Людмила Яковлева. Дом, который построил мой дед ч.5
ПОСЛЕСЛОВИЕ
Нередко вспоминаю я интересный случай, происшедший со мной в 1989 году. Тогда на три дня из своей Якутии приехал проведать меня и сестру Альбину брат Евгений. Не один приехал, с женой Галиной и внучкой Юлей. В нашей Тайге они приобрели билеты на поезд до города Анапы, в котором уже немало лет жила тетка Галины. Там они решили провести отпуск, а перед дальней дорогой «на юга» заодно повидались с нами. Евгению на ту пору было 52 года, мне и Галине по 50. И внучки – наша Ирочка и их Юля – были одногодками, шел им обеим восьмой год. В Тайге все были заняты «по интересам»: девочки возились с кошками, их было у нас две, качались на качели, которую соорудил для Ирочки во дворе дома любящий дед Валентин. Мы, взрослые, проводили время в основном за оживленными беседами. Вспоминали любимый город Томск, ведь все трое в одно время жили и учились в нем. Евгений по моей просьбе рассказал о рыбалке на реках Якутии. Слушать его было одно удовольствие, оставалось только восхищаться и завидовать. Мне-то ни за что не поймать шестикилограммового тайменя или почти пудового лосося, каких, если верить брату, лавливал он на Севере... Стремительно пролетели два дня. А на третий день Женя запланировал посещение могилы нашей мамы, где она покоилась уже 14 лет. Ушла из жизни в шестьдесят. На кладбище мы отправились вчетвером: брат, сестра Альбина, я и внучка Ирочка. Посидели на лавочке за оградкой у могилы, помянули маму добрыми словами, взгрустнули, но уже без слез. Отплакали свое. Говорят, что время лечит. Я думаю, это не совсем так. Оно только притупляет боль, это правда. Наш брат – поэт и журналист – не удержался и произнес короткую, но душевную речь: – Второго такого человека, какой была наша мама, мне встретить не довелось. Ведь она всю свою жизнь нам, детям, отдала. Не досыпала, не доедала. Жалкий кусок хлеба, который в деповской столовой на обед выдавали, прятала в карман и нам приносила... Худенькая была, слабая. Откуда тут быть здоровью? И чужим людям всегда приходила на помощь. Письма всю войну за неграмотных старушек на фронт сыновьям их писала. Заявления с просьбами, жалобами начальникам каким-то безотказно строчила. Грамотная была, умная. И шли к ней люди со своими бедами потому, что именно ее прошения помогали жалобщикам решить их проблемы. Ей на адвоката надо было выучиться, на защитника... А еще, помнишь, Люда, как мама в наш дом привела грязного, голодного-холодного мальчишку моего возраста, лет восьми-девяти? Сразу после Победы это было. Мама его в магазине заметила: стоял, прижавшись к стене, смотрел на покупателей голодными глазами. Ничего ни у кого не просил, и внимания на него никто не обращал. А наша мама подошла к ребенку, отломила кусочек купленного хлеба, дала ему. Потом взяла за руку и повела с собой. Дома отмыла мальчишку, Витей его звали, накормила сваренной картошкой, морковным компотом угостила. Тем, что ели и мы. Потом расспросила, что да как. Оказалось, что пока отец Витьки на фронте воевал, мать вышла за другого замуж. Отчим часто напивался, начинал орать на Витькину мать и на него заодно. И до побоев дело доходило не раз. Не вытерпел пацаненок и сбежал из дома. Пробрался в вагон, до Тайги доехал. Когда поезд остановился, вошли два милиционера, а паренек метнулся к другому тамбуру и спрыгнул на перрон. Наша мама не стала сдавать его в милицию, как большинство знакомых ей советовало. Решила, что не стоит отправлять ребенка к матери и отчиму. Обратилась в военкомат с просьбой найти отца мальчика. Витя прожил у нас целый месяц. И случилось чудо: за ним приехал его родной отец. Ну, все мамины добрые дела не перечислить... Царство ей небесное. Она теперь в раю. По-другому быть не может! Евгений умолк. Какое-то время мы провели в тишине, склонив печально головы. Потом брат распрямил плечи, заглянул в мои глаза и спросил: – Люда, а ты помнишь, где находится могила дедушки Маслова? Я-то вообще ни разу не побывал у него. Хороший был человек, как родной нам. Ты наверняка приходила к нему на могилку, в Тайге уже долго живешь. Тут мне особо похвастать было нечем. Лишь однажды добралась я до дедушкиной могилки, в один из приездов к маме из Томска, где жила тогда и работала. Запомнила только, что находилась могила Ивана Никитича на краю, недалеко от входных ворот. В первом ряду у кладбищенской дороги, «на первой линии», как сказала мама. Шло время, и кладбище очень быстро разрасталось, продвигаясь на восток. Появились дополнительные ворота и новые линии от них: вторая, третья, четвертая. Мы нашу маму в 1975 году хоронили на третьей. Сейчас, в 2024-м, линий этих уже семь. А население Тайги что-то не увеличивается. По сравнению с советским периодом сократилось количество жителей на четыре или пять тысяч человек... Такое, впрочем, случилось не только с нашим городком. Из малых, так называемых бесперспективных населенных пунктов стремятся люди, особенно молодежь, перебраться в города большие. Я никого не осуждаю за это. Любовь к Родине – прекрасное чувство. Но хотелось бы, чтобы оно не было безответным, чтобы и Родина любила своих детей. А пока у нас – «куда ни кинь, всюду клин». С работой для души – туговато. С медициной, как говорят молодые, – полный отстой. Почти все врачи сбежали в частные клиники. И винить их не за что. Се ля ви... Так вот, пошли мы, значит, по дороге первой линии вглубь кладбища. Идем, смотрим внимательно на захоронения по правую руку. Ничего похожего на дедушкину могилу не видим. У одних оградки деревянные, со следами облезлой краски. А есть и вовсе некрашеные, покрытые ржавчиной, – металлические. Из рифленой арматуры, из уголкового железа, из водопроводных труб... Много прошли мы могил – сильно просевших, заросших бурьяном, без намека на оградки... Забрели так далеко от ворот, что и сами поняли: пропустили нужную могилу, не заметили ее. Повернули назад. Вот уже и входные ворота замаячили вдали. Я, а за мной и остальные участники похода остановились. – Насчет оградки лично я сомневаюсь, – сказал Евгений. – Говоришь, сестренка, что она деревянная у дедушки была? Скорее всего, давно уже подгнили в земле ее столбики, свалились вместе с прибитыми досками и пошли людям на дрова. – Да, – согласилась я с братом. – Еще мама мне говорила, что жители ближайших домов не считали зазорным в лихую годину собирать топливо на кладбище. Не только оградки ломали, но и кресты деревянные утаскивали на растопку. Бога не боялись. Но у дедушки был не крест, а маленькая тумбочка из досок. Четырехгранная, зауженная кверху. А на ней крышечка из четырех треугольничков. И сверху звездочка железная, суриком покрашенная. Иван Никитич был коммунистом, а им товарищи крестов на могилы не ставили. – Суриком, – повторил Евгений. – Узнаю в сестре мастера-строителя. От сурика твоего давно уже следа не осталось, а таких могил мы, наверно, с сотню прошли. Мы двинулись дальше к воротам. И вдруг я замерла на месте. Оглянулась на одну заброшенную могилку, которую мы почти миновали, и сказала: – А не это ли могила деда? Надо посмотреть, на той стороне должна быть медная пластинка с надписью. Такие знаки деповчане привинчивали шурупами к памятникам своим работникам, ушедшим навсегда. Я сделала шаг в сторону от дороги, но наша внучка схватила меня за руку и остановила. – Баба, можно я посмотрю? Я же теперь грамотная, умею читать. – Ну, беги! – засмеялся Евгений и легонько подтолкнул Иришку ладонью. Та обогнула могилку, взобралась на зеленый холмик, присела на корточки перед вросшим в землю «памятником» и с расстановкой прочитала: – Ма-слов... Иван... Ни-ки-тович. Ну, что, он? Мы хором ахнули и закричали: – Конечно, он! Здорово! Вот умница какая! Все кинулись к Ирочке. Принялись руками выдергивать цепкую траву, расчищать могилку. – Нет, – заявил недовольно Женя, – так дело не пойдет! Нужна лопата. Сорняк нужно выкапывать с корнями. Могилку – обложить дерном по краям, срединку выровнять, перекопать землю. Весной можно будет и цветы посадить. И памятник не мешало бы заменить, крест новый поставить, или такую же тумбочку смастерить. Жаль, что мы вечером уже уезжаем. Я бы помог. С досками и молотком обращаться умею. Говорила вам Галя или нет? Я ведь в Якутии все инструменты по работе с древесиной приобрел, верстак классный в сарае соорудил. Настоящую мастерскую столярную устроил. С мебелью в Хандыге было плоховато. Я с годами всю ее – от простейшей табуретки до этажерок, полок, столов и шкафов для отборных Галиных сервизов и ваз хрустальных – самолично изготовил. Друзья, знакомые приходили к нам, смотрели и не верили, что это самоделки. Шкафы даже за импортные приняли. А может, хохмили или приятное мне сделать хотели приятели... Так Галя тебе про мое увлечение столярным делом ничего не говорила, не писала вам? – явно смущенно закончил брат свою речь. Мне стало очень жалко его. И в который раз подумалось: «Нет, не пара они с Галиной. Но что поделаешь? Так уж сложилось. А семью Женя никогда не оставит. Не в отца он уродился. И слава Богу... Не в отца, а в кого? В деда Степана! Точно! В знатного столяра-краснодеревщика, по словам всех, кто его знал». Укатили наши гости в свою Анапу. Там уже много лет жила с мужем и сыном Галина тетя. К ней, по ее предложению, и ездили раз пять уже, не меньше, наши северяне. А внучка Ира уже на следующий день начала тянуть меня на кладбище: – Баба, надо немедленно идти, ты же обещала! А то пройдет немного времени, ты и успокоишься, забудешь про несчастного дедушку, вообще тогда не сходим. Доконала меня своим нытьем. Взяли мы с собой бутылку лимонада, немного еды для перекуса. А главное – лопату, банку масляной краски, две малярные кисточки. И отправились на автобусную остановку. Почти четыре часа провозились на могилке деда Маслова, но сделали все, что задумали. Я перекопала землю, а Ирочка в это время одна, самостоятельно покрасила темно-коричневой краской памятник-тумбочку. Потом мы выбрали все корни от сорняков. Я разровняла земельку, лопатой прихлопала. И обложила, как Евгений советовал, края могилки ровными кубиками дерна. Его я тут же, поблизости от дороги накопала. Посидели с внучкой на лавочке у соседней могилы, пообедали вчерашними пирожками с творогом. Они такими вкусными показались. Запили еду немного нагревшимся под солнцем лимонадом и отправились на автобус. Ира деловито заметила: – Баба, надо обязательно дедушке цветы посадить. А то скучно как-то, голая земля. – Обязательно посадим, – пообещала я. – Только сделаем это после зимы, когда весна придет. Как дядя Женя посоветовал. Я часто вспоминаю тот загадочный случай, когда какая-то Высшая Сила заставила меня остановиться именно у дедушкиной могилы. Что это было? Господь Бог подсказал? Или Иван Никитич позвал меня: «Здесь я, внученька, подойди ко мне». Я всегда при встречах с дедом Ваней чувствовала: он любил нас с братом, как родных. И то, что произошло со мной, – самое настоящее чудо. И еще несколько слов о загадочном и чудесном. Я уже заканчивала дописывать эту историю о любимом доме и его обитателях, когда мне вдруг захотелось перелистать альбом со старыми фотоснимками. Давненько этим не занималась. Листала и листала, особо не присматриваясь: изучила все карточки досконально за многочисленные просмотры. Но вдруг неожиданно для себя задержала взгляд на одной старой фотографии. Мой отец. Смешно и грустно. Отцу этому на довоенном фото двадцать два года. А мне, его «доченьке», сейчас восемьдесят пять! И восемьдесят из них, начиная с пятилетнего возраста, после того, как пришло маме от отца письмо со словами: «прости, я полюбил другую...», я его ненавидела. Во всяком случае, при взгляде на фото папы я всегда произносила с ненавистью: «Какой противный!» И вот смотрю на отца сейчас. Какой же он противный? Очень даже симпатичный. У него приятное лицо с тонкими правильными чертами, внимательный, умный и добрый взгляд красивых, открытых людям и окружающему миру, светлых, как у моего любимого брата Женечки, глаз. Голубые глаза, в отца, у его сына. И у меня – тоже. Жаль, что по старым черно-белым фотографиям этого не понять, не разглядеть. Я вдруг ощущаю, что пришло время отпустить, простить отцу его грех за давнее «предательство» по отношению к маме и нам, его детям. Пусть покоится его душа с миром на Том Свете, если не знала она мира в полной мере на этом. Прощаю. Прощаю. Аминь.