Дмитрий Коржов
1942
Глава 4
«ТОВАРИЩ СТАЛИН, Я ВАМ КЛЯНУСЬ...»
Плотный, широкий, большой Сафонов шел к сцене чуть вразвалочку. Но ступал твердо, не увальнем этаким, а богатырем – вроде Ильи Муромца, что только с печи слез. Черные густые брови делали его старше, серьезнее. А улыбка – открытая, теплая, как-то по-особенному задумчивая, протяжная.
Награду – большой серебряный крест, высший британский авиаорден – он принял с достоинством, уверенно. Адмирал заметил, с каким восторгом наблюдали за ним англичане. Подумал про себя: «Любят героев, черти...»
Второй летчик из той четверки, что отметили британцы своим авиакрестом, – капитан, тоже сафоновец, как показалось адмиралу, совсем иной: высокий и тонкий, по ступенькам наверх, к награде, взбежал не торопясь, но очень легко, изящно. Парадный китель с иголочки, сидит, как влитой, брюки, ботиночки – будто новые, блестят, хотя на улице слякоть и грязь весенние. На лице – ни смущения, ни радости – холодное, почти ледяное спокойствие. Даже некоторое едва уловимое раздражение – как будто всё происходящее представляется ему докучливой обязанностью, с которой надо бы справиться, пережить, как неизбежное зло.
«Да он сам почти как англичанин. Аристократ, ничего не скажешь», – отдал должное капитану адмирал. И тут же вспомнил, что про летчика этого ему рассказывал накануне начальник военного совета: парень, оказалось, был приемным сыном Скворцова, знакомого комфлота по Испании. И едва под трибунал не попал в начале войны: в ночном бою случайно обстрелял свой самолет. Однако Сафонов крепко вступился тогда за парня и отстоял. Сегодня видно, что не зря. Не зря. Уже дважды представляли его к Герою, да все что-то не срасталось наверху. Все-таки сын «врага народа», хоть и приемный. Скворцова расстреляли в 39-м, в одной компании с некоторыми другими «испанцами». «А какой был летчик! – поведя плечами, подумал адмирал. – Много ли у меня сегодня таких? Хоть всю страну пересчитай – единицы». А потом, провожая глазами капитана, так понравившегося ему сдержанностью и странным для советского офицера аристократизмом, одернул себя: «А сын, судя по всему, не хуже, хоть и приемный. Девять сбитых лично и более десятка – в группе... Откуда вот только четкость, уверенность эти, эта соприродность мундиру – такая, будто он в нем родился. Научить такому невозможно. Только опыт, традиции – да не твои лично, а тех, что до тебя были. Веками флоту, России служили. Хоть и другой, но – России...»
Кресты русским летчикам вручал генерал-лейтенант Макфорлан, глава британской миссии в СССР. Высокий, чуждый суете англичанин делал свое дело неспешно, с надлежащей случаю торжественностью, величаво. Крест, и правда, был солидный, похожий на большую птицу, как пошутил Коваленко, с «широким размахом крыльев». Такому не сразу и место найдешь на груди.
Скворцову ордена вручали не впервые, но никогда – так вот, почти по-королевски. Обычно приезжал на аэродром какой-нибудь большой флотский чин с ординарцем, который и нес за начальником чемодан, таящий коробочки с наградами. Дальше – построение полка тут же, у взлетной полосы. И – награждение. Всё – без громких слов. Сухо. Буднично. По-фронтовому. «А здесь просто праздник какой-то, – подумал Николай, холодное спокойствие которого, подмеченное командующим, сменилось тихой улыбкой. – Даже с музыкой!» Комфлота не угадал: раздражения в нем не было ни крохи. Была – радость, но тихая, показывать которую всем он не счел нужным. А музыка и впрямь имелась: небольшой союзный оркестрик отмечал вручение каждой награды бодреньким, резвым тушем – англичане позаботились и об этом.
Командующего Скворцов видел не впервые. Тот приезжал в полк не раз, уже после первых побед, даже еще без наград – просто поблагодарить флотских пилотов. Адмирал ему понравился. Даже внешне он показался тогда Николаю очень доступным, близким. Говорил немного, но умно и точно, всегда по делу. Скворцов помнил, как удивился, узнав о том, сколько лет командующему. По всему: по тому, как вел себя, как рассуждал, что говорил, – он выглядел заметно старше. На глазах у всего полка комфлота тогда долго беседовал о чем-то с Сафоновым: очень уважительно и в то же время как с младшим (не только по должности) – словно с сыном...
Среди англичан, участвовавших в церемонии, Николай заметил и того худосочного штифта, Уорнера, что с таким вниманием следил за ним всегда, каждый приезд Скворцова в союзное авиакрыло. Вот и сейчас британец привычно обшаривал его жестким, долгим взглядом, словно опытный портной подносил мысленно свое лекало, вымеривал что-то на глаз. «Вот зануда! – уже как о чем-то обыденном и не вызывающем особенного удивления подумал капитан. – Что ему все надо-то от меня?»
– Ну что, куды потом, гвардейцы? – громким шепотом прервал его размышления тоже уже получивший награду Коваленко и улыбнулся плутовски-радостно: – В Капернаум?
«Капернаум» – так называли в Полярном Дом флота. «Капернаум» любили все. Об этой безусловной достопримечательности главной базы флота ему рассказывал все тот же Коваленко – еще в ту пору, когда Скворцов был отстранен от боевой работы, сидел на аэродроме безвылазно и только в небо смотрел, как говорили летчики, «без полетов и налетов». Первый знакомец и приятель Николая по полку говорил о Доме флота с восторгом, дополняя собственную речь жестами – изображал в яви почти все, о чем рассказывал.
– Покупаешь билет, и он, ну як пропуск в райские кущи. Тут тоби, друже, и зал для танцев, и бильярд, и бар, где без всяких там яких можно и выпить, и закусить. А музыка! Представляешь, там джаз играют! Своя джаз-банда в Полярном! Туц-туц-туц-ту-руруц, – Коваленко прижал к губам два сведенных кулака так, будто в руках у него труба или саксофон. Потом, бросив быстрый лукавый взгляд на Скворцова, добавил с едва заметной подковыркой: – Впрочем, тебе-то, Коля, разумею, иное подавай. Есть и иное. И библиотека, и концертный зал внушительный. Там спектакли всякие – театра нашего, флотского. Кино, опять же.
– Кино? Какое? – машинально поинтересовался Скворцов.
– Да разное! Что ж мне, хлопец мий ридный, всю афишу тебе пересказывать? – почти возмутился неугомонный Коваленко. Потом, правда, снизошел до вопрошающего, уточнил: – Знаешь, я там в последний приезд такое кино видел! Ты ж «Чапаева» смотрел, так ведь?!
– Смотрел, – кивнул Николай. И вспомнил, как ходили они на «Чапаева» с Таей, тогда в сороковом, в последнюю их встречу. Лицо ее – то просветленное, то печальное – в сумраке кинозальном такое же черно-белое, как те, на экране.
– Ну, тогда ты меня поймешь! – обрадовался Коваленко. Ведь сам он знал эту картину едва ли не наизусть, едва ли не все кадры, все слова героев – и главных, и не главных, и красных, и белых – всех. – Так вот... Помнишь финал-то этот тяжелехонький? Когда до слез комдива жалко, помнишь?
Скворцов ответил вроде дежурно, без жара: «Помню...», но не соврал. Он действительно помнил то, как тогда в темноте, когда чапаевцы «проспали» вражий налет, и в самом воздухе обозначилась страшная развязка, Тая схватила его за руку и, тихонько плача, не отпускала ее до конца, пока совсем не скрылся Чапай в холодной, мертвящей воде Урала.
– Да, Чапаева эти твари золотопогонные с пулеметами достали-таки... – согласился Коваленко и усмехнулся – хитренько, с хохляцким прищуром. Выждал паузу и продолжил: – А тут – всё так, да не так. Представляешь, не достали они его, не достали! Переплывает он на другой берег. А там уже наши подошли. И – что? Сам не догадаешься? Понятное дело, не догадаешься. Новую бурку Чапаю на плечи, коня. И – в бой. Да не на беляков. С ними-то мы и без Чапаева справились. А тут он вместе с конем и буркой – в наше время! В бой с фашистами! И давай их крошить! И направо, и налево. И в дугу! И в капусту!
Скворцов потом посмотрел этого нового «Чапаева» – именно там, в полярнинском Доме флота, посмотрел. Без восторга... Да нет, радостно, конечно, было, что выжил герой. Но как-то совсем уж, показалось ему, сказочно всё на экране. И война – игрушечная...
Вот «Капернаум» – другое дело. Там и правда хорошо сиделось. Вот туда-то они и двинулись после того, как смолкли бравурные марши союзного оркестрика. Без Сафонова – тот остался в английской миссии вместе с адмиралом и командующим ВВС флота.
– Макфорлан, похоже, комполка на рюмку чая пригласил... – сдержанно улыбнувшись, заметил Коваленко. – Тут уж не откажешься. Политика!
– Это правда, – согласился увязавшийся с ними корреспондент «Известий» – сумрачный офицер лет тридцати, давний знакомый Коваленко. Морщившийся время от времени то ли от боли, то ли от неприятных воспоминаний, был он какой-то субтильный, вялый – незаметный настолько, что Николай и фамилию-то его не запомнил: то ли Незлобин, то ли Зильбер.
Пока взбирались по колючему, льдистому снегу наверх, к Дому Красной Армии и Флота, лихо зарядила метель – тяжелая, медвежья, просто «не грусти, не стой!». Позамела немилосердно, насквозь все три линии Полярного, превратив здешние деревянные трапы и переходы к подъездам домов в почти неприступные снежные горки... База флота Николаю пришлась по душе сразу, еще в первый его приезд сюда. Больше, чем Мурманск, который показался чужим, нелепым в своей неустроенности, уличной пыли и барачной бездомности. А тут и во время войны царствовали флотский порядок и даже, пожалуй, уют.
Над Екатерининской гаванью тянулся красной нитью кирпичный дом с колоннами, который, как позже Скворцов узнал, полярнинцы называли циркульным. Дом и впрямь, словно циркулем был вычерчен – аккуратно так, тщательно. Справа от него, на сопке, изысканное, словно доставленное сюда, на край земли, откуда-то из южных стран, вовсе не похожее на казенное здание – штаб. За ним ДКАФ – Дом Красной Армии и Флота, тот самый «Капернаум», офицерский клуб, куда они шли. В гранитной чаше чуть поодаль – стандартные дощатые двухэтажки и стадион. Всамделишный, с футбольным полем и трибунами. Впрочем, трибунами тут служили сами сопки, в которых устроился игровой газон. Порой казалось, что здесь и войны-то нет. И никогда не было.
За массивными, как стена, неповоротливыми дверьми «Капернаума» с двойными стеклами и отполированными до блеска рукоятями тоже, как и недавно в английской миссии, звучала музыка. Но – другая... Пятерка музыкантов, своих же, флотских, тихонько выводила плавную мелодию медленного фокстрота – незнакомую, такую прозрачную, нежную...
– Вот ведь мастера – уже схватили! Со слуха, представляешь! – изумился Коваленко. – Мне ребята-подводники рассказывали: американцы начали тут свои фильмы крутить. Первый показали – сплошная музыка! Ну, что-то вроде наших «Веселых ребят». Как называется, не помню. А эти умельцы, видишь, уже играют.
Корреспондент-«известинец», как завсегдатай заведения, подтвердил, что так всё и есть: в здешней джаз-банде собрались отменные «слухачи», что услышат – всё сыграют.
– А фильм – «Серенада Солнечной долины»... Оттуда мелодия, – пояснил то ли Незлобин, то ли Зильбер. А затем начал рассказывать новым посетителям «Капернаума» о тех гостях флотского клуба, кого знал сам.
– Слева – катерники. Недавно с ними в рейд ходил. Хорошие ребята... – так сказал Незлобин-Зильбер и опять поморщился едва заметно – то ли от боли, то ли от какого-то неприятного воспоминания.
С гораздо большей охотой переключился он на следующего персонажа стола, за которым обосновались беззаботно пьющие катерники. По понятной причине: это была девушка, почти девочка, маленькая, нос – кнопкой, зато волосы распущенные – роскошные, и глаза – огромные, синие-синие.
– Это Любаша, библиотекарь. Совсем недавно приехала, после техникума. До нее матросик там всем распоряжался, – с явным удовольствием пояснил корреспондент.
– Чую, с некоторых пор посещаемость в здешнем книжном царстве вверх поползла... – усмехнулся Коваленко.
– Так и есть. Уж больно хороша девица.
– Да, гарна дивчина! – согласился летчик, вытянув губы в трубочку, будто присвистнуть решил от восхищения и полноты чувств.
– Чуть правее от нас, почти у самой сцены, – подводники, – продолжал докладывать «диспозицию» Незлобин-Зильбер. – Первый, гордый такой кап-три, серьезный, с орденом Ленина, – это Лунин, командир Щ-421, знаменитой «щуки». Рядом – веселый каплей – Федя Видяев. На той же лодке помощник командира. В последнем походе три транспорта немецких на дно упекли. Лунин представлен к «звездочке», а сейчас, говорят, ждет назначения на другую, крейсерскую лодку, кажется, К-21...
– Дальше – англичане... Никого там не знаю. Должно быть, все – с кораблей союзных, из тех, что конвои поддерживают.
Среди британцев, сидевших за столом, на который взглядом указал военкор, Скворцов вновь с неудовольствием отличил скучную физиономию того ледащего шпика, что будто следил за ним.
В этот момент незнакомый капитан-лейтенант, в наградах едва ли не до пояса, нетвердо ступая, отстранив товарища, тоже каплея, пытавшегося его остановить, подошел к оркестру. Скрестив руки в воздухе, как кости на «Веселом Роджере», громко, чтобы перекрыть музыку, он густым, чуть надтреснутым баритоном произнес:
– Стоп, машина!
Разухабистый джаз, что накручивал во все дудки оркестр «Капернаума», недружно смолк. За это время каплей успел вернуться к своему столику и налил себе водки. Затем повернулся к залу и твердо, будто и не пил вовсе, подал команду:
– Товарищи офицеры!
Помолчал несколько секунд, дождался, когда во всех углах стихнут разговоры, и торжественно-спокойно, почти не повышая голоса, возгласил:
– За нашего отца и учителя. За товарища Сталина!
То, что произошло мгновением позже, было похоже на море, вздыбленное нежданным штормом. Словно черно-зеленая волна – волна из людей в кителях и матросских форменках, гимнастерках и кожаных куртках – встала стеной. Встала почти бесшумно, в холодной, почти противоестественной тишине, нарушало которую, да и то лишь в самом начале общего движения, только тоненькое позвякивание медалей и орденов.
Капитан-лейтенант, удовлетворенно оглядев зал, выпил свою водку, как выстрелил – не чокаясь, резко, в один глоток. Следом за ним, будто по сигналу, выпили и остальные – серьезно, сосредоточенно. Каплей кивнул, словно отметил про себя: «Добро!», и тяжело опустился на свой стул. Сосед-офицер, тот, что не пускал его к оркестру, теперь говорил что-то товарищу на ухо, провел рукой по начинающей седеть голове.
Коваленко, выпив, садиться не стал. Покачав головой, сказал:
– Это надо перекурить... Пойду «отравлюсь».
Вместе с комэском на крыльцо отправился и Кухаренко, еще один участник их застолья и кавалер британского креста. Потянулся за летчиками и Незлобин-Зильбер: «и покурить, и глотнуть свежего воздуха». Скворцов остался за столом один. И почти сразу увидел приближающегося тощего англичанина, того самого, что проявлял к нему какой-то избыточный интерес. Подойдя, британец церемонно щелкнул каблуками, заговорил на своем родном языке:
– Уорнер, сотрудник английской миссии. Поздравляю вас с высокой наградой, господин капитан. Я хотел бы поговорить с вами. У вас найдется для меня несколько минут?
Скрипучий – будто не человек, а несмазанные дверные петли вдруг заговорили – голос британца показался Скворцову столь же неприятным, как и облик назойливого союзника, посматривающего по сторонам свысока даже не потому, что выше всех, а по причине полной уверенности в собственном превосходстве.
– Есть ли в этом такая уж острая необходимость? – холодно спросил Скворцов.
– Есть, – со значением, важно кивнул Уорнер.
– Что ж, извольте...
Англичанин сложился вдвое, как перочинный ножик, и присел на краешек отодвинутого стула, всем видом показывая, что он – гость недолгий.
– Не удивляйтесь, но мне необходимо задать вам несколько вопросов, – обратился он к Николаю, не уставая прощупывать того острым, внимательным взглядом.
Скворцов пожал плечами:
– Задавайте.
Щепетильность англичанина его несколько озадачила. «К чему такие долгие вступления? Хочешь говорить – говори. К чему манерничать впустую?» – подумал он. Но, когда услышал первый вопрос, понял, что хороводы британец разводил не напрасно.
– Вы прежде, давно, до войны, когда-нибудь бывали в Мурманске?
В голове Скворцова пронеслось: «К чему это?» Потому и ответил он не сразу, помедлив:
– Я родился здесь. И здесь когда-то жила моя мать. Но это было очень давно.
– Давно?
– Да. Кажется, еще до Советской власти.
– А как ее звали?
– Дарья. Дарья Кузьминична.
– Вот как... – оживившись, кивнул Уорнер. И тут спросил, с трудом выговаривая, нещадно коверкая обычную русскую фамилию: – Мисс Сасоноффа? Ведь так? Я не перепутал?
Николай даже не сразу разобрал, что англичанин назвал девичью фамилию его матери. А когда разобрал, не успел удивиться, сразу ответил:
– Да. А откуда вам это известно?
– Я бывал в Мурманске прежде, – сообщил Уорнер. – Именно тогда, как вы говорите, «до Советской власти». И, как мне кажется, знал вашу мать.
Николай тяжело сглотнул. Видя, что уже идут к столу, возвращаются товарищи русского капитана, англичанин поднялся во весь свой немалый рост и еще раз повторил:
– Да, я знал вашу мать.
А потом, после короткой паузы, добавил:
– И вашего отца. Вы очень на него похожи...
Лишь после этого, холодным жабьим взглядом оглядев подошедших, мрачно кивнул им, заученно, словно на службе, повернулся на месте и неспешно направился к своему столику.
Скворцов сидел, как контуженный, – не двигаясь, не отводя глаз, неотрывно смотрел вслед тощему британцу. Словно идол каменный: губы тесно сжаты, взгляд – в одну точку.
– Коля! – позвал его Коваленко, видя, что друг не в себе, дотронулся до плеча. Даже отчество скворцовское вспомнил: – Николай Алексеевич! Что с тобой? Что от тебя этот хлюст хотел?
– Ничего. Всё в порядке... – выйдя, наконец, из «штопора», в который его отправил Уорнер, успокоил товарищей Скворцов. И объяснил, усмехнувшись: – С наградой поздравил.
...Они уходили из «Капернаума» под вечер, но – не поздно, около десяти, нужно было успеть на последний катер, уходящий из Полярного в Ваенгу. В фойе, у огромного, в полстены, портрета главнокомандующего, наткнулись на того странного капитана-лейтенанта, что останавливал оркестр. Каплей стоял перед портретом на коленях и, глядя прямо перед собой, сосредоточенно повторял, будто молитву твердил, не замечая никого и ничего вокруг:
– Товарищ Сталин, я вам клянусь...
В чем клянется, капитан-лейтенант не объявлял. Твердил и твердил уже сказанное. Без продолжения. Так, наверное, монахи исполняют молитвенное правило – неуклонно, по уставу, бьют и бьют в одну точку.
Как заметил Николай, офицер, кажется, и пьян-то особо не был. Ну, может, самую малость. В глазах просветление и уверенность в своей правоте, в необходимости того, что исполняешь, и одновременно что-то по-детски покаянное, беззащитное перед мудростью и величием Верховного.
Сталин – на портрете такой моложавый, красивый, – казалось, следил за каплеем сурово и строго, но слушал внимательно.
– А это кто? – спросил Скворцов «известинца».
– Гусельников... – коротко ответил Незлобин-Зильбер и еще в дверях ДКАФа, хоть и неудобно было, тесно и тяжело, принялся шарить по карманам в поисках папирос. Уже на крыльце, закурив, досказал сухо: – Катерник. Места себе не находит.
Ни Скворцов, ни Коваленко, ни третий кавалер английского авиакреста Кухаренко ничего не спрашивали, молчали. И так было ясно, что человеку худо. А услышать – почему, никто не спешил.
– Говорят, письмо получил от родных... – продолжил корреспондент. – Семья – жена и дочка – погибли. В оккупации. Село немцы сожгли. И всех жителей. Живыми...
– Товарищ Сталин, я вам клянусь... – всё звучали им в спину молитвенно-отчаянные слова. Молча слушал их большой, в полстены, усатый человек в полувоенном френче.
* * *
Тот портрет Верховного в Доме флота... На котором вождь такой парадный и ненастоящий. Ко всему прочему, сделан так, что куда ни встанешь на всем немалом пространстве фойе офицерского клуба, казалось, он смотрит в твою сторону. Будто следит за тобой. Адмиралу он был неприятен. Может, оттого, что был совсем не похож на того человека, образ которого волею неведомого художника из политуправления флота принужден являть миру.
Адмирал вспомнил июль сорокового, когда он впервые увидел Сталина вблизи, на расстоянии вытянутой руки. Его, в ту пору командующего Амурской флотилией, неожиданно вызвали в Москву. На заседании, где присутствовали и нарком ВМФ, и все члены Политбюро, он доложил сначала о том, что происходит на Востоке, о флотилии. Разговор о Севере, о его новом назначении зашел много позже.
Сталин – маленький, сухой, с нездоровым, избитым оспинами серо-желтым лицом – говорил о значимости для страны Кольского края, а потом о той роли, которую будет играть и Мурманск, и регион, и Северный флот для всей страны. Говорил, стоя у карты, негромко, то и дело указывая потухшей трубкой на воссозданный на бумаге лик той земли, где адмиралу, как потом оказалось, предстояло жить и воевать несколько ближайших лет. Движения вождя были мягкими, чуть замедленными – словно на экране, когда механик недосмотрел, и чуть заело пленку. Он и ходил-то (в начищенных, как праздничный самовар, сапогах с высокими каблуками!) по кабинету неспешно, мягко ступая, неслышно. Говорил, опять-таки, негромко, но столь значимо и весомо, что сказанное не приходилось себя заставлять запоминать: слова сами словно бы впечатывались в память. Впрочем, адмирал и сам прекрасно знал то, о чем говорил главком. Мурманск – транспортный узел важнейший! Незамерзающий, судоходство – круглый год. И весь он – будто на острие двух стрел, пронизывающих оба полушария Земли: с одной стороны, с запада – Атлантика, с другой, через Севморпуть, – Тихий океан, Дальний Восток. А область какая! Нефелины – в Апатитах, никель – в Монче-тундре. И над всеми этими далекими и близкими путями-дорогами – Северный флот, возглавить который и предстояло адмиралу.
– Там сейчас нет порядка и дисциплины, комфлот только спорит с рыбниками, и дело стоит, – глядя в сторону, сурово отметил главком. – Между тем театр большой важности, очень сложный, открытый, по-настоящему океанский театр, не в пример Балтике и Черному морю.
К тому же очевидным было и то, что, случись война, именно отсюда удобно вести наступление в центр страны: до Москвы и Ленинграда, по сути, рукой подать.
Сталин смотрел остро, оценивающе, но был доброжелателен...
– Так что, товарищ адмирал берется за это дело? – внимательно вглядываясь в него, спросил главком. Что он мог сказать в ответ? Назначение уже, по сути, состоялось.
– А когда вы намерены выехать к месту службы? – уже в самом конце разговора спросил главком.
Он ответил, что хотел бы выехать через два дня.
– Почему через два? – с некоторым недовольством поинтересовался Сталин. – Ведь вы уже шесть суток в Москве.
Так всё и было. Но разве объяснишь главкому, что, ожидая вызова в Кремль, флотское начальство из гостиницы его не отпускало, по сути, взаперти держало, на коротком поводке. Он не то, что в театрах столичных за эти дни не был, он и в магазины-то не заходил...
– Выеду сегодня же, товарищ Сталин!
Тот кивнул удовлетворенно. И всё. Дальше – сдержанные пожелания успеха и счастливого плавания от Молотова и прочих участников разговора. Только когда он уже выходил из кабинета, Сталин негромко сказал:
– Выезжайте все же через два дня... – и улыбнулся в свои кавказские усы.
За два года, что он, адмирал, командовал здесь флотом, сделать удалось немало. Не стыдно. Ни перед главкомом, ни перед последним матросом. Ни перед кем. Флот, несмотря на предвоенные потери, воюет, воюет достойно. «И офицеры есть... – подумал адмирал убежденно. – Те же подводники – Лунин и Видяев. А начинали как тяжело. Англичане помогли – две их лодки здорово нас поддержали на первых порах, осенью сорок первого. А сейчас вот – свои герои. Видяев – совсем мальчишка, пацан. Катерники. Тот же Гусельников. Семью фашисты сожгли где-то в Белоруссии. Ожесточился... Летчики. Ну, там Сафонов, там всё в порядке».
Он вспомнил сегодняшний прием в британской миссии, награждение, лица летчиков. Сафонова, Коваленко и Кухаренко... И – спокойное, уверенное лицо этого капитана, сына расстрелянного перед войной Скворцова, странное сочетание в одном человеке тонкого и прочного – как крепкий, изящный и легкий булатный клинок, что гнется, да не ломается.
– Да, с такими можно побеждать... – сказал он вслух. – С такими можно выиграть войну.
«Да, он тогда, прощаясь, улыбнулся, – снова вернулся адмирал в кажущийся уже таким далеким сороковой. – Ободрить хотел. Улыбнулся почти незаметно, в усы...»
А на портрете в ДКАФе и усы-то не те. Пышные, кавалерийские какие-то, прямо как у Буденного. У Сталина – иные.
Сегодня, когда награждали летчиков, адмирал вспомнил и другую свою встречу с Верховным. Уже в январе сорок первого. В стратегической игре, затеянной Генштабом, он командовал флотом «синих». Успешно «эвакуировал» войска «синих» морем из Пиллау. А что делать, если на третий день условной войны с Германией «красные» блокировали Кенигсберг, а через неделю вышли к Берлину.
Главнокомандующий был доволен его работой на Севере. И, как показалось адмиралу, принял как должное результаты генеральских игр на картах. Очевидно, иного и не ждал.
Впрочем, когда подводили итоги, Верховный не благодушествовал, скорее, напротив.
– Не надо ждать, что так будет и в жизни... – произнес он медленно и почти без обычно присущего его речи кавказского акцента. И добавил чеканно, тщательно проговаривая каждое слово: – Нужно готовиться к бою. А то получится, как в русской поговорке: «Гладко было на бумаге, да забыли про овраги...» Как дальше – помните?
С этим вопросом обратился он к Тимошенко, начальнику Генерального штаба. Тот не ожидал, замешкался с ответом. Но Сталин ждать, пока тот придет в себя и вспомнит нужные слова, не стал:
– А по ним ходить, – с некоторым укором ко всем («Как так: я, грузин, знаю, а вы, русские, не знаете?») закончил главком.
Реальная война, в этом он был прав, получилась иная. Совсем не такая, как на бумаге... И не такая, какой виделась она в ту пору Верховному, всем им, участникам кремлевских стратегических «карточных» игр.
...Адмиралу вспомнились последние дни перед вторжением. Когда, как дымное облако, висело в воздухе – не только над флотом, над всей страной, над каждым – тревожное ожидание большой беды. Но как именно всё случится, да и случится ли вообще, никто еще не знал. На Север тогда, 18 июня, приехал командующий ЛенВО Попов.
Все несколько дней недолгого визита генерал был деловит и строг, но доброжелателен, разговорчив. Говорили они вроде бы о конкретных вещах: о складах, аэродромах, казармах, о том, что есть и что (и где!) нужно строить. Но как-то странно, словно намеренно избегали главной темы, того, о чем нельзя было не думать в эти июньские дни...
Буквально за день до приезда командующего округом в кабинет к адмиралу вбежал оперативный дежурный – без фуражки, запыхавшийся, обалдевший.
– Немецкие самолеты! – громко, почти в надрыв, выкрикнул взбудораженный офицер.
Промелькнула мысль: «Вот и началось...» Подумал о большом налете на базу флота, о сотнях самолетов. Но постарался не выказать своего волнения. Чтобы хоть как-то успокоить дежурного, попросил, как о чем-то обыденном, каждодневном:
– Уточните!
И, как это принято на флоте, назвал дежурного по имени и отчеству.
Это подействовало: тот сразу подобрался, взял себя в руки:
– Слушаюсь, товарищ командующий!
Оказалось, что самолет был только один. Но – на бреющем прошел он так низко над Полярным и бухтой, что дежурный, выглянув в окно, смог не только кресты на крыльях рассмотреть, но и самого летчика
Глава 4
«ТОВАРИЩ СТАЛИН, Я ВАМ КЛЯНУСЬ...»
Плотный, широкий, большой Сафонов шел к сцене чуть вразвалочку. Но ступал твердо, не увальнем этаким, а богатырем – вроде Ильи Муромца, что только с печи слез. Черные густые брови делали его старше, серьезнее. А улыбка – открытая, теплая, как-то по-особенному задумчивая, протяжная.
Награду – большой серебряный крест, высший британский авиаорден – он принял с достоинством, уверенно. Адмирал заметил, с каким восторгом наблюдали за ним англичане. Подумал про себя: «Любят героев, черти...»
Второй летчик из той четверки, что отметили британцы своим авиакрестом, – капитан, тоже сафоновец, как показалось адмиралу, совсем иной: высокий и тонкий, по ступенькам наверх, к награде, взбежал не торопясь, но очень легко, изящно. Парадный китель с иголочки, сидит, как влитой, брюки, ботиночки – будто новые, блестят, хотя на улице слякоть и грязь весенние. На лице – ни смущения, ни радости – холодное, почти ледяное спокойствие. Даже некоторое едва уловимое раздражение – как будто всё происходящее представляется ему докучливой обязанностью, с которой надо бы справиться, пережить, как неизбежное зло.
«Да он сам почти как англичанин. Аристократ, ничего не скажешь», – отдал должное капитану адмирал. И тут же вспомнил, что про летчика этого ему рассказывал накануне начальник военного совета: парень, оказалось, был приемным сыном Скворцова, знакомого комфлота по Испании. И едва под трибунал не попал в начале войны: в ночном бою случайно обстрелял свой самолет. Однако Сафонов крепко вступился тогда за парня и отстоял. Сегодня видно, что не зря. Не зря. Уже дважды представляли его к Герою, да все что-то не срасталось наверху. Все-таки сын «врага народа», хоть и приемный. Скворцова расстреляли в 39-м, в одной компании с некоторыми другими «испанцами». «А какой был летчик! – поведя плечами, подумал адмирал. – Много ли у меня сегодня таких? Хоть всю страну пересчитай – единицы». А потом, провожая глазами капитана, так понравившегося ему сдержанностью и странным для советского офицера аристократизмом, одернул себя: «А сын, судя по всему, не хуже, хоть и приемный. Девять сбитых лично и более десятка – в группе... Откуда вот только четкость, уверенность эти, эта соприродность мундиру – такая, будто он в нем родился. Научить такому невозможно. Только опыт, традиции – да не твои лично, а тех, что до тебя были. Веками флоту, России служили. Хоть и другой, но – России...»
Кресты русским летчикам вручал генерал-лейтенант Макфорлан, глава британской миссии в СССР. Высокий, чуждый суете англичанин делал свое дело неспешно, с надлежащей случаю торжественностью, величаво. Крест, и правда, был солидный, похожий на большую птицу, как пошутил Коваленко, с «широким размахом крыльев». Такому не сразу и место найдешь на груди.
Скворцову ордена вручали не впервые, но никогда – так вот, почти по-королевски. Обычно приезжал на аэродром какой-нибудь большой флотский чин с ординарцем, который и нес за начальником чемодан, таящий коробочки с наградами. Дальше – построение полка тут же, у взлетной полосы. И – награждение. Всё – без громких слов. Сухо. Буднично. По-фронтовому. «А здесь просто праздник какой-то, – подумал Николай, холодное спокойствие которого, подмеченное командующим, сменилось тихой улыбкой. – Даже с музыкой!» Комфлота не угадал: раздражения в нем не было ни крохи. Была – радость, но тихая, показывать которую всем он не счел нужным. А музыка и впрямь имелась: небольшой союзный оркестрик отмечал вручение каждой награды бодреньким, резвым тушем – англичане позаботились и об этом.
Командующего Скворцов видел не впервые. Тот приезжал в полк не раз, уже после первых побед, даже еще без наград – просто поблагодарить флотских пилотов. Адмирал ему понравился. Даже внешне он показался тогда Николаю очень доступным, близким. Говорил немного, но умно и точно, всегда по делу. Скворцов помнил, как удивился, узнав о том, сколько лет командующему. По всему: по тому, как вел себя, как рассуждал, что говорил, – он выглядел заметно старше. На глазах у всего полка комфлота тогда долго беседовал о чем-то с Сафоновым: очень уважительно и в то же время как с младшим (не только по должности) – словно с сыном...
Среди англичан, участвовавших в церемонии, Николай заметил и того худосочного штифта, Уорнера, что с таким вниманием следил за ним всегда, каждый приезд Скворцова в союзное авиакрыло. Вот и сейчас британец привычно обшаривал его жестким, долгим взглядом, словно опытный портной подносил мысленно свое лекало, вымеривал что-то на глаз. «Вот зануда! – уже как о чем-то обыденном и не вызывающем особенного удивления подумал капитан. – Что ему все надо-то от меня?»
– Ну что, куды потом, гвардейцы? – громким шепотом прервал его размышления тоже уже получивший награду Коваленко и улыбнулся плутовски-радостно: – В Капернаум?
«Капернаум» – так называли в Полярном Дом флота. «Капернаум» любили все. Об этой безусловной достопримечательности главной базы флота ему рассказывал все тот же Коваленко – еще в ту пору, когда Скворцов был отстранен от боевой работы, сидел на аэродроме безвылазно и только в небо смотрел, как говорили летчики, «без полетов и налетов». Первый знакомец и приятель Николая по полку говорил о Доме флота с восторгом, дополняя собственную речь жестами – изображал в яви почти все, о чем рассказывал.
– Покупаешь билет, и он, ну як пропуск в райские кущи. Тут тоби, друже, и зал для танцев, и бильярд, и бар, где без всяких там яких можно и выпить, и закусить. А музыка! Представляешь, там джаз играют! Своя джаз-банда в Полярном! Туц-туц-туц-ту-руруц, – Коваленко прижал к губам два сведенных кулака так, будто в руках у него труба или саксофон. Потом, бросив быстрый лукавый взгляд на Скворцова, добавил с едва заметной подковыркой: – Впрочем, тебе-то, Коля, разумею, иное подавай. Есть и иное. И библиотека, и концертный зал внушительный. Там спектакли всякие – театра нашего, флотского. Кино, опять же.
– Кино? Какое? – машинально поинтересовался Скворцов.
– Да разное! Что ж мне, хлопец мий ридный, всю афишу тебе пересказывать? – почти возмутился неугомонный Коваленко. Потом, правда, снизошел до вопрошающего, уточнил: – Знаешь, я там в последний приезд такое кино видел! Ты ж «Чапаева» смотрел, так ведь?!
– Смотрел, – кивнул Николай. И вспомнил, как ходили они на «Чапаева» с Таей, тогда в сороковом, в последнюю их встречу. Лицо ее – то просветленное, то печальное – в сумраке кинозальном такое же черно-белое, как те, на экране.
– Ну, тогда ты меня поймешь! – обрадовался Коваленко. Ведь сам он знал эту картину едва ли не наизусть, едва ли не все кадры, все слова героев – и главных, и не главных, и красных, и белых – всех. – Так вот... Помнишь финал-то этот тяжелехонький? Когда до слез комдива жалко, помнишь?
Скворцов ответил вроде дежурно, без жара: «Помню...», но не соврал. Он действительно помнил то, как тогда в темноте, когда чапаевцы «проспали» вражий налет, и в самом воздухе обозначилась страшная развязка, Тая схватила его за руку и, тихонько плача, не отпускала ее до конца, пока совсем не скрылся Чапай в холодной, мертвящей воде Урала.
– Да, Чапаева эти твари золотопогонные с пулеметами достали-таки... – согласился Коваленко и усмехнулся – хитренько, с хохляцким прищуром. Выждал паузу и продолжил: – А тут – всё так, да не так. Представляешь, не достали они его, не достали! Переплывает он на другой берег. А там уже наши подошли. И – что? Сам не догадаешься? Понятное дело, не догадаешься. Новую бурку Чапаю на плечи, коня. И – в бой. Да не на беляков. С ними-то мы и без Чапаева справились. А тут он вместе с конем и буркой – в наше время! В бой с фашистами! И давай их крошить! И направо, и налево. И в дугу! И в капусту!
Скворцов потом посмотрел этого нового «Чапаева» – именно там, в полярнинском Доме флота, посмотрел. Без восторга... Да нет, радостно, конечно, было, что выжил герой. Но как-то совсем уж, показалось ему, сказочно всё на экране. И война – игрушечная...
Вот «Капернаум» – другое дело. Там и правда хорошо сиделось. Вот туда-то они и двинулись после того, как смолкли бравурные марши союзного оркестрика. Без Сафонова – тот остался в английской миссии вместе с адмиралом и командующим ВВС флота.
– Макфорлан, похоже, комполка на рюмку чая пригласил... – сдержанно улыбнувшись, заметил Коваленко. – Тут уж не откажешься. Политика!
– Это правда, – согласился увязавшийся с ними корреспондент «Известий» – сумрачный офицер лет тридцати, давний знакомый Коваленко. Морщившийся время от времени то ли от боли, то ли от неприятных воспоминаний, был он какой-то субтильный, вялый – незаметный настолько, что Николай и фамилию-то его не запомнил: то ли Незлобин, то ли Зильбер.
Пока взбирались по колючему, льдистому снегу наверх, к Дому Красной Армии и Флота, лихо зарядила метель – тяжелая, медвежья, просто «не грусти, не стой!». Позамела немилосердно, насквозь все три линии Полярного, превратив здешние деревянные трапы и переходы к подъездам домов в почти неприступные снежные горки... База флота Николаю пришлась по душе сразу, еще в первый его приезд сюда. Больше, чем Мурманск, который показался чужим, нелепым в своей неустроенности, уличной пыли и барачной бездомности. А тут и во время войны царствовали флотский порядок и даже, пожалуй, уют.
Над Екатерининской гаванью тянулся красной нитью кирпичный дом с колоннами, который, как позже Скворцов узнал, полярнинцы называли циркульным. Дом и впрямь, словно циркулем был вычерчен – аккуратно так, тщательно. Справа от него, на сопке, изысканное, словно доставленное сюда, на край земли, откуда-то из южных стран, вовсе не похожее на казенное здание – штаб. За ним ДКАФ – Дом Красной Армии и Флота, тот самый «Капернаум», офицерский клуб, куда они шли. В гранитной чаше чуть поодаль – стандартные дощатые двухэтажки и стадион. Всамделишный, с футбольным полем и трибунами. Впрочем, трибунами тут служили сами сопки, в которых устроился игровой газон. Порой казалось, что здесь и войны-то нет. И никогда не было.
За массивными, как стена, неповоротливыми дверьми «Капернаума» с двойными стеклами и отполированными до блеска рукоятями тоже, как и недавно в английской миссии, звучала музыка. Но – другая... Пятерка музыкантов, своих же, флотских, тихонько выводила плавную мелодию медленного фокстрота – незнакомую, такую прозрачную, нежную...
– Вот ведь мастера – уже схватили! Со слуха, представляешь! – изумился Коваленко. – Мне ребята-подводники рассказывали: американцы начали тут свои фильмы крутить. Первый показали – сплошная музыка! Ну, что-то вроде наших «Веселых ребят». Как называется, не помню. А эти умельцы, видишь, уже играют.
Корреспондент-«известинец», как завсегдатай заведения, подтвердил, что так всё и есть: в здешней джаз-банде собрались отменные «слухачи», что услышат – всё сыграют.
– А фильм – «Серенада Солнечной долины»... Оттуда мелодия, – пояснил то ли Незлобин, то ли Зильбер. А затем начал рассказывать новым посетителям «Капернаума» о тех гостях флотского клуба, кого знал сам.
– Слева – катерники. Недавно с ними в рейд ходил. Хорошие ребята... – так сказал Незлобин-Зильбер и опять поморщился едва заметно – то ли от боли, то ли от какого-то неприятного воспоминания.
С гораздо большей охотой переключился он на следующего персонажа стола, за которым обосновались беззаботно пьющие катерники. По понятной причине: это была девушка, почти девочка, маленькая, нос – кнопкой, зато волосы распущенные – роскошные, и глаза – огромные, синие-синие.
– Это Любаша, библиотекарь. