Дядя Степан в медленной задумчивости обсасывал малосольный огурец.
– Завтра, как отоспишься, – повернулся он ко мне, не выпуская огурец изо рта, – валяйте с Василием на Черно озеро, порыбалите малость. Или вон со Стешкиными девками на деревенское «тырло» сходи. Там у них свой гармонист завелся, из самой области прислан, клипизитор. У нас теперь под его гимн коров доют. А с Василием можно и потом, а то он ноне ишь притомился сильно – цельный день да все на одной ноге...
– А с Деменчихой у вас что за история? – как бы между прочим закинул я удочку дяде Степану.
– Ай, из-за Леньки все! Он тут такое наворотил, ек-маек... А сам сгинул. С того дня Деменчиха каких только фортелев не навыкидывала! Но это тебе, Сань, совсем ни к чему...
Тетя Феша заметила повышенный интерес присутствующих к нашему разговору. Это ей показалось неправильным. Она придвинулась к моему уху и, перейдя на шепот, доложила:
– Сдурела совсем баба. Кто-то ей наляскал, будто Маруська на могилки в обед ходила, у Леньки долго пробыла. Вот Деменчиха и взбеленилась. Маруську весь вечер искала по улице. Прибью, кричит, семя гадючье... Точно, не в порядке она. У Маруськи в дому была, выпялила там шары. Разнесу, орет, ваше гнездовье в прах! В уме ли, скажите, человек? Такое на сноху плести...
– Да какая она сноха ей? – встряла из-за плеча тети Феши подошедшая к нам сестра Настя. – Они ж даже не расписаны...
– И че? – вдруг обозлилась тетя Феша, повысив голос, чтоб слышали другие. – Ты-то сама с Васькой сколь годков блудила, пока до сельсовета не дошла. М-м? То-то ж!
– А это наше личное дело, у нас все по-хорошему было, – огрызнулась Настасья. – Мне пенять не за что. В крапиве ночей не проводила и в подоле никому не принесла.
– Настенька! – неожиданно ласково взяла тетя Феша ладошку племянницы. – Да не про тебя разговоры. Ни с чего ты в них влезла. Гостенёк тут у нас – ему ли разбираться в нашем балагане?
Василий натужно привстал со своего места, цыкнул на жену:
– Опять бзык нашел? Мало об этом разговоров дома? Ступай сюда!
Настя, снимая с себя волнение, легонько погладив мое плечо, направилась к мужу. Когда она села возле Василия, тот, как бы винясь перед ней, беззлобно проговорил:
– Ну, че вы все? Сдурели? Управы на вас нет... Хоть бы кто из газеты приехал, разобрался. Нам тут самим с этим делом вовек не сладить...
Матвей Пшеничников показывал коронный номер. Он пересел на крыльцо, устланное вязаными половичками, вытянул вдоль уложенных досок босые ноги и, не жалея заветной хромки, давил из нее разудалую плясовую. Мужики, особенно те, кто постарше, курили, бабы судачили мелкими группками. Те, кто помоложе, – топтались около Матвея.
Тетя Феша перехватила мой улыбчивый взгляд:
– Че? Такое в любовинку? Наскучило, поди, там, в песках-то?
Я обнял ее за предплечье, ответил без увертки:
– А то нет? Спросили бы на чужой земле: пойдешь домой пешочком? Как пошел бы! С радостью, без раздумий... В душе я каждый день сюда летал. То бредень в руку захочется взять, то семечек пощелкать охота, да не жареных, а прямо с самого подсолнушка... То Юрку своего увидеть так захочу – и не обнять или прижать к себе, а, понимаешь, тетя Феша, просто сопли ему голой рукой вытереть. Вот теперь и подумай: скучал я там или нет...
И здесь, посреди таежного сибирского села, в моей памяти выплыли отдельные эпизоды былой заграничной жизни. Я вспомнил недавнюю встречу нашей правительственной делегации в столичном аэропорту небольшого африканского государства.
...Солнце зависло над головой, источая жар, словно раскаленная сковорода. Я стоял на краю летного поля. Невысокое бетонное ограждение с ажурной арабской вязью из алюминия. Через всю эту конструкцию легко было перешагнуть, там неподалеку, с другой стороны, стояли члены правительства встречающей страны... Самолет Ил-18 тяжело и уверенно вышел из далекого марева, величественно коснулся посадочной полосы, с ревом пронесся мимо нас и, наконец, погасив скорость, подрулил почти вплотную к белому зданию аэровокзала.
Торжественно расколола окружающее пространство медь духового оркестра. Чернокожий человечек в военной форме надсадно отбивал такты барабаном, ему вторили литавры... Я видел, как в эти мгновения колыхнулся воздух, редкий ветерок натянул на флагштоках два шелковых полотнища: одно самое красивое и дорогое – наше, и другое, трехцветное, в три полосы – той страны, которой я отдал почти тысячу дней, как тысячу лет собственной жизни...
По трапу спускались люди в светлых костюмах. Я знал по фотографиям эти лица, знал их фамилии и то, что за ними стоит, – великая держава, моя Родина. Кто-то из присутствующих, снимая с носа темные очки, обронил фразу на английском:
– О, вот они какие, русские!
И у меня невольно вырвалось: «I also Russian!». Эти слова – «Я тоже русский!» – я произнес со своим дурацким акцентом, но меня все поняли и расступились – дипломаты, журналисты, иностранные специалисты, предлагая пройти вперед. В моей груди начинался нервный озноб... В этот день под тропическим солнцем у меня разболелась голова, из носа хлынула кровь. Помогли немецкие медики Хайнер и Шмидт, соседи по общему коттеджу. К вечеру стало лучше, и ночью я уже чувствовал себя избавленным от всех физических страданий...
Тетя Феша поднялась, грубовато-нежно, как умела только она, притянула к себе мою осоловелую голову.
– Побежала я, племянничек. Игнатий мой дома влежку лежит. Скотину загнать некому. Забегай как-нибудь вечерком: посидим, почаевничаем.
Засуетился дед Редьков. Засобиралась тетка Татьяна. Своего Яшеньку уцепила за рукав Варвара:
– Ну, че ты! Поехали... Че ты, как Афоня малахольный...
Яша мотал кучерявым навильником волос, тянул по лицу улыбку и повторял с растягом:
– А я шибко знаю? А я, Варь, шибко знаю?..
Стемнело быстро. Женщины убирали со столов, носили и мыли посуду, складывали ее в сенях дядиного дома.
– Ночи-то месячные не наступили еще – никово не видать, – словно пожаловалась тетка Анна. – Люблю, когда месяц в лесу поляны заливает. Ровно другой мир какой. Помню, в девках-то...
– Ох, ек-маек! – съязвил дядя Степан. – Месячную ночь захотела. В девках про то не говорила, однако. Любила шастать, где потемней...
– Че-то ты, Степ, к старости совсем бесстыжий стал, – со смущением укорила мужа тетка Анна. – Так недолго и матюгом сругаться...
Но я знал, что большой ссоры между ними все равно не выйдет. Дядя с теткой жили дружно, пусть и не всегда душа в душу. Зато не было случая, чтоб он когда-то выронил при ней грязное слово. Что правда, то правда: мужики в деревне матерились много и чаще всего без всякой причины. Только от дяди Степана никто не слышал никакого матюга. Тетка Анна гордилась этим перед деревенскими бабами, но понимала такое дядино положительное качество сугубо по-своему и относила исключительно к своим личным заслугам.
Гости разошлись. Теперь из сеней сочился неяркий электрический свет. Тетка Анна поставила на крыльцо таз с водой из огородной бочки. Вода была еще теплая.
– Давайте-ка, мужички, сполосните перед сном свои копытца. А то ноги всю ночь будут гудеть...
В голове моей толпилась вереница впечатлений от прожитого дня. Казалось, не один день я здесь, а целый год. Прошлые события выворачивались из памяти, словно тяжелые пласты, и тут же рассыпались.
– А если я в душ? Как считаете, дядя Степан?
– Сохрани тебя Господь! Ежели, Саня, впотьмах разберешься с механизмом, – иди и мойся, вот тебе махровое полотенце! – поспешно отозвалась хозяйка.
– С керосинкой там не с руки, а фонарик у меня с зимы не фурычит, – виновато буркнул дядя Степан, но по голосу я понял, что он одобрил мое намерение.
После душа мы сели втроем на крыльцо, в котором я знал каждый сучок, знал, где какой гвоздь забит. Тетка Анна убаюкивала нас словами:
– Дождей нет с неделю. Последний ладком промочил земельку, дня два лывы кругом стояли. Щас хоть и сушь пошла, а урожай успел все ж таки в кучку сбиться. Теперь, если чевой-то одно и не уродится, – голодом сидеть не станем. Капусты не будет, зато кабачков полон огород...
За плетнем тренькал запоздалый кузнечик. На светлый дверной проем, перегороженный марлей, летели огромные мотыли. Но, ударившись в надежную теткину конструкцию, отваливали прочь... Наконец, разжал рот дядя Степан:
– Еще один день прожит... Благодатный день подарил нам Боженька!
