна аккуратно забрала у меня диплом и положила его на стол. – Да. Окончила. – Почему вы не строитель? Не воздвигаете небоскребы? – Тогда не было небоскребов. Да и строительства-то, по сути, не было, – Тамара Валентиновна вздохнула. – Чайку поставлю пойду. Я пробовала. Не прорабом, конечно. Но в процессе участвовала. Зарплата не устроила. Пошла на завод. А так мне моя специальность очень нравилась. Я любила проектировать. – Это очевидно, – я улыбнулась, рассматривая лежавшие на столе очередные наборы для рукоделия. Красный диплом среди наборов. Как нереализованная мечта. Я пока еще не встретила среди своих новых коллег человека, который бы мечтал стать металлургом. Все, как один, воспринимали производство как финансовый выход. Выход из самореализации. Выход из собственного поиска. И, в конце концов, выход в тупик. Моя Вера, затянув волосы в тугую шишку и накинув на нос пенсне, зацепилась этим самым носом за производственную инструкцию. Я усмехнулась. Для моей Веры цель не всегда оправдывала средства. Она любила сам момент прицеливания, иногда совершенно забывая о конечной мишени. – Вы каждый год побеждаете в конкурсе? Чай – напиток, наполненный оптимизмом. В том случае, если это хороший чай. Крепкий и горячий. – Нет. – Почему? – Робею я, Надя. – До сих пор? Вы столько раз участвовали в конкурсе? – Боюсь ошибиться. Иногда не записываюсь даже. – Я тоже боюсь, Тамара Валентиновна! – А ты-то чего? Молодая, память хорошая! – Боюсь, что я уже ошиблась!
*** Наше обучение с мамой Андрея проходило вполне плодотворно. После моих усердных уговоров она все-таки решилась на участие в конкурсе. Я приложила все свое красноречие, чтобы уговорить ее, но не для нее, как я утверждала, а для себя. Как ни странно, но я постепенно привыкала чувствовать за спиной ее мощную поддержку. Мы с ней сблизились, и та теплота, к которой Андрей привык и местами пренебрегал ею даже, захватила меня целиком. Я увлеченно заучивала целые абзацы из производственной инструкции, которые карандашом помечала Тамара Валентиновна, зубрила гранулометрический состав шихтовых материалов, незыблемую формулу производственного сплава, вдохновенно подпрыгивала по дороге на работу – чувствовала себя настоящей ученицей у настоящего учителя. Иногда мы допоздна засиживались с Тамарой Валентиновной, и я звонила Андрею, чтобы предупредить его, что сегодня не приду ночевать. Мне нравилось слушать ее жизненные истории. Они содержали в себе житейскую мудрость и тем самым привлекали меня. – Так, может, к мамке жить уже переедешь? – Андрей никак не мог пройти уровень в своей игре и был в крайне удрученном настроении. – А ты что? Соскучился, что ли? – Я собиралась снова провести вечер выходного дня не дома, но, подумав, все-таки осталась на съемном диване. Андрей выглядел измученным. Голодным. – Да ну... Блин... – Понятно. Андрей не мог выразиться яснее. Действительно, не мог. Потому что говорить о своих чувствах важно, но сложно. О любых чувствах. Гораздо проще промолчать. Многозначительно промолчать. И потом не забыть о своем молчании никогда.
*** – Надя, ты видела? У некоторых участников готовые ответы распечатаны? – Тамара Валентиновна заметно нервничала. Постоянно вытирала платочком свой лоб и сосредоточенно махала тетрадью с ответами, как веером для прогулок. – Не переживайте, Тамара Валентиновна. Иногда гораздо проще выучить вопрос, чем списать ответ, – я, абсолютно уверенная в своих знаниях (я выучила наизусть все выделенные абзацы), сидя за партой с компьютером, косилась на остальных участников конкурса. Все заметно ерзали. Нервничали. Чем-то шелестели. Я тоже занервничала, вспоминая процесс диффузии из школьной физики: холодная ложка, опущенная в горячую воду, обязательно накалится. Ожидание затягивалось. Наконец в импровизированный учебный класс забежали двое мужчин. Одного из них я видела у начальника. Это был Семен, который стоял у окна начальника цеха в тот день моего поступления на работу. Второй выглядел, как сельский учитель: с кипой бумаг под мышкой и двумя расстегнутыми на рубашке пуговицами. Он заметно торопился: забежал за Семеном, развернулся, ринулся обратно к двери, поднял правую руку вверх, махнул ей, развернулся, подошел к столу, стоявшему напротив, и положил на него свою кипу. – Здравствуйте, уважаемые дамы! – Семен нагловато окинул взглядом аудиторию и упал на стул, расслабив впивавшийся в толстую шею галстук. – Да! Здравствуйте! Для тех, кто впервые, – представлюсь! Я – Иван Сергеевич! Отважный преподаватель! Бывший металлург! Так! Сколько нас собралось? Так! Двенадцать... Пятнадцать... Ого! Двадцать пять претенденток! Отлично. Наш конкурс становится популярным, – он радостно подмигнул Семену. – Ну, те, которые уже принимали участие, знают формат и последовательность конкурсных этапов. Тем, которые впервые, я объясню. Два этапа. Сегодня первый – теоретический. Тестирование. Пятьдесят профильных вопросов с вариантами ответов. В этом году мы хотели использовать компьютерную программу, но, как всегда, технический прогресс дал трещину, и поэтому мы, по старинке, распечатали вопросы. Ручки у всех есть? Да. Хорошо! Итак, начнем. Женщины! Я надеюсь на вашу сознательность! Списывать не нужно. Пожалуйста! Хорошо? Времени у вас достаточно. Те, кто ответит, выходят в коридор. – Он доверительно кивнул аудитории. К моему удивлению и растерянности, в предложенном тестировании нашлись вопросы, ответы на которые я не знала. Захотелось погрызть колпачок у ручки, как в институте, словно в нем и содержались все правильные ответы. Я незаметно покосилась по сторонам. Вся аудитория склонилась над тестом в удивленном сосредоточении. С Тамары Валентиновны стекала целая река переживаний. Я погрызла колпачок. Ответила. Сдала. Вышла. Тамара Валентиновна вышла практически последней. Покурили. Еще раз. – Проходите, пожалуйста! Результаты готовы!
*** – Ты – молодец, Надь! Видела, как этот молодой удивился, в галстуке? Ошарашила всех своим выигрышем, – мы стояли с Тамарой Валентиновной на автобусной остановке. – Андрей обрадуется. Он переживает за тебя. Пальцы, наверное, скрестил. – На ногах, – я серьезно посмотрела на Тамару Валентиновну. – Руки-то у него заняты всегда. Мы замолчали. Майское солнце было совсем рядом со мной. На макушке. Я развернулась к нему лицом. Мне захотелось его нестерпимого жара. Его первой палящей страсти. В мае особенное солнце. Прожигающее. – Вы недовольны результатом? Тамара Валентиновна спряталась от солнца под крышу в остановочной будке. – Да почему же? Все равно же я попала в тройку лидеров. Их победа нечестная. Они списали с готовых ответов все. Я замолчала. В этом городе слишком много воронья. Слишком много гнетущего карканья. А хотелось бы лебедей. – Наш автобус. – Вот у тебя – честная победа. Ты в выигрыше. На два балла обогнала претендентку. Раньше она была первой среди дозировщиков. Точно первое место займешь! Я смотрела в окно автобуса. Электрические мачты мелькали между зарослями домов. В выигрыше, которого я целенаправленно добивалась. Как в проигрыше. Тошнота подступила к горлу неожиданно. Резко. Даже к глазам. – Тамара Валентиновна, я выйду! Пройдусь! – Да ты что? Две остановки осталось! Чайку бы попили! – Не могу!
*** Завод располагал своим собственным конференц-залом. Красные помпезные шторы. Крепкая советская сцена. Ряды кресел. Праздничная атмосфера. Наряженные улыбающиеся металлурги, полностью заполнившие зал. За полчаса до начала праздника в честь Дня металлурга включили документальный фильм, повествующий о славной истории зарождения «Кузницы металла». Кадры военных лет. Завод строился в годы Великой Отечественной Войны. На экране мелькали лица отважных мужчин и женщин, строивших завод на благо Родины. Для всех. Во имя Победы. Фильм, наполненный гордостью, энтузиазмом и великой Верой в светлое будущее. Я расчувствовалась. Совершенно необыкновенный патриотизм, канувший в Лету. Зал стих. На сцену вышел генеральный директор и поднял руки: – Дорогие друзья! Генеральный директор вдохновенно и гордо рассказывал людям о своих победах, о развитии металлургического завода, о перспективном плане производства. О своих достижениях. Об автобусах, которые он подарил городу. О строящемся детсаде в новом районе, в который дети металлургов не попадут никогда. О том, что они, конечно, молодцы – металлурги, которые плавят металл, но годовой план натянут «за уши», и повышение заработной платы в ближайшее время для него трудновыполнимая задача. Но в металлурге всегда должна гореть Вера в прекрасное светлое будущее, которое генеральный директор сможет создать при колоссальной поддержке сотрудников предприятия. Моя Вера сидела рядом. В робе. Праздничный красный бант она подвязала на голову как бинт. На голову, которую опустила. Свои уши она заткнула пальцами. Наград вручали много. Генеральный директор лично тряс руку каждому награжденному. Волос цвета вороньего пера. Один раз я тоже покрасила волосы в такой цвет. Стильные очки. Натянутое лицо. Безупречные ботинки. Генеральный директор выглядел ослепительно. Он сиял. Праздничное фото для информационного блока. Из зала я вышла с твердой уверенностью, что больше никогда сюда не вернусь.
*** – Андрей, может, о ребенке пора подумать, – я неохотно встала с дивана. Диван, пошарканный, всегда расправленный и скомканный, стал эпицентром нашей жизни. На нем мы спали, ели, ругались, мирились, смотрели сериалы, вставая с него лишь в случае крайней необходимости. В раковине с самого утра лежала рыба. Терпуг. Мне нужно было ее пожарить. Иногда я еще готовила обед, ужин, завтрак. Без особого восторга, потому что большая часть моих стараний в этом направлении оказывалась невостребованной. Сложно запивать пиво супом. – Детей делать надо, а не думать о них, – Андрей надул щеки и сосредоточенно целился в виртуального противника на экране. Я отвлекла его своим «может», и он промазал. – Пиум. Паф-паф. Падай! Будем делать. – Он резко развернулся ко мне, сложив свою кисть как пистолет, и прицелился. Я также сложила кисть пистолетом и виртуально выстрелила себе в висок. Виртуально закончила эту жизнь, упав на пол. Андрей засмеялся. Захотелось схватить его за плечи и трясти. Трясти до того момента, пока его голова не оторвется. Моя голова тоже должна при этом оторваться. Захотелось какого-то губительного катаклизма – глобального землетрясения. Чтобы все вокруг затряслось. Чтобы с домов слетели крыши. Чтобы наш дряблый, как прошлогоднее яблоко, мир рухнул – навсегда исчез под землей – и мы начал строить новый. «А если вы тоже, ты тоже рухнешь под землю?» – моя Вера нашла где-то завитую трубку с табаком и сейчас пыталась ее раскурить. Она сидела на полу в замызганной фиолетовой пижаме в полоску. С недавних пор она перестала садиться рядом с Андреем. «Ты куришь?» Я удивилась. «А что мне еще остается делать?» Мертвые глаза замороженной рыбы блестели из раковины. Мы постоянно кого-нибудь или что-нибудь убиваем для того, чтобы нам жить дальше. Обязательно ли умирать для того, чтобы стать неживой? Когда-нибудь я стану вегетарианцем.
*** Четвертый год я работала в производственном цехе – трудилась на благо цветной металлургии. Победа в конкурсе взбодрила меня на некоторое время, и я попыталась очистить рабочее пространство от полувекового захламления. Даже план наметила: каждую смену – определенный угол, и старательно следовала этому плану. Но где-то в моем плане была брешь – явная. Очищенный угол сразу наполнялся новым хламьем, непонятно откуда взявшимся. И все-таки около месяца я настырно прибирала углы. – Надька, ты что? Ненормальная, что ли? Или пытаешься статусу соответствовать? – Лида поправила тележку. – Бросай ты это поганое дело. Не оценит никто. – А я не для цены, я для себя, – упрямо выворачивая очередную тележку с мусором в карман, я с тоской понимала, что Лида права. Мою благородную инициативу никто не оценил, не поддержал. Работники продолжали сваливать и сметать производственный мусор в первый попавшийся угол. После трех лет на производстве мне не стало легче – тяжелый физический труд все так же опустошал до изнеможения. Однако мои мозоли затвердели и уже не кровоточили. Я дисциплинировала свой рабочий распорядок. Теперь я все и везде успевала, но мой моральный облик приобрел багровые оттенки. – Ты бы хоть разок с нами выпить сходила, – Лида вынула кипятильник из своей кружки и сунула его в мою. При возможности мы устраивали с коллегой чайные паузы. – Зачем? – я совершенно искренне удивилась. – Чужая ты до сих пор тут. Высокомерная, или как там таких называют, – Лида добавила чайные пакетики в кружки. – Смотришь свысока на нас, местных, как мать Тереза на непрощенных грешников. Как начальница прямо! Молочные баранки, принесенные Лидой, беспощадно увеличивали размер моей одежды. – Только это ведь не мы к тебе пришли, а ты к нам! – Никак не унималась Лида. – Зачем ты проводишь границы, Лид? – После баранок с чаем мне хотелось вздремнуть, иногда эта опция стала вполне возможной и на работе, но коллега настроилась на бурную дискуссию. – Не я провожу, а ты, – Лида сыто закурила, а я откинула голову на бетонный подоконник и закрыла глаза. Простое и верное замечание коллеги попало в яблочко, хотя Лида вряд ли хотела стать моим цензором, осудить меня, приспособить или дать совет. Она высказала то, о чем думала, и была права. Для многих людей завод стал надежным оплотом в жизни. Люди дорожили заработком, определенной стабильностью, возможной реализацией своих замыслов. Они не пытались искать несовершенства в производственном мире – прорехи – но они делали то, что умели, с тем, что есть в наличии. И в аду эти люди научились ковать свои подковы счастья, мечтать о будущем! Эта деталь как минимум должна была внушать уважение! Но нет. Я не искала счастья – я искала только изъяны, чтобы оправдать свою консервативную неприязнь. Объективно – меня ведь никто не заставлял прозябать в аду – я сама так решила, но продолжала жить в своем субъективном отрицании. И именно поэтому постаралась возвести барьер между нами, а не потому, что типичные его представителя напоминали чертей, которых я давно не боялась. Я сама оказалась неспособной разглядеть в производственном мире что-то большее, чем Вселенский Порок. Я сфокусировалась только лишь на этом пороке, и именно в тот момент моя собственная жизнь сошла на нет. Мне следовало признаться в своей близорукости и расширить фокус зрения, но я слепо продолжала упрямиться и искать виноватых.
Про жизнелюбие. Жизнь прекрасна, если научишься жить. Менандр
– Здравствуйте! Я Варя, – новая стажерка, которую мне предстояло обучить, не переставала улыбаться. Мисс Улыбка прямо. «Каким же ветром тебя сюда занесло?» – подумала я, почтенно улыбнувшись в ответ. Летним утром дозировку накрывала степенная свежесть. Раннее солнце, пробивающееся сквозь решетки, разбавляло производственный мрак, и мое рабочее место выглядело вполне пристойно. Не хватало лишь зелени и мыслей. Я посадила Варю в будку, обошла дозировку и присоединилась к ней. Чаепитие стало важной традицией в каждой будке. – Варя, а ты где до этого работала? – спросила я свою будущую коллегу. Чтобы скоротать смену, следовало начать непринужденный диалог. – Нигде не работала, – отрицательно покрутила головой Варя. – Не было необходимости. Я внимательно посмотрела на женщину, пытаясь определить ее возраст. Лет тридцать. Может, тридцать пять. А может, и двадцать восемь. В современном мире определить чей-то возраст можно только лишь прямо спросив человека об этом. – Может быть, училась? – вновь спросила я. – Нет, в Японии жила, – ответила Варя. – В двадцать пять вышла за японца замуж и улетела в Страну восходящего солнца. Прожила там семь лет. – Ого! Как круто! – Я восхищенно посмотрела на Варю. На дозировку сразу посыпались разноцветные хризантемы. Рабочую телегу покрыли лотосы. Хотэй подставил мне свой живот. Совершенно в неожиданном месте мне посчастливилось познакомиться с человеком, глубоко соприкоснувшимся с одной из уникальнейших мировых культур. – С Кохэку я познакомилась во Владике, когда занималась перекупом подержанных авто, – продолжила Варя, опережая мои вопросы. – Все очень быстро сложилось. Особой романтики не было, но скромный и симпатичный японец меня очаровал. Первый раз я посетила Японию как гостья и влюбилась в ее поразительный мир. Сакральная Фудзияма, деревянная самобытность храмов Киото, повсюду снежные вершины. И сакура... – женщина вздохнула. – Надя, ты видела цветущую сакуру? – задумчиво спросила она. – Нет, – ответила я. – Никогда. Мое воображение включилось в работу. Я зажмурилась, усиленно и бесполезно пытаясь представить цветущую сакуру. Никак. Мне представлялась почему-то наклонившаяся над чистым ручьем старая береза, цепляющаяся корнями за край холма. Я не знала, как выглядит сакура. – Мы очень здорово жили, – не спеша продолжала Варя. – Мирно. Спокойно. Кохэку много трудился. Они вообще трудолюбивые – японцы. Я ухаживала за садом, райским практически, училась готовить разные блюда, читала, рукодельничала. Мы очень много путешествовали. – Варя замолчала. – А потом Кохэку попал в аварию... погиб. – Мне жаль! – Мне тоже. – Моя стажерка задумалась. – Но мы прожили чудесных, радостных семь лет. И я не хочу омрачать память о них тоскливым унынием. Кохэку умер, но я-то нет. И пока я живу – смерти тоже нет, есть только чудесные воспоминания. Когда я умру, то ведь ничего уже не вспомню. Мы подружились. Яркие туристические эпизоды, которые Варя сыпала на меня, как нескончаемые пазлы, не заканчивались. До того, как переехать в Японию, Варя объехала практически всю Россию. – Я очень жадный путешественник! – смеялась она и продолжала рассказывать. – Надя, наш мир полон такой удивительной красоты и гармонии, что каждый раз дух захватывает. И он неиссякаем! Понимаешь? Каждый уголок – особенный и уникальный. Надь, это так здорово! – Да, Варя! Здорово! Наверное... – отвечала я, констатируя скудость своих географических впечатлений. В последний раз я касалась земного шара – крутила глобус – на уроке географии. Не то чтобы я переживала по этому поводу, потому что тот, кто смотрит на мир через оконную раму, вряд ли способен разделить восторг странствующего искателя. Но Варвара рассказывала так захватывающе, морской волной выплескивая на меня детальные описания мира, что я невольно чувствовала соленый привкус на своих губах и невольно хотела окунуться в него с головой. Мои рабочие будни просветлели. Послегрозовой столп света, льющийся с небес на землю, всегда полон Надежды и Веры. Я перестала замечать мозоли, а видела лишь таинственный, холодный Байкал, крымские закаты, скалистую Карелию и свою, очень опасную, прогулку по Чуйскому тракту. Все эти ощущения я закупорила в бутылку, как джинна, обмотала ленточкой Надежды и отдала на сохранение своей Вере. – Сохрани! – Сохраню! Через шесть месяцев Варвара уволилась со словами: «Нет, Надя. Завод – не мое путешествие. Я такую волынку не потяну. Да и зачем? И ты не тяни долго! Иначе затянет!».
*** Наши отношения с Андреем трансформировались в альянс. Завод стал нашим единением. У нас появились новые знакомые, коллеги преимущественно. По выходным мы иногда ходили к ним в гости, играли в «Монополию», карты, еще какие-то игры, и это новое хобби очень заводило Андрея. Больше, чем «Мортал Комбат». Он вдруг почувствовал себя нужным человеком – соучастником коллективной градации. Это вдохновило его на новые подвиги – он скачал на компьютер «Танки», и теперь переживал, что в сутках всего двадцать четыре часа, и он катастрофически не счастлив от того, что приходится выбирать между играми. Я не играла в «Монополию». Я не участвовала в громких дискуссиях по поводу тотальной несправедливости человеческого бытия. Я молчала и смотрела в окно, в котором моя Вера упаковывала в картонную коробку чью-то заброшенную, проплывающую мимо меня жизнь. Глава 7 Татьяна позвонила неожиданно. В девять утра. Из промышленного города они с мужем давно уехали и сейчас обосновались в развивающемся мегаполисе. Встречались мы крайне редко. – Привет, Надежда, ты дома? – Привет! Рада слышать! Да, я дома – выходная сегодня, – я обрадовалась звонку. Мы не виделись с Татьяной лет пять. – Пришли адрес и поставь чайник. Я еду!
*** Как-то раз в студенчестве, заправившись под вечер китайской лапшой и простыми надеждами на будущее, мы гуляли мимо шикарных, дорогих витрин, заглядываясь на застывшие манекены. Их пластмассовые руки казались мне неестественными. – Зайдем, а? – Татьяна потянула меня за рукав в магазин элитного парфюма. – Пшикнемся разок? – Она лукаво улыбнулась. – Давай, – я поддерживала Татьяну во всем практически, потому что она всегда умела генерировать простые и понятные идеи: зайдем, пшикнемся и будем приятно благоухать весь оставшийся вечер. – Вот такой! Вот так я буду пахнуть через пять лет! – она уверенно взяла маленький пробник с розовой жидкостью и брызнула немного духов на блоттер. – Чувствуешь? Шикарный запах! Мой! – Слишком плотный, – я брызгала на блоттеры все запахи подряд. – А как же я буду пахнуть? – Ну, даешь! – Татьяна цыкнула. – Так выбирай, Надежда! Опять. Выбирать. Всегда. Выбирать.
*** – Лизка! Знакомься! Чай-то зачем? – моя собака прыгала возле Татьяны практически на хвосте, заливаясь задорным лаем. – Пополнение, значит? – она проигнорировала мой вопрос. – Да, – я пожала плечами. Татьяна цедила чай маленькими глоточками, водя указательным пальцем по ободку кружки. Над столом повисла неловкость, которая всегда виснет после долгой разлуки, – мы вспоминали друг друга. – Да уж... Скромненько... Страшненько! – Татьяна, обозрев кухню, поджала губы. – Тань, я сама не в восторге. Но это же временное пристанище – по средствам. Дальше видно будет, – я стояла у окна и курила. – Где работаешь? Все так же в магазине? – Нет, – ответила я, подумала о том, как же мы все-таки долго не виделись. – Мы с Андреем на завод устроились: он – слесарем, я – дозировщиком. На заводе есть определенная стабильность, белый заработок. Планируем ипотеку взять. – Нравится работа? – Да не особо... – Кто брать будет? – Татьяна отодвинула кружку. – Я, скорее всего. У него мама есть с квартирой. – М-м-м... В школу не планируешь? – Почему? Планирую, конечно. Сейчас только ипотеку возьму. – Как бабушка? – Здорова. У меня возникло ощущение, что я опять сдаю неподготовленный совсем экзамен, все так же виновато сглатывая чрезмерные слюни. Татьяна тоже чувствовала неловкость. Мы не притронулись к торту. Мы сидели напротив друг друга, сложа руки за столом, как за школьной партой. – Надюх, поехали куда-нибудь, а? – Татьяна встала стола. – Собирайся, давай! Прокатимся! Как-то душно у тебя! – На чем? На трамвайчике? – я попыталась съюморить. – Да хотя бы и на трамвайчике!
*** В уютной булочной в центре пахло миндалем и карамелью. Мы выбрали двуместный столик у окна, и, заказав вафельные корзиночки и зеленый чай, занялись беседой. Момент напряжения растаял под напором спокойной мелодии и аппетитного запаха. Мы с удовольствием разговаривали о разном, пили чай и поглощали корзиночки, потом по «Наполеону», потом еще и «Тирамису» – один на двоих. Время незаметно таяло во рту, а мы все никак не могли наговориться. – Надежда! – М-м-м?.. – я откинулась на стул и, подглядывая за проезжающими мимо судьбами, насытившись приятной беседой и сладостями, довольная, посмотрела на подругу. Сейчас мне захотелось поспать. – Надь, приезжай к нам в гости, а? – Не знаю, Тань! График дурацкий на заводе, – я вполне серьезно выпрямила спину. – Без отпуска работаешь, что ли? – Татьяна снова прицыкнула. – Да почему? С отпуском. В сентябре пойду. – Вот в сентябре и приезжай – отличный месяц, начало осени! – Нет, если ты настаиваешь! – я повернула голову в зал в поиске официанта. – Нет, я не настаиваю. Я просто буду тебя ждать. Мы рассчитались и разъехались.
*** После встречи с Татьяной, не переодеваясь, я прошла на кухню и закурила в форточку. В съемном дворе скрипели покрашенные качели. На них, странно откинув голову в небо, качался подросток. Дворовые дети, как злобные маленькие коршуны, кружились возле качелей, кидая в него камни и палки. «Да что не так-то с ним?» – я присмотрелась к подростку. Его правая рука неестественно свисала. Ноги были повернуты в одну сторону. «У него ДЦП», – мелькнуло в голове. Белокурая девочка лет восьми подбежала к качелям, толкнула их и сразу отбежала в сторону. «Сестра», – поняла я. Недолго думая, я вышла во двор и подошла к качелям. – Зачем вы его достаете? – я обратилась к маленьким людям. – Он – дурак, – отбежав на безопасное расстояние, выкрикнул мне ушастый пацан в черном шапке-чулке. Остальные ребята сгруппировались возле него. Красивая голубоглазая девочка сделала шаг вперед из толпы. – Он бойной майсик, мама говоит. – И поэтому нужно его закидать камнями? – Мы – касяца хотим, а он не слазит никак, – продолжала девочка. – Вон на той покачайтесь, – я указала в сторону. Там стояли еще одни точно такие же качели. – Нам эта нлавится, – маленькая девочка была явным лидером. Я подняла камень и бросила в ребят. Они с криком разбежались по сторонам. Девочка не двинулась с места. – Ты се, тоже дула? – она удивленно смотрела на меня. – Нет. Я не тоже. И не дура. Еще раз увижу ваше безобразие, вызову полицию! Всем понятно? – маленькая девочка вызвала у меня смешенное чувство смешливости и злости. – А я маме все ласкажу! Она тебя побьет! Да! – девочка с вызовом смотрела на меня. – Да, имеет право! Если ее полиция с тобой вместе не заберет за твои проделки. Ну что? Ты зовешь маму, а я полицию? – Да пошли отсюда! Плохо, что коробка хоккейная растаяла, – шапка-чулок презрительно плюнул в мою сторону. Дети злобно посмотрели на меня и завернули за угол дома – подрастающая сплоченная стая. Девочка, все это время стоявшая в стороне, подошла к качелям. На ней была красивая зеленая курточка. – Это брат мой, Владик. Он – не такой, как мы с вами. У него есть свой мир. Он там, – девочка показала вверх. – В небе. Он очень часто смотрит в небо. Я посмотрела на Владика. Он действительно смотрел в небо и блаженно, безмятежно улыбался. И у него действительно был другой мир, полный добра, любви и Веры. Так показалось моей Вере. – Тебя как зовут? – обратилась я к девочке. – Мария, – девочка доверчиво мне улыбнулась. – Мария, почему вы гуляете без взрослых? – я качнула Владика. – Мама на работе, а у бабы ноги болят. Она постоянно лекарство пьет. Пьет и лежит потом. Владик сам умеет ходить. Я его просто поддерживаю – слежу за ним и костыль ношу. Мне захотелось что-нибудь подарить этим Владику и Марии, особенно Марии. Немедленно. – Маш, будьте здесь. Я сейчас вернусь, хорошо? – я достала носовой платок и высморкалась. – Хорошо? – Я не Маша! Я – Мария!
*** Когда я вернулась из магазина, Владика и Марии уже не было на качелях. Те еще качались по инерции. Видимо, я слишком задержалась. Я развернула молочный шоколад с фундуком, села на детские качели и подняла глаза в небо. Так прошел вечер. Я встала с качелей с пустой шоколадной оберткой и с твердым решением поменять работу.
*** – Андрей, завтра заявление на увольнение написать собираюсь, – я курила возле окна. Андрей играл. Владик смотрел в небо. – Че к чему? Ты же привыкла уже. Конкурс выиграла. Штукарь доплачивают к премии. – Андрей даже играть перестал. – В школу, что ли, пойдешь? – Он вздохнул. – А ипотека? – Ипотеку и преподавателям дают. Под более низкий процент даже. А с меня хватит! – Я подошла к Андрею и обняла его за плечи. – Я не понимаю, чего ты так боишься? Какого-нибудь химика-ботаника в очочках, который знает формулу любви? – Надя! – Андрей, больно сжав мою ладонь, внимательно на меня посмотрел. Даже джойстик отложил. – Куда ты теперь денешься-то? Да и... – Андрей многозначительно замолчал. – Возвращаются все обратно. – Кто все? – Все. Которые уходят с завода, они ведь потом снова возвращаются. – Почему? – Да потому что. На заводе стабильно все. Тяжело? Да! Рутина? Да! Начальники беспредельничают! Да! И, несмотря на все это, ты уверен в своем будущем, понимаешь? Ты знаешь, что за эту работу тебе заплатят зарплату. А где лучше-то? Это лучше должно быть внутри нас где-то! Везде свои подводные камни. Вон один ушел с завода, бизнесменом стал – сдулся, другой на шахту ушел – шахта сдулась. Ты думаешь, что пойдешь училкой работать и все изменится сразу? – Не знаю. – Да ничего не изменится, – Андрей сбросил мои руки и пошел в туалет. Я снова подошла к окну. Сейчас жизнь мне казалась оконной рамой, и как с этой рамой поступить, было исключительно моим делом: забить ее решеткой, лишившись всякого света, или распахнуть обе створки настежь. Весенние голуби клевали двор возле Владика.
*** Мое настроение находилось в превосходной степени. Мне казалось, что даже дозировочные тележки пританцовывают от радости за меня. Я, ковыряя стружку, воображала предстоящую реплику, которую собиралась положить на стол начальнику цеха: «Владимир Петрович! Я хочу написать заявление на увольнение по собственному желанию». По собственному желанию. Я пела эту реплику. Я переставляла слова. Я никак не могла дождаться десяти утра, потому что раньше идти не было смысла: рапорт, совещание, текущие вопросы руководства. Я два раза сбегала к Лиде. Мне так хотелось ей рассказать о своем увольнении, но сонная Лида не была расположена к разговорам. Второй раз вернувшись от Лиды, я проверила сотовый. Андрей не звонил, но на телефонном табло светился один пропущенный вызов. Такой номер не значился в моей телефонной книге, и поэтому я не стала перезванивать. Закурила. Три года в производственном цехе пролетели мимо меня, как скоростной поезд, а сейчас время медленно ползло по дозировочному отделению. Телефон настойчиво завибрировал, поднимая пыль на железном столе. Тот же номер. Я взяла трубку. – Я слушаю. – Надя, привет! Это Наталья с шихтового. Узнала? Я с трудом вспомнила шихтовщицу с двумя косичками. Около года назад она уволилась с нашего завода и устроилась на недавно открывшееся, новое металлургическое предприятие, о котором говорил весь цех. О зарплате, в основном. – Да, Наташ! Вспомнила! Привет! Как ты? – О-о-о! Я отлично! Надь, у нас два места есть на дозировке! Одно на постоянку! Мне в отделе кадров предложили подобрать кандидатов. Вот! Тебе звоню! Пойдешь? – Не знаю. Я хотела заявление написать, но я собиралась в школу пойти, – трясущимися руками я затушила окурок. – Да ты что, Надь? У нас зарплата в два раза больше. Работы в два раза меньше. Одна печь. Плавильщики рядом. Ну? – Наталья, запинаясь от скорости, тарахтела в трубку. – Ты как сегодня работаешь? – С утра. – Отпросись на полчаса да приезжай, посмотришь все и решишь. К нам в очереди за местом стоят, а ты еще думаешь! Это же металлургический рай, по сравнению с тем адом, где ты работаешь! Надь, я тебе первой позвонила. Думай! – Хорошо. Я приеду, – я нажала на красную кнопку и со всей силы бросила телефон в окно дозировочной будки. Стекло разбилось, телефон – нет. Я зарычала от злости. В этот момент я ненавидела сотовую связь, я ненавидела глобальную сеть. Я ненавидела все телефонные звонки на свете, свою финансовую зависимость, свой необузданный страх тотальных жизненных перемен. Я пнула дозировочную телегу, которая пела мне все утро, больно ударившись при этом ногой, и пошла писать заявление на увольнение в кабинет начальника цеха.
*** Формально мое пребывание в аду, в котором я сумела пройти все стадии адской эволюции – от жестокого отрицания до принятия и естественного приспособления, закончилось. И все же, сдавая рабочий комплект Светлане Васильевне, я испытывала чувство не глубокой, но ощутимой утраты. Дантовский ад претерпел значительные изменения, приобрел вполне себе респектабельную личину. Круговые крайности сдвинулись под напором желающих добровольно сгореть в аду, и таким образом адские круги стали лишь этапами освоения тяжелой, но прибыльной профессии. Люди сумели адаптировать ад, модернизировать его, превратив в перспективный производственный ресурс для развития и процветания одной из важнейших экономических отраслей – цветной металлургии. Люди заарканили огненную лаву, научились упаковывать ее в короба, и совершенно неважным был факт душевной коррозии, который стал неотъемлемой частью адской реформации. Этот побочный эффект касался не всех работников, а лишь тех, кто так же, как и я, не нашел пока свой путь познания окружающего мира... Но я продолжала поиски. Моя Вера, чуть потрепанная, но готовая к новым испытаниям, крепко держала меня за руку.