Дядя встал, молча постоял, попереминался с ноги на ногу, глядя на черноту далекого леса, враставшего в темно-синее небо зубьями большой изогнутой пилы. Спросил:
– Че телеграмму-то не отбил? Порядок надо соблюдать. Мы о тебе, может, больше твоего думаем... Да и народ планы свои имеет. Кто на сене, кто при скотине, строительство многие ведут... В нашем деревенском деле без порядка нельзя, Сань. Так от стариков заведено... Меня ить, как днем тебя увидел, оторопь взяла. Щас кое-как улеглось... Да ково я? Вон Яшка в дымину напился. От радости он, с неожиданности... Он ить ее, проклятую, по большим праздникам только в рот берет. Когда в гости собирается, маслица коровьего с ноготок сглотнет, чтоб не спьянеть... Ноне сплоховал парень. Ну, ниче: переспит – человеком станет. А ты знай: он ради тебя такой ноне!
А у меня на уме вертелась застрявшая мысль, так и подмывало узнать, что ж такое произошло в селе, что раскололо его надвое. И я не устоял перед соблазном. Спросил дядю Степана:
– У Деменцовых заварилось всерьез? Странная история, разговоры полунамеками, шепотом... Что, не обошлось без криминала?
– Ленька все завернул, не к ночи будь помянут. Такое завернул – оборони Бог!
На крыльцо, высвеченное электричеством, вышла тетка Анна. Метким взглядом определила, что меж нами начат серьезный разговор.
– Кончайте, мужички! Утро вечера мудренее. Завтра досыта наговоритесь.
До самого сна я в этот вечер вновь и вновь увязывал воедино цепочку случайных фактов и их связь между собой... Сон пришел, как всегда, незаметно. Надо полагать, по-деревенски крепкий, окутанный первородными запахами и звуками окружающего мира, так что каждая клеточка моего тела растворилась в них до той минуты, пока солнце не объявилось над косогором из-за сиреневого ельника. Я проснулся и вспомнил, что надо отправить телеграмму, поздравить с днем рождения своего институтского друга Юру Фадеева, перебравшегося зимой в Калугу.
Пошел на почту нашей главной – единственной широкой и длинной в деревне улицей. На конвертах писем, которые я посылал сюда когда-то, так и писал: «улица Главная». А есть у нее настоящее название или нет, – точно не знаю до сих пор.
Село наше – старинное. Никто вам не скажет, куда уходят его корни, чья нога ступила первой на то место, где сейчас по-над болотистыми лесами расположились бревенчатые постройки, увитые плетнями и застолбленные жердяными оградами. Ходила притягательная легенда с романтическим сюжетом: якобы давным-давно в таежную глухомань пробился лихой казак Смирной. Отстал он по какой-то причине от своего атамана да так больше и не свиделся с ратными друзьями. Может, уложили их в землю местные татары. А может, просто разошлись у казаков таежные тропы... Не один год скитался Смирной по гиблым местам. Наконец, где-то любовью или силой овладел он молодой татаркой и ушел с ней в совсем безлюдные леса. Но недолго отшельничал казачок со своей красавицей. Примкнули к ним беглые люди, завязались постепенно и связи с местным населением. Стали лепиться друг к дружке сосновые и лиственничные срубы, вырос частокольный забор от дикого зверя и пакостного человека, зачернела весной невидаль для этих мест – пашня.
Прошли годы. Не стало на земле того удалого казака, а село, названное в его честь, продолжало расти. Дети, воспитанные матерью-татаркой, разлетелись по округе. Вот и остались теперь рядом со Смирновкой, как память о неведомых годах, две деревни со странными названиями Урюм и Барандатка.
В нашем селе и далеко вокруг церквей никогда не было, хотя, я знаю, встречались тут люди весьма набожные. Во многих домах в красном углу висели, а в сундуках среди белья лежали старинные кресты и иконы в золоченом окладе. Бога вспоминали нечасто, а мужики вообще больше под горячую руку, чтоб отвести со зла душу. Но в смертный час обращались к одному Господу-Богу, а не к членам Центрального Комитета или к руководителям правительства.
Может быть, от той татарки и пошел в здешних местах свой род людей, темноглазых и чуточку скуластых... Я всегда так думаю, когда ловлю в зеркале свое отражение и смотрю на своих детей.
А может, все было совсем не так. Просто людям не хочется, чтоб умерла красивая легенда о своем далеком прошлом. Его, к сожалению, ввиду нашей нерасторопности и лени мы можем никогда не узнать.
Почтой в Смирновке заведует моя бывшая одноклассница со странным для этих мест именем Сусанна. Сорок лет назад мы звали ее просто Сюськой. Уже потом, когда отошло детство, стала она для всех Сусанной. Встречал я ее редко, по разу в пять-семь лет. Но в какое б время я ни смотрел на нее, сначала во взрослой девушке, а теперь уже в полнотелой женщине, добравшейся до пика жизни, всегда виделась мне далекая широкоглазая девчонка по имени Сюська. В шестнадцать лет окончила она восемь классов и ушла в торговое училище. Выучилась на товароведа, вернулась домой и немедля выскочила замуж: в деревне такой товар долго не залеживается.
С тех пор Сусанна безотрывно жила в Смирновке, но незаметно оторвалась от черновой крестьянской работы. Поставили ее сразу же заведовать сельмагом, а в помощниках у нее стал ходить франтоватый муж, вечное девичье горе – Николай Лихачев. Он у нее шел и за экспедитора, и за завхоза, и за сторожа. До той поры ходил, пока не приехала куча ревизоров и не вскрыла крупную недостачу. Все понимали, что в сельмаге поработала рука Лихачева. Сам он вгорячах прихватил с собой красивую молодую попутчицу и сумел вовремя где-то раствориться. А выплачивать недостачу пришлось одной Сусанне. Начальство пожалело доверчивую работницу и дало ей новый фронт службы. Так оказалась она в нашем отделении связи, где в одном пятистенном доме разместилась почта и однокомнатная квартира начальницы, в подчинение которой попало две почтальонки...
Сусанна сидела за полукруглым окошечком, вырезанным в обычном оконном стекле-шестерке. Большие черные глаза на усталом лице женщины не скрывали некой глубокой печали. И мне как ступившему на часть ведомственной территории надо было первым завязывать разговор непредвиденной встречи.
– Здравствуй, Сусанна!
– Здравствуй, здравствуй! Спасибо, что про настоящее имя не забыл. А то некоторые меня Сюськой продолжают называть. И все пряники. Что сделаешь? Имя такое мое, шутник был папаня. Помнишь, как его самого звали?
– Помню, – раскрыл я рот, но произнести имя отца Сусанны наверняка б не смог.
– Ну, кто не помнит, скажу: Елпидифор. Выходит, я Сусанна Елпидифоровна.
– Ну, и что за беда?
– Не скажи, друг-залетыш! Папанины потешки – они не для наших мест. В городе б я по-другому звалась, а тут меня каждая собака знает... Ну, да ладно! Не про то разговор. Скажи лучше: надолго ли в наши края? Слыхивала, в жарких странах был. Как там? Через меня все твои письма шли к Степану Лексеичу. – Помолчала и добавила: – Скоро пять лет будет, как на этом месте.
– Все хорошо, Сусанна! Про негритосок лучше не спрашивай, мне отвечать надоело. Там, между прочим, одни арабки, причем каждая из них в парандже. Лиц ни у кого не видел, – соврал я. – Наши деревенские вне конкуренции. Ты лучше про себя пару слов скажи...
Сусанна вышла из-за перегородки, оставив казенный стул, истертый до белого дерева. По выражению лица женщины было видно, что эта встреча застала ее врасплох. Заметное чувство тревоги сковывало Сусанну, и она никак не могла освободиться от него. На матовой коже проступили бледно-серые пятнышки. Глаза еще больше потемнели.
– Какая жизнь? Так, середка на половинку...
Задумчиво-печальное лицо женщины не отдавало радостным светом, какой исходил от нее при былых встречах. Правда, еле заметная теплота стояла в уголках ее глаз, но я мог ошибаться. Как порой под упаковкой не сразу угадывается очертание знакомой вещи. Было видно, что Сусанна правильно поняла мою неловкость и возникшее недоумение от ее странно начатого разговора.
Она приблизилась ко мне, улыбнулась. Упаковочная оболочка на ее лице чуточку разошлась:
– Заходи в мое жилище, рюмочку поднесу. Про жизнь былую и новую порассказываю...
– Спасибо! От вчерашней встречи вот тут стоит, – чиркнул я пальцем по выступу кадыка.
– Ну, смотри.
Сусанна приняла от меня текст телеграммы. Бегло сосчитала количество слов, заполнила и проштемпелевала квитанцию. Подавая ее, бросила шутку:
– Так будет с каждым, кто войдет в нашу связь!
Потом спросила:
– Гуляли, видать, по всем статьям? Матюха Пшеничников затемно играть кончил... Да... Как в прежние времена...
Я всматривался в ее лицо, глядел на изгибы бровей, вспомнил прежний цвет волос, более густых и пушистых. Неужели я смог бы устоять там, в Африке, окажись она на таком же расстоянии от меня, как сейчас? А она сейчас говорила о своих делах: о том, что ночью приходится порой бежать к черту на кулички, и дорогой подкашиваются ноги – сама-то ведь уже знает, какую горькую весть несет в чужой дом...
– Когда-то думала, что попала на спокойное место. А оказалось... Вроде и помощницы есть. Две почтальонки-письмоносицы на четыре деревни. Это ж, Сашок, несерьезно...
– Слышал уже и про ваши драмы! – добавил я к ее последнему слову. – Что тут с Деменчихой случилось? Сплошь какие-то обрывки и недомолвки.
Лицо Сусанны внезапно переменилось.
– А ниче! Сучка лает, ветер носит... Вот и вся Деменчиха. На кой ляд она тебе сдалась?
– Права ты, – рассудил я вслух, – на кой? – Постоял, рассматривая давно небеленые стены крохотного казенного помещеньица. – Забегу как-нибудь. Через неделю письмо должно быть из дома. Не буду ждать твою гвардию.
Утром я направил свой путь к дому Василия – договариваться насчет поездки к Черному озеру.
– Только с ночевой, Сань! – заявил родственник. – Святое дело не терпит суеты. Сейчас рыбалить – как раз золотое времечко. Эпоха!
Собрались мы к вечеру, часу в седьмом. Взяли побольше еды, чтобы ни днем, ни ночью голодной тоски не было. Я четко помнил поговорку «Едешь на день – бери на неделю». В старый жбанчик (Василий каждый раз напоминал, что это его свадебный надел от родителей) налили полведра квасу. Провизию я отнес в багажник автомобиля подозрительной конструкции.
– Сам до ума довел! – с явной гордостью сообщил Василий о своем транспортном средстве, как только мы оказались за поскотиной. – Мне машину дали как инвалиду войны. То есть, посчитай, бесплатно. Только куда уедешь на ней? До большака и обратно... Стал я, понимаешь, кумекать. Опытишко кой-какой накопил. А теперь смотри!
Василий газанул. Машина под нами отзывчиво заколотилась и, вздрагивая, полезла вперед, словно осторожная корова на берегу незнакомого водоема. Мы свернули с дороги на сырую траву, тянувшуюся между дорогой и краем леса.
– Качкое место, а гляди, идет как! По-царски! – Василий восхищенно повел головой, будто проезжал мимо мавзолея, с которого лично его приветствовал ладошкой сам Леонид Ильич. – Тут трактора, Сань, по колено заваливаются, а мы, как догадываешься, идем! Идем, идем, веселые подруги! Страна зовет и нежно любит нас... Во лимузин!
Машина, не останавливаясь и не снижая скорости, вскарабкалась на пригорок, где было посуше.
– Все самоуком, – продолжал родственник. – Больше из книжек взял. Правда, механик у нас, ты знаешь Кузьмича, мужик с головой, помог сильно... Я всю свою химеру до винта перебрал, проанализировал. Даже японский патент нашел, а что в нем? Мои же задумки... Ой, мастера эти узкоглазые слизывать! Еще один приводной мост поставил, движок до ума довел, заменил колеса... Они там в Запорожье на одном сале живут, вот и получается такой гибрид для инвалидов. Это чтоб от крылечка до сортира доехать. Теперь видишь: не машинешка, а девка на цыпочках! Я ведь, Сань, технику люблю. Щас с пацанешками кружок в школе веду. Всякие там поделки, макеты, приборы. По физике у меня раньше двойки были... А нынче точная механика, электричество, к автоматике подбираюсь – за ней будущее. В область возили нас, мои огольцы такую штуковину замандрячили – просто ахнешь. Нас и по телевизору, и в газетах про нас. Первый секретарь пообещал осенью в Москву направить. Да разве в том счастье?..
– А в чем?
Василий нахмурил лоб, поскрипел зубами, но так ничего и не ответил.
...Припомнились мои школьные забавы. Однажды я из большущей морковки вырезал самолетик и притащил его на урок географии. Учительница заметила, как я вертел игрушку под партой около коленок Таньки Горчаковой. Там я показывал ей фигуры высшего пилотажа. А училка подумала черт знает что. И, конечно, «во избежание каких-либо последствий» вытурила меня за дверь. Потом она встретила тетку Анну и пожаловалась на мое недостойное поведение, которое оказалось «на грани развратных действий на виду всего детского коллектива». Дядя Степан принял было сторону географички, но, когда вник в суть дела, чуть не бросился сам в школу. Потом поохлынул, успокоился, сел возле меня и стал давить на мою сознательность:
– Ну, ты чево там с морковкой-то? Мы ее выращивали, пололи, поливали... Не маленький ведь... – сидел и тихо сопел, как бы винясь передо мной за учительскую глупость.
Наконец, он встал, посмотрел в мои глаза и добавил:
– Учительницу взял и по глупости обидел. Ей и так, бабенке, достается, без вас. Ты уж повинись перед ней. Я тебя прошу.
А я сидел перед дядей и никак не мог уразуметь, за какие такие грехи я еще должен извиниться перед учителкой...
Учительствовали у нас тогда двое из района, муж и жена. Он откуда-то с наших краев, бывший фронтовик, и она, привезенная им из-за Урала. Муж заведовал местной семилеткой, учил один класс, возил дрова для себя и для школы, ремонтировал классные комнаты, а заодно и свою хатенку в общей ограде. Но больше всего возился около двух коров и нескольких поросят, которые за лето превращались в могучих хряков и рыли в теплые дни ямы под окнами нашей школы. Жена, красивая южная женщина, то ли с Кавказа, то ли с Молдавии, не отягощала себя домашним хозяйством. Прямая, как флагшток, выставленный возле входа в школу, она с видимым равнодушием проходила мимо принадлежащей ей скотины, а на уроках, рассказывая о чужих странах, смотрела поверх наших голов круглыми и до безумия безучастными глазами...
Позднее учительская чета оставила наше село. И я случайно узнал, что непомерно строгая географичка прошла войну медицинской сестрой. Она хранила на теле следы двух ранений, имела несколько боевых наград. А после второго ранения у этой женщины остался в позвоночнике осколок немецкой гранаты.
Тайны своей бывшей учительницы я узнал уже в те годы, когда заканчивал районную десятилетку. Больше всего меня почему-то поразило не само открытие этого секрета знакомого человека, а внезапно пришедшие на ум слова дяди Степана: «Ей и так достается, без вас...» Ведь он-то знал о нашей учительнице больше, чем я...
– Че задумался? – отвлек меня от грустных мыслей Василий. – Не позабыл еще, где лежит Черно озеро? Щас падь минуем, за ней горелый лес, там и озерко наше...
– Как забыть? Мы к нему пешкодралом в былые времена добирались. Каждый кустик знаком. Каждый поворотик...
– Э-эх, куда, брат, заехал! Да где при тебе кусток был, там нынечь вот такущее дерево стоит. И в пять раз повыше тебя... Мне, Сань, эти места, как моя Настя, милы. Посчитай, четверть века – лето в лето езжу сюда. Раньше, бывало, на лошади. По зиме, правда, к озеру не ходок. Подо льдом ловить не в моем характере, нерв не выдерживает. Опять же, одному не с руки, а больших компаний в таком деле водить не допускается.
Свою тираду Василий закончил неожиданно и кратко, как настоящий мыслитель.
А вот и оно, золотое Черное озеро, когда-то казавшееся бескрайним, как море, о котором я знал только из учебника географии да из случайных книжек про пиратов. Вплотную к воде прижался рогоз. На высоких тростинах набухли светло-коричневые карандаши его соцветий. Дальше по берегу раскинулись никлые силуэты ив. Нет, озеро я узнал сразу, оно – то же самое, каким было в моем детстве. На вид глубокое, молчаливое. Только теперь не такое громадное. Вот он весь, будто на ладони, берег в светлой опоясочке береговой зелени. И никакое оно не море...
– Ну, че? Швартанемся? – и Василий прилепил свой вездеход почти к самой кромке воды. – Тут и заночуем...
Натренированным броском он высвободил себя на берег.
– Вон у той талины шалашик изладим, сторона продувная, комарья будет меньше.
Распределили обязанности. Я взял на себя хлопоты о растопке, да и вообще о всяческом топливе – сушняке, корье, сухой бересте и прочем богатстве, которого в африканской пустыне, например, не сыщешь днем с огнем. Вот кизяк – иногда еще да. Василий между тем накачал резиновую лодку.
– Двойной стандарт выдерживает – меня и Настюху! – упредил он мои сомнения. – Испытано не раз при людях и просто так. С отцом как-то были тут, с Яшкой три раза...
Договорились с заходом солнца ставить сеть. А пока сели к «застолью»: на бугорке расстелили клеенку, на нее высыпали домашнюю снедь. Рядом с клеенкой, подмяв нежный подшерсток густой травы, я побросал привезенную одежду – для Василия и для себя.
– Будешь? – кивком Василий показал на багажник своего драндулета. – Там у меня всегда есть.
– Изжога, – соврал я. – И вообще с годами стал чувствовать: не приносит выпивка той радости, на которую вначале рассчитываешь.
– И у меня че-то схожее. Себя давно знаю: ненадежный я человек для этого... Вот квасишко – совсем другой коленкор. Попробуй с Настиными пирогами. Фирменные. Эпоха!
Маленько подумал и подмигнул мне:
– Рыбак душу не морит, рыбы нет – так щи варит! Это еще мой отец сказывал...
Влажный и теплый воздух, близость настоящей тайги, полное отсутствие людских звуков – все это окутывало, обволакивало меня. Казалось, что после нескольких сот лет жизни в жестоком мире я оказался среди райского блаженства.
– У, щука! – Василий хлопнул пятерней по своему плечу – туда с налету присосался оранжевый паут. После удара насекомое замертво отлетело в траву.
Василий раскинул бугристые руки. На предплечье, где недавно приткнулся маленький камикадзе, застывала крохотная струйка крови.
А в человеке не унималось философское начало – качество, присущее почти каждому деревенскому жителю, оказавшемуся вдали от скопища других людей.
– Меня, Сань, этот асфальт, бетон, электрички, космос – все это тоже интересует, но не возбуждает. Мне к самой земле сердцем надо. Вот лежу на траве – и полное счастье. Эпоха!
Василий каждый раз открывается передо мной новой своей стороной. Пришел он в семью дяди Степана неразговорчивым, занятым своими делами человеком. Лишившись ноги, когда война практически была позади, Василий с затаенной мукой нес в себе физическую ущербность, особо изводившую его даже не как молодого мужика и мужа, а как сельского труженика. На его угрюмом лице часто угадывались внутренние терзания и протест против свершившегося с ним несчастья. Настя, бывало, поглядит, поглядит в его затуманенные глаза и спросит с незлым упреком:
– Молчишь, молчишь... Языка не добиться... Прилип он у тебя, что ли?
Василий в ответ пожует скулами и молча отведет хмурый взгляд. Такой у него был характер. А может, слишком много печатей оставила на нем война, закупорила душу внутри посеченного тела...
Но все-таки сумел он переломить себя. Не в момент, не за день, конечно, а за многие годы жизни. Почувствовал человек свое предназначение и силу. Раз от разу, наезжая сюда, я замечал, как родственник с неподдельным интересом тянется к людям, как образуется вокруг него живое теплое облако...
Едва мы выставили сеть, темнота обволокла озеро. На зеркале воды небо почти не отражалось. Все небесные светлячки – большие и малые звезды – покрывались прозрачными коконами и уходили на дно.
Василий предупредил меня:
– Осторожней! Глыбь тут – волоски всплывут!
Мы наугад причалили к тому месту, где засветло посрубали под корень жесткие рогозовые тростины. Первым покинул лодку я, помог Василию выбраться на берег. На озеро мгновенно налилась ночь. На такие картины художники тратят много специальной краски из сажи или жженой кости... Настоящее Черное озеро!
– Темнотища! Хоть глаз коли. Ни хрена не видать! – бурчал Василий. – Сань, мы с тобой промашку дали: надо было огонь развести загодя. Уже бы и чай ждал, и свет был. Со светом я разберусь быстро: у меня специальные аккумуляторы в багажнике на такой случай, да лезть неохота...
– Наверстаем, – согласился я.
Василий, поскрипывая протезом, направился туда, где мы засветло смастерили для себя шалаш.
Пока я вытаскивал лодку из воды, тащил ее поближе к машине, отжимал воду из штанин выданных мне в пользование старых дядиных брюк, Василий развел костерок. В темноте полыхнуло небольшое, но резкое пламя. На мазутно-ночном фоне оранжево-желтым привидением маячила угловатая фигура Василия. Когда я подошел поближе, он предложил:
– Заморим червячка перед сном?
Я устал от долгого пребывания возле воды (о таком эффекте мне не раз говорили те, кто долго прожил в Африке на экваторе), поэтому предложение Василия отклонил.
– А я собью охотку. Ночью с грязи не треснешь, с чистоты не воскреснешь. Поздняя трапеза позволительна природному труженнику. А ты, Сань, всего лишь отдыхающий элемент. Спи с богом!
Я упал спиной на брезентовый лоскут, уложенный засветло на согретую солнцем траву. Почувствовал, как в меня мелкими струйками вливается сонная услада. Но голова была светла и, главное, наполнена мыслями, далекими от ночных фантазий, которые, как правило, уводят человека из реального мира.
– Так что тут у вас за история с Деменчихой? Какие-то полунамеки, недомолвки. Днем был на почте, встретил Сусанну. Поговорили о том о сем. А когда коснулся Деменчихи, она как с цепи сорвалась. Ее-то кто укусил?
Василий перестал жевать, отодвинулся в темноту, заслонив ладонью глаза от пламени, свившегося в яркий золотисто-красный жгут.
– Так ведь от Сусанки все у нас и пошло. Ты что? Совсем не в курсах?
– Как так?! – поразился я. Мне было непонятно, как Сусанна, милая Сюська могла стать причиной вселенского раздора, чуть ли не шекспировской драмы, разыгравшейся в нашем небольшом селе.
Все, что было здесь до моего появления, все, что казалось до этой минуты чужим и далеким, в один миг приблизилось ко мне, коснулось меня, я чувствовал, что становлюсь невольным соучастником этих важных событий. Вдруг интуитивно ощутил я их отдельные звенья, но сама цепь где-то терялась, хотя была совсем рядом – просто я многого не знал. Знали дядя Степан, тетка Анна, тетя Феша, Настя, Василий. А самое первое звено, выходит, находится в руках у Сусанны... Мне захотелось во что бы то ни стало пройти по всей этой запутанной цепи. Может, она где-то касалась и лично меня...
– Так тебе никто ничего толком и не сказывал? Надо ж! Скоко уже у нас живешь, а ровно как неподкованный на льду... И я, чучело заболотное, думал, ты уже в сути нашей катавасии... Эпоха!
Мой сон рассеялся, словно отогнанный ветром дымок костра. Василий зачем-то почесал казанок указательного пальца – наверное, чтобы унять волнение, готовясь к важному разговору.
– История любопытна и поучительна... Правда, испытать ее на себе не пожелаю никому! Шутка ли в деле: Леньки-то Деменцова в итоге нет...
Василий подкинул в огонь два сырых березовых комелька, чтоб костер горел не так споро.
– Председателя нашего Деменцова помнишь? Присылали из района или даже из самой области. Был он там кому-то брат или сват. Теперь хрен это кому надо. А тогда он ставил себя выше самого Папы Римского. Царьком возомнил и вел себя, как душа пожелает. Дружками, конечно, пообзавелся. Они ему здорово помогали. Кто сено колхозное тащил, кто половину нашего ельника под Новый год в город сплавил... Бабенки заезжие появляться стали. Дошло до того, что рюмки по домам сшибать начал, а попробуй откажи... Но пришел и ему конец. После разгромного фельетона в областной газете дело ушло в райком, а оттуда в суд. Из партии мужика подчистую выгнали, а в суде опять же дружки дело застопорили... Ну, он вовремя смикитил и подался в бега. Так и отстали от него. А Деменчиху с Ленькой народ пожалел. Правда, председателеву избу пришлось им сдать, в другую перешли. Но пальцем на них никто никогда не показал, вслед никто не позволял плюнуть. Они, по сути, самые пострадавшие оказались. И морально, и материально. Да и сама Деменчиха от своего мужа всегда отличительной была, приветлива для народа, не выряжалась боярыней заморской. Никаких дох и шуб на ней не видели, все в обычных польтах с цигейковым воротником. Ленька в районе школу окончил, в интернате там жил. Вскорости его в армию призвали, а там тоже не вечно. Весной прошлого года парень демобилизовался, да еще в звании сержанта... Тюфякам лычки не дают.
Василий отломил от валежины кривую ветку, поворошил острым кончиком малиново-синее чрево костра, снова повернулся ко мне.
– А Сусанку ты как свои пять пальцев знаешь. Николаша при ней в торговле много лет проработал, мужик был работящий – вроде и спать никогда не ложился. Жила Сусанка за ним как за божьим даром. Да вот на ее голову нашлась у нас одна стерва, Лидочка-ветеринарша. По пятки опутала мужика. Втетерился, значит, Николаша в нее и задурил. Мужик в поре был, а той вертихвостке лет двадцать... ну, с небольшим, может. Виском повисла она на Николаше. И уже в открытую у них началось. Сусанка, как прознала про его шашни, так в толчки и вытурила из дома. Николаша сначала в дыбы: мол, и моя тут домашность! Но Сусанка баба крепкая, чуть грешным делом не пришибла его вальком рубчатым. Мужик, значит, в запятки... Укатили они в теплые края с молодухой – от греха то есть подальше... А Сусанке-то каково? Женщина совестливая. Извелась вся, в нитку вытянулась. Да и это б ниче... Дочка у нее как раз поспела. Девка, если не видел ты, я те дам! Маруська в аккурат десятилеточку окончила. Бросила Сусанка свой магазин, там Николашины друзья под статью ее чуть не подвели, и ушла на почту, оттуда наш Васильич только-толечко на пенсию ушел. Все к одному. Грамотешка есть – ее никуда не денешь...
– Завтра, как отоспишься, – повернулся он ко мне, не выпуская огурец изо рта, – валяйте с Василием на Черно озеро, порыбалите малость. Или вон со Стешкиными девками на деревенское «тырло» сходи. Там у них свой гармонист завелся, из самой области прислан, клипизитор. У нас теперь под его гимн коров доют. А с Василием можно и потом, а то он ноне ишь притомился сильно – цельный день да все на одной ноге...
– А с Деменчихой у вас что за история? – как бы между прочим закинул я удочку дяде Степану.
– Ай, из-за Леньки все! Он тут такое наворотил, ек-маек... А сам сгинул. С того дня Деменчиха каких только фортелев не навыкидывала! Но это тебе, Сань, совсем ни к чему...
Тетя Феша заметила повышенный интерес присутствующих к нашему разговору. Это ей показалось неправильным. Она придвинулась к моему уху и, перейдя на шепот, доложила:
– Сдурела совсем баба. Кто-то ей наляскал, будто Маруська на могилки в обед ходила, у Леньки долго пробыла. Вот Деменчиха и взбеленилась. Маруську весь вечер искала по улице. Прибью, кричит, семя гадючье... Точно, не в порядке она. У Маруськи в дому была, выпялила там шары. Разнесу, орет, ваше гнездовье в прах! В уме ли, скажите, человек? Такое на сноху плести...
– Да какая она сноха ей? – встряла из-за плеча тети Феши подошедшая к нам сестра Настя. – Они ж даже не расписаны...
– И че? – вдруг обозлилась тетя Феша, повысив голос, чтоб слышали другие. – Ты-то сама с Васькой сколь годков блудила, пока до сельсовета не дошла. М-м? То-то ж!
– А это наше личное дело, у нас все по-хорошему было, – огрызнулась Настасья. – Мне пенять не за что. В крапиве ночей не проводила и в подоле никому не принесла.
– Настенька! – неожиданно ласково взяла тетя Феша ладошку племянницы. – Да не про тебя разговоры. Ни с чего ты в них влезла. Гостенёк тут у нас – ему ли разбираться в нашем балагане?
Василий натужно привстал со своего места, цыкнул на жену:
– Опять бзык нашел? Мало об этом разговоров дома? Ступай сюда!
Настя, снимая с себя волнение, легонько погладив мое плечо, направилась к мужу. Когда она села возле Василия, тот, как бы винясь перед ней, беззлобно проговорил:
– Ну, че вы все? Сдурели? Управы на вас нет... Хоть бы кто из газеты приехал, разобрался. Нам тут самим с этим делом вовек не сладить...
Матвей Пшеничников показывал коронный номер. Он пересел на крыльцо, устланное вязаными половичками, вытянул вдоль уложенных досок босые ноги и, не жалея заветной хромки, давил из нее разудалую плясовую. Мужики, особенно те, кто постарше, курили, бабы судачили мелкими группками. Те, кто помоложе, – топтались около Матвея.
Тетя Феша перехватила мой улыбчивый взгляд:
– Че? Такое в любовинку? Наскучило, поди, там, в песках-то?
Я обнял ее за предплечье, ответил без увертки:
– А то нет? Спросили бы на чужой земле: пойдешь домой пешочком? Как пошел бы! С радостью, без раздумий... В душе я каждый день сюда летал. То бредень в руку захочется взять, то семечек пощелкать охота, да не жареных, а прямо с самого подсолнушка... То Юрку своего увидеть так захочу – и не обнять или прижать к себе, а, понимаешь, тетя Феша, просто сопли ему голой рукой вытереть. Вот теперь и подумай: скучал я там или нет...
И здесь, посреди таежного сибирского села, в моей памяти выплыли отдельные эпизоды былой заграничной жизни. Я вспомнил недавнюю встречу нашей правительственной делегации в столичном аэропорту небольшого африканского государства.
...Солнце зависло над головой, источая жар, словно раскаленная сковорода. Я стоял на краю летного поля. Невысокое бетонное ограждение с ажурной арабской вязью из алюминия. Через всю эту конструкцию легко было перешагнуть, там неподалеку, с другой стороны, стояли члены правительства встречающей страны... Самолет Ил-18 тяжело и уверенно вышел из далекого марева, величественно коснулся посадочной полосы, с ревом пронесся мимо нас и, наконец, погасив скорость, подрулил почти вплотную к белому зданию аэровокзала.
Торжественно расколола окружающее пространство медь духового оркестра. Чернокожий человечек в военной форме надсадно отбивал такты барабаном, ему вторили литавры... Я видел, как в эти мгновения колыхнулся воздух, редкий ветерок натянул на флагштоках два шелковых полотнища: одно самое красивое и дорогое – наше, и другое, трехцветное, в три полосы – той страны, которой я отдал почти тысячу дней, как тысячу лет собственной жизни...
По трапу спускались люди в светлых костюмах. Я знал по фотографиям эти лица, знал их фамилии и то, что за ними стоит, – великая держава, моя Родина. Кто-то из присутствующих, снимая с носа темные очки, обронил фразу на английском:
– О, вот они какие, русские!
И у меня невольно вырвалось: «I also Russian!». Эти слова – «Я тоже русский!» – я произнес со своим дурацким акцентом, но меня все поняли и расступились – дипломаты, журналисты, иностранные специалисты, предлагая пройти вперед. В моей груди начинался нервный озноб... В этот день под тропическим солнцем у меня разболелась голова, из носа хлынула кровь. Помогли немецкие медики Хайнер и Шмидт, соседи по общему коттеджу. К вечеру стало лучше, и ночью я уже чувствовал себя избавленным от всех физических страданий...
Тетя Феша поднялась, грубовато-нежно, как умела только она, притянула к себе мою осоловелую голову.
– Побежала я, племянничек. Игнатий мой дома влежку лежит. Скотину загнать некому. Забегай как-нибудь вечерком: посидим, почаевничаем.
Засуетился дед Редьков. Засобиралась тетка Татьяна. Своего Яшеньку уцепила за рукав Варвара:
– Ну, че ты! Поехали... Че ты, как Афоня малахольный...
Яша мотал кучерявым навильником волос, тянул по лицу улыбку и повторял с растягом:
– А я шибко знаю? А я, Варь, шибко знаю?..
Стемнело быстро. Женщины убирали со столов, носили и мыли посуду, складывали ее в сенях дядиного дома.
– Ночи-то месячные не наступили еще – никово не видать, – словно пожаловалась тетка Анна. – Люблю, когда месяц в лесу поляны заливает. Ровно другой мир какой. Помню, в девках-то...
– Ох, ек-маек! – съязвил дядя Степан. – Месячную ночь захотела. В девках про то не говорила, однако. Любила шастать, где потемней...
– Че-то ты, Степ, к старости совсем бесстыжий стал, – со смущением укорила мужа тетка Анна. – Так недолго и матюгом сругаться...
Но я знал, что большой ссоры между ними все равно не выйдет. Дядя с теткой жили дружно, пусть и не всегда душа в душу. Зато не было случая, чтоб он когда-то выронил при ней грязное слово. Что правда, то правда: мужики в деревне матерились много и чаще всего без всякой причины. Только от дяди Степана никто не слышал никакого матюга. Тетка Анна гордилась этим перед деревенскими бабами, но понимала такое дядино положительное качество сугубо по-своему и относила исключительно к своим личным заслугам.
Гости разошлись. Теперь из сеней сочился неяркий электрический свет. Тетка Анна поставила на крыльцо таз с водой из огородной бочки. Вода была еще теплая.
– Давайте-ка, мужички, сполосните перед сном свои копытца. А то ноги всю ночь будут гудеть...
В голове моей толпилась вереница впечатлений от прожитого дня. Казалось, не один день я здесь, а целый год. Прошлые события выворачивались из памяти, словно тяжелые пласты, и тут же рассыпались.
– А если я в душ? Как считаете, дядя Степан?
– Сохрани тебя Господь! Ежели, Саня, впотьмах разберешься с механизмом, – иди и мойся, вот тебе махровое полотенце! – поспешно отозвалась хозяйка.
– С керосинкой там не с руки, а фонарик у меня с зимы не фурычит, – виновато буркнул дядя Степан, но по голосу я понял, что он одобрил мое намерение.
После душа мы сели втроем на крыльцо, в котором я знал каждый сучок, знал, где какой гвоздь забит. Тетка Анна убаюкивала нас словами:
– Дождей нет с неделю. Последний ладком промочил земельку, дня два лывы кругом стояли. Щас хоть и сушь пошла, а урожай успел все ж таки в кучку сбиться. Теперь, если чевой-то одно и не уродится, – голодом сидеть не станем. Капусты не будет, зато кабачков полон огород...
За плетнем тренькал запоздалый кузнечик. На светлый дверной проем, перегороженный марлей, летели огромные мотыли. Но, ударившись в надежную теткину конструкцию, отваливали прочь... Наконец, разжал рот дядя Степан:
– Еще один день прожит... Благодатный день подарил нам Боженька!
Дядя встал, молча постоял, попереминался с ноги на ногу, глядя на черноту далекого леса, враставшего в темно-синее небо зубьями большой изогнутой пилы. Спросил:
– Че телеграмму-то не отбил? Порядок надо соблюдать. Мы о тебе, может, больше твоего думаем... Да и народ планы свои имеет. Кто на сене, кто при скотине, строительство многие ведут... В нашем деревенском деле без порядка нельзя, Сань. Так от стариков заведено... Меня ить, как днем тебя увидел, оторопь взяла. Щас кое-как улеглось... Да ково я? Вон Яшка в дымину напился. От радости он, с неожиданности... Он ить ее, проклятую, по большим праздникам только в рот берет. Когда в гости собирается, маслица коровьего с ноготок сглотнет, чтоб не спьянеть... Ноне сплоховал парень. Ну, ниче: переспит – человеком станет. А ты знай: он ради тебя такой ноне!
А у меня на уме вертелась застрявшая мысль, так и подмывало узнать, что ж такое произошло в селе, что раскололо его надвое. И я не устоял перед соблазном. Спросил дядю Степана:
– У Деменцовых заварилось всерьез? Странная история, разговоры полунамеками, шепотом... Что, не обошлось без криминала?
– Ленька все завернул, не к ночи будь помянут. Такое завернул – оборони Бог!
На крыльцо, высвеченное электричеством, вышла тетка Анна. Метким взглядом определила, что меж нами начат серьезный разговор.
– Кончайте, мужички! Утро вечера мудренее. Завтра досыта наговоритесь.
До самого сна я в этот вечер вновь и вновь увязывал воедино цепочку случайных фактов и их связь между собой... Сон пришел, как всегда, незаметно. Надо полагать, по-деревенски крепкий, окутанный первородными запахами и звуками окружающего мира, так что каждая клеточка моего тела растворилась в них до той минуты, пока солнце не объявилось над косогором из-за сиреневого ельника. Я проснулся и вспомнил, что надо отправить телеграмму, поздравить с днем рождения своего институтского друга Юру Фадеева, перебравшегося зимой в Калугу.
Пошел на почту нашей главной – единственной широкой и длинной в деревне улицей. На конвертах писем, которые я посылал сюда когда-то, так и писал: «улица Главная». А есть у нее настоящее название или нет, – точно не знаю до сих пор.
Село наше – старинное. Никто вам не скажет, куда уходят его корни, чья нога ступила первой на то место, где сейчас по-над болотистыми лесами расположились бревенчатые постройки, увитые плетнями и застолбленные жердяными оградами. Ходила притягательная легенда с романтическим сюжетом: якобы давным-давно в таежную глухомань пробился лихой казак Смирной. Отстал он по какой-то причине от своего атамана да так больше и не свиделся с ратными друзьями. Может, уложили их в землю местные татары. А может, просто разошлись у казаков таежные тропы... Не один год скитался Смирной по гиблым местам. Наконец, где-то любовью или силой овладел он молодой татаркой и ушел с ней в совсем безлюдные леса. Но недолго отшельничал казачок со своей красавицей. Примкнули к ним беглые люди, завязались постепенно и связи с местным населением. Стали лепиться друг к дружке сосновые и лиственничные срубы, вырос частокольный забор от дикого зверя и пакостного человека, зачернела весной невидаль для этих мест – пашня.
Прошли годы. Не стало на земле того удалого казака, а село, названное в его честь, продолжало расти. Дети, воспитанные матерью-татаркой, разлетелись по округе. Вот и остались теперь рядом со Смирновкой, как память о неведомых годах, две деревни со странными названиями Урюм и Барандатка.
В нашем селе и далеко вокруг церквей никогда не было, хотя, я знаю, встречались тут люди весьма набожные. Во многих домах в красном углу висели, а в сундуках среди белья лежали старинные кресты и иконы в золоченом окладе. Бога вспоминали нечасто, а мужики вообще больше под горячую руку, чтоб отвести со зла душу. Но в смертный час обращались к одному Господу-Богу, а не к членам Центрального Комитета или к руководителям правительства.
Может быть, от той татарки и пошел в здешних местах свой род людей, темноглазых и чуточку скуластых... Я всегда так думаю, когда ловлю в зеркале свое отражение и смотрю на своих детей.
А может, все было совсем не так. Просто людям не хочется, чтоб умерла красивая легенда о своем далеком прошлом. Его, к сожалению, ввиду нашей нерасторопности и лени мы можем никогда не узнать.
Почтой в Смирновке заведует моя бывшая одноклассница со странным для этих мест именем Сусанна. Сорок лет назад мы звали ее просто Сюськой. Уже потом, когда отошло детство, стала она для всех Сусанной. Встречал я ее редко, по разу в пять-семь лет. Но в какое б время я ни смотрел на нее, сначала во взрослой девушке, а теперь уже в полнотелой женщине, добравшейся до пика жизни, всегда виделась мне далекая широкоглазая девчонка по имени Сюська. В шестнадцать лет окончила она восемь классов и ушла в торговое училище. Выучилась на товароведа, вернулась домой и немедля выскочила замуж: в деревне такой товар долго не залеживается.
С тех пор Сусанна безотрывно жила в Смирновке, но незаметно оторвалась от черновой крестьянской работы. Поставили ее сразу же заведовать сельмагом, а в помощниках у нее стал ходить франтоватый муж, вечное девичье горе – Николай Лихачев. Он у нее шел и за экспедитора, и за завхоза, и за сторожа. До той поры ходил, пока не приехала куча ревизоров и не вскрыла крупную недостачу. Все понимали, что в сельмаге поработала рука Лихачева. Сам он вгорячах прихватил с собой красивую молодую попутчицу и сумел вовремя где-то раствориться. А выплачивать недостачу пришлось одной Сусанне. Начальство пожалело доверчивую работницу и дало ей новый фронт службы. Так оказалась она в нашем отделении связи, где в одном пятистенном доме разместилась почта и однокомнатная квартира начальницы, в подчинение которой попало две почтальонки...
Сусанна сидела за полукруглым окошечком, вырезанным в обычном оконном стекле-шестерке. Большие черные глаза на усталом лице женщины не скрывали некой глубокой печали. И мне как ступившему на часть ведомственной территории надо было первым завязывать разговор непредвиденной встречи.
– Здравствуй, Сусанна!
– Здравствуй, здравствуй! Спасибо, что про настоящее имя не забыл. А то некоторые меня Сюськой продолжают называть. И все пряники. Что сделаешь? Имя такое мое, шутник был папаня. Помнишь, как его самого звали?
– Помню, – раскрыл я рот, но произнести имя отца Сусанны наверняка б не смог.
– Ну, кто не помнит, скажу: Елпидифор. Выходит, я Сусанна Елпидифоровна.
– Ну, и что за беда?
– Не скажи, друг-залетыш! Папанины потешки – они не для наших мест. В городе б я по-другому звалась, а тут меня каждая собака знает... Ну, да ладно! Не про то разговор. Скажи лучше: надолго ли в наши края? Слыхивала, в жарких странах был. Как там? Через меня все твои письма шли к Степану Лексеичу. – Помолчала и добавила: – Скоро пять лет будет, как на этом месте.
– Все хорошо, Сусанна! Про негритосок лучше не спрашивай, мне отвечать надоело. Там, между прочим, одни арабки, причем каждая из них в парандже. Лиц ни у кого не видел, – соврал я. – Наши деревенские вне конкуренции. Ты лучше про себя пару слов скажи...
Сусанна вышла из-за перегородки, оставив казенный стул, истертый до белого дерева. По выражению лица женщины было видно, что эта встреча застала ее врасплох. Заметное чувство тревоги сковывало Сусанну, и она никак не могла освободиться от него. На матовой коже проступили бледно-серые пятнышки. Глаза еще больше потемнели.
– Какая жизнь? Так, середка на половинку...
Задумчиво-печальное лицо женщины не отдавало радостным светом, какой исходил от нее при былых встречах. Правда, еле заметная теплота стояла в уголках ее глаз, но я мог ошибаться. Как порой под упаковкой не сразу угадывается очертание знакомой вещи. Было видно, что Сусанна правильно поняла мою неловкость и возникшее недоумение от ее странно начатого разговора.
Она приблизилась ко мне, улыбнулась. Упаковочная оболочка на ее лице чуточку разошлась:
– Заходи в мое жилище, рюмочку поднесу. Про жизнь былую и новую порассказываю...
– Спасибо! От вчерашней встречи вот тут стоит, – чиркнул я пальцем по выступу кадыка.
– Ну, смотри.
Сусанна приняла от меня текст телеграммы. Бегло сосчитала количество слов, заполнила и проштемпелевала квитанцию. Подавая ее, бросила шутку:
– Так будет с каждым, кто войдет в нашу связь!
Потом спросила:
– Гуляли, видать, по всем статьям? Матюха Пшеничников затемно играть кончил... Да... Как в прежние времена...
Я всматривался в ее лицо, глядел на изгибы бровей, вспомнил прежний цвет волос, более густых и пушистых. Неужели я смог бы устоять там, в Африке, окажись она на таком же расстоянии от меня, как сейчас? А она сейчас говорила о своих делах: о том, что ночью приходится порой бежать к черту на кулички, и дорогой подкашиваются ноги – сама-то ведь уже знает, какую горькую весть несет в чужой дом...
– Когда-то думала, что попала на спокойное место. А оказалось... Вроде и помощницы есть. Две почтальонки-письмоносицы на четыре деревни. Это ж, Сашок, несерьезно...
– Слышал уже и про ваши драмы! – добавил я к ее последнему слову. – Что тут с Деменчихой случилось? Сплошь какие-то обрывки и недомолвки.
Лицо Сусанны внезапно переменилось.
– А ниче! Сучка лает, ветер носит... Вот и вся Деменчиха. На кой ляд она тебе сдалась?
– Права ты, – рассудил я вслух, – на кой? – Постоял, рассматривая давно небеленые стены крохотного казенного помещеньица. – Забегу как-нибудь. Через неделю письмо должно быть из дома. Не буду ждать твою гвардию.
Утром я направил свой путь к дому Василия – договариваться насчет поездки к Черному озеру.
– Только с ночевой, Сань! – заявил родственник. – Святое дело не терпит суеты. Сейчас рыбалить – как раз золотое времечко. Эпоха!
Собрались мы к вечеру, часу в седьмом. Взяли побольше еды, чтобы ни днем, ни ночью голодной тоски не было. Я четко помнил поговорку «Едешь на день – бери на неделю». В старый жбанчик (Василий каждый раз напоминал, что это его свадебный надел от родителей) налили полведра квасу. Провизию я отнес в багажник автомобиля подозрительной конструкции.
– Сам до ума довел! – с явной гордостью сообщил Василий о своем транспортном средстве, как только мы оказались за поскотиной. – Мне машину дали как инвалиду войны. То есть, посчитай, бесплатно. Только куда уедешь на ней? До большака и обратно... Стал я, понимаешь, кумекать. Опытишко кой-какой накопил. А теперь смотри!
Василий газанул. Машина под нами отзывчиво заколотилась и, вздрагивая, полезла вперед, словно осторожная корова на берегу незнакомого водоема. Мы свернули с дороги на сырую траву, тянувшуюся между дорогой и краем леса.
– Качкое место, а гляди, идет как! По-царски! – Василий восхищенно повел головой, будто проезжал мимо мавзолея, с которого лично его приветствовал ладошкой сам Леонид Ильич. – Тут трактора, Сань, по колено заваливаются, а мы, как догадываешься, идем! Идем, идем, веселые подруги! Страна зовет и нежно любит нас... Во лимузин!
Машина, не останавливаясь и не снижая скорости, вскарабкалась на пригорок, где было посуше.
– Все самоуком, – продолжал родственник. – Больше из книжек взял. Правда, механик у нас, ты знаешь Кузьмича, мужик с головой, помог сильно... Я всю свою химеру до винта перебрал, проанализировал. Даже японский патент нашел, а что в нем? Мои же задумки... Ой, мастера эти узкоглазые слизывать! Еще один приводной мост поставил, движок до ума довел, заменил колеса... Они там в Запорожье на одном сале живут, вот и получается такой гибрид для инвалидов. Это чтоб от крылечка до сортира доехать. Теперь видишь: не машинешка, а девка на цыпочках! Я ведь, Сань, технику люблю. Щас с пацанешками кружок в школе веду. Всякие там поделки, макеты, приборы. По физике у меня раньше двойки были... А нынче точная механика, электричество, к автоматике подбираюсь – за ней будущее. В область возили нас, мои огольцы такую штуковину замандрячили – просто ахнешь. Нас и по телевизору, и в газетах про нас. Первый секретарь пообещал осенью в Москву направить. Да разве в том счастье?..
– А в чем?
Василий нахмурил лоб, поскрипел зубами, но так ничего и не ответил.
...Припомнились мои школьные забавы. Однажды я из большущей морковки вырезал самолетик и притащил его на урок географии. Учительница заметила, как я вертел игрушку под партой около коленок Таньки Горчаковой. Там я показывал ей фигуры высшего пилотажа. А училка подумала черт знает что. И, конечно, «во избежание каких-либо последствий» вытурила меня за дверь. Потом она встретила тетку Анну и пожаловалась на мое недостойное поведение, которое оказалось «на грани развратных действий на виду всего детского коллектива». Дядя Степан принял было сторону географички, но, когда вник в суть дела, чуть не бросился сам в школу. Потом поохлынул, успокоился, сел возле меня и стал давить на мою сознательность:
– Ну, ты чево там с морковкой-то? Мы ее выращивали, пололи, поливали... Не маленький ведь... – сидел и тихо сопел, как бы винясь передо мной за учительскую глупость.
Наконец, он встал, посмотрел в мои глаза и добавил:
– Учительницу взял и по глупости обидел. Ей и так, бабенке, достается, без вас. Ты уж повинись перед ней. Я тебя прошу.
А я сидел перед дядей и никак не мог уразуметь, за какие такие грехи я еще должен извиниться перед учителкой...
Учительствовали у нас тогда двое из района, муж и жена. Он откуда-то с наших краев, бывший фронтовик, и она, привезенная им из-за Урала. Муж заведовал местной семилеткой, учил один класс, возил дрова для себя и для школы, ремонтировал классные комнаты, а заодно и свою хатенку в общей ограде. Но больше всего возился около двух коров и нескольких поросят, которые за лето превращались в могучих хряков и рыли в теплые дни ямы под окнами нашей школы. Жена, красивая южная женщина, то ли с Кавказа, то ли с Молдавии, не отягощала себя домашним хозяйством. Прямая, как флагшток, выставленный возле входа в школу, она с видимым равнодушием проходила мимо принадлежащей ей скотины, а на уроках, рассказывая о чужих странах, смотрела поверх наших голов круглыми и до безумия безучастными глазами...
Позднее учительская чета оставила наше село. И я случайно узнал, что непомерно строгая географичка прошла войну медицинской сестрой. Она хранила на теле следы двух ранений, имела несколько боевых наград. А после второго ранения у этой женщины остался в позвоночнике осколок немецкой гранаты.
Тайны своей бывшей учительницы я узнал уже в те годы, когда заканчивал районную десятилетку. Больше всего меня почему-то поразило не само открытие этого секрета знакомого человека, а внезапно пришедшие на ум слова дяди Степана: «Ей и так достается, без вас...» Ведь он-то знал о нашей учительнице больше, чем я...
– Че задумался? – отвлек меня от грустных мыслей Василий. – Не позабыл еще, где лежит Черно озеро? Щас падь минуем, за ней горелый лес, там и озерко наше...
– Как забыть? Мы к нему пешкодралом в былые времена добирались. Каждый кустик знаком. Каждый поворотик...
– Э-эх, куда, брат, заехал! Да где при тебе кусток был, там нынечь вот такущее дерево стоит. И в пять раз повыше тебя... Мне, Сань, эти места, как моя Настя, милы. Посчитай, четверть века – лето в лето езжу сюда. Раньше, бывало, на лошади. По зиме, правда, к озеру не ходок. Подо льдом ловить не в моем характере, нерв не выдерживает. Опять же, одному не с руки, а больших компаний в таком деле водить не допускается.
Свою тираду Василий закончил неожиданно и кратко, как настоящий мыслитель.
А вот и оно, золотое Черное озеро, когда-то казавшееся бескрайним, как море, о котором я знал только из учебника географии да из случайных книжек про пиратов. Вплотную к воде прижался рогоз. На высоких тростинах набухли светло-коричневые карандаши его соцветий. Дальше по берегу раскинулись никлые силуэты ив. Нет, озеро я узнал сразу, оно – то же самое, каким было в моем детстве. На вид глубокое, молчаливое. Только теперь не такое громадное. Вот он весь, будто на ладони, берег в светлой опоясочке береговой зелени. И никакое оно не море...
– Ну, че? Швартанемся? – и Василий прилепил свой вездеход почти к самой кромке воды. – Тут и заночуем...
Натренированным броском он высвободил себя на берег.
– Вон у той талины шалашик изладим, сторона продувная, комарья будет меньше.
Распределили обязанности. Я взял на себя хлопоты о растопке, да и вообще о всяческом топливе – сушняке, корье, сухой бересте и прочем богатстве, которого в африканской пустыне, например, не сыщешь днем с огнем. Вот кизяк – иногда еще да. Василий между тем накачал резиновую лодку.
– Двойной стандарт выдерживает – меня и Настюху! – упредил он мои сомнения. – Испытано не раз при людях и просто так. С отцом как-то были тут, с Яшкой три раза...
Договорились с заходом солнца ставить сеть. А пока сели к «застолью»: на бугорке расстелили клеенку, на нее высыпали домашнюю снедь. Рядом с клеенкой, подмяв нежный подшерсток густой травы, я побросал привезенную одежду – для Василия и для себя.
– Будешь? – кивком Василий показал на багажник своего драндулета. – Там у меня всегда есть.
– Изжога, – соврал я. – И вообще с годами стал чувствовать: не приносит выпивка той радости, на которую вначале рассчитываешь.
– И у меня че-то схожее. Себя давно знаю: ненадежный я человек для этого... Вот квасишко – совсем другой коленкор. Попробуй с Настиными пирогами. Фирменные. Эпоха!
Маленько подумал и подмигнул мне:
– Рыбак душу не морит, рыбы нет – так щи варит! Это еще мой отец сказывал...
Влажный и теплый воздух, близость настоящей тайги, полное отсутствие людских звуков – все это окутывало, обволакивало меня. Казалось, что после нескольких сот лет жизни в жестоком мире я оказался среди райского блаженства.
– У, щука! – Василий хлопнул пятерней по своему плечу – туда с налету присосался оранжевый паут. После удара насекомое замертво отлетело в траву.
Василий раскинул бугристые руки. На предплечье, где недавно приткнулся маленький камикадзе, застывала крохотная струйка крови.
А в человеке не унималось философское начало – качество, присущее почти каждому деревенскому жителю, оказавшемуся вдали от скопища других людей.
– Меня, Сань, этот асфальт, бетон, электрички, космос – все это тоже интересует, но не возбуждает. Мне к самой земле сердцем надо. Вот лежу на траве – и полное счастье. Эпоха!
Василий каждый раз открывается передо мной новой своей стороной. Пришел он в семью дяди Степана неразговорчивым, занятым своими делами человеком. Лишившись ноги, когда война практически была позади, Василий с затаенной мукой нес в себе физическую ущербность, особо изводившую его даже не как молодого мужика и мужа, а как сельского труженика. На его угрюмом лице часто угадывались внутренние терзания и протест против свершившегося с ним несчастья. Настя, бывало, поглядит, поглядит в его затуманенные глаза и спросит с незлым упреком:
– Молчишь, молчишь... Языка не добиться... Прилип он у тебя, что ли?
Василий в ответ пожует скулами и молча отведет хмурый взгляд. Такой у него был характер. А может, слишком много печатей оставила на нем война, закупорила душу внутри посеченного тела...
Но все-таки сумел он переломить себя. Не в момент, не за день, конечно, а за многие годы жизни. Почувствовал человек свое предназначение и силу. Раз от разу, наезжая сюда, я замечал, как родственник с неподдельным интересом тянется к людям, как образуется вокруг него живое теплое облако...
Едва мы выставили сеть, темнота обволокла озеро. На зеркале воды небо почти не отражалось. Все небесные светлячки – большие и малые звезды – покрывались прозрачными коконами и уходили на дно.
Василий предупредил меня:
– Осторожней! Глыбь тут – волоски всплывут!
Мы наугад причалили к тому месту, где засветло посрубали под корень жесткие рогозовые тростины. Первым покинул лодку я, помог Василию выбраться на берег. На озеро мгновенно налилась ночь. На такие картины художники тратят много специальной краски из сажи или жженой кости... Настоящее Черное озеро!
– Темнотища! Хоть глаз коли. Ни хрена не видать! – бурчал Василий. – Сань, мы с тобой промашку дали: надо было огонь развести загодя. Уже бы и чай ждал, и свет был. Со светом я разберусь быстро: у меня специальные аккумуляторы в багажнике на такой случай, да лезть неохота...
– Наверстаем, – согласился я.
Василий, поскрипывая протезом, направился туда, где мы засветло смастерили для себя шалаш.
Пока я вытаскивал лодку из воды, тащил ее поближе к машине, отжимал воду из штанин выданных мне в пользование старых дядиных брюк, Василий развел костерок. В темноте полыхнуло небольшое, но резкое пламя. На мазутно-ночном фоне оранжево-желтым привидением маячила угловатая фигура Василия. Когда я подошел поближе, он предложил:
– Заморим червячка перед сном?
Я устал от долгого пребывания возле воды (о таком эффекте мне не раз говорили те, кто долго прожил в Африке на экваторе), поэтому предложение Василия отклонил.
– А я собью охотку. Ночью с грязи не треснешь, с чистоты не воскреснешь. Поздняя трапеза позволительна природному труженнику. А ты, Сань, всего лишь отдыхающий элемент. Спи с богом!
Я упал спиной на брезентовый лоскут, уложенный засветло на согретую солнцем траву. Почувствовал, как в меня мелкими струйками вливается сонная услада. Но голова была светла и, главное, наполнена мыслями, далекими от ночных фантазий, которые, как правило, уводят человека из реального мира.
– Так что тут у вас за история с Деменчихой? Какие-то полунамеки, недомолвки. Днем был на почте, встретил Сусанну. Поговорили о том о сем. А когда коснулся Деменчихи, она как с цепи сорвалась. Ее-то кто укусил?
Василий перестал жевать, отодвинулся в темноту, заслонив ладонью глаза от пламени, свившегося в яркий золотисто-красный жгут.
– Так ведь от Сусанки все у нас и пошло. Ты что? Совсем не в курсах?
– Как так?! – поразился я. Мне было непонятно, как Сусанна, милая Сюська могла стать причиной вселенского раздора, чуть ли не шекспировской драмы, разыгравшейся в нашем небольшом селе.
Все, что было здесь до моего появления, все, что казалось до этой минуты чужим и далеким, в один миг приблизилось ко мне, коснулось меня, я чувствовал, что становлюсь невольным соучастником этих важных событий. Вдруг интуитивно ощутил я их отдельные звенья, но сама цепь где-то терялась, хотя была совсем рядом – просто я многого не знал. Знали дядя Степан, тетка Анна, тетя Феша, Настя, Василий. А самое первое звено, выходит, находится в руках у Сусанны... Мне захотелось во что бы то ни стало пройти по всей этой запутанной цепи. Может, она где-то касалась и лично меня...
– Так тебе никто ничего толком и не сказывал? Надо ж! Скоко уже у нас живешь, а ровно как неподкованный на льду... И я, чучело заболотное, думал, ты уже в сути нашей катавасии... Эпоха!
Мой сон рассеялся, словно отогнанный ветром дымок костра. Василий зачем-то почесал казанок указательного пальца – наверное, чтобы унять волнение, готовясь к важному разговору.
– История любопытна и поучительна... Правда, испытать ее на себе не пожелаю никому! Шутка ли в деле: Леньки-то Деменцова в итоге нет...
Василий подкинул в огонь два сырых березовых комелька, чтоб костер горел не так споро.
– Председателя нашего Деменцова помнишь? Присылали из района или даже из самой области. Был он там кому-то брат или сват. Теперь хрен это кому надо. А тогда он ставил себя выше самого Папы Римского. Царьком возомнил и вел себя, как душа пожелает. Дружками, конечно, пообзавелся. Они ему здорово помогали. Кто сено колхозное тащил, кто половину нашего ельника под Новый год в город сплавил... Бабенки заезжие появляться стали. Дошло до того, что рюмки по домам сшибать начал, а попробуй откажи... Но пришел и ему конец. После разгромного фельетона в областной газете дело ушло в райком, а оттуда в суд. Из партии мужика подчистую выгнали, а в суде опять же дружки дело застопорили... Ну, он вовремя смикитил и подался в бега. Так и отстали от него. А Деменчиху с Ленькой народ пожалел. Правда, председателеву избу пришлось им сдать, в другую перешли. Но пальцем на них никто никогда не показал, вслед никто не позволял плюнуть. Они, по сути, самые пострадавшие оказались. И морально, и материально. Да и сама Деменчиха от своего мужа всегда отличительной была, приветлива для народа, не выряжалась боярыней заморской. Никаких дох и шуб на ней не видели, все в обычных польтах с цигейковым воротником. Ленька в районе школу окончил, в интернате там жил. Вскорости его в армию призвали, а там тоже не вечно. Весной прошлого года парень демобилизовался, да еще в звании сержанта... Тюфякам лычки не дают.
Василий отломил от валежины кривую ветку, поворошил острым кончиком малиново-синее чрево костра, снова повернулся ко мне.
– А Сусанку ты как свои пять пальцев знаешь. Николаша при ней в торговле много лет проработал, мужик был работящий – вроде и спать никогда не ложился. Жила Сусанка за ним как за божьим даром. Да вот на ее голову нашлась у нас одна стерва, Лидочка-ветеринарша. По пятки опутала мужика. Втетерился, значит, Николаша в нее и задурил. Мужик в поре был, а той вертихвостке лет двадцать... ну, с небольшим, может. Виском повисла она на Николаше. И уже в открытую у них началось. Сусанка, как прознала про его шашни, так в толчки и вытурила из дома. Николаша сначала в дыбы: мол, и моя тут домашность! Но Сусанка баба крепкая, чуть грешным делом не пришибла его вальком рубчатым. Мужик, значит, в запятки... Укатили они в теплые края с молодухой – от греха то есть подальше... А Сусанке-то каково? Женщина совестливая. Извелась вся, в нитку вытянулась. Да и это б ниче... Дочка у нее как раз поспела. Девка, если не видел ты, я те дам! Маруська в аккурат десятилеточку окончила. Бросила Сусанка свой магазин, там Николашины друзья под статью ее чуть не подвели, и ушла на почту, оттуда наш Васильич только-толечко на пенсию ушел. Все к одному. Грамотешка есть – ее никуда не денешь...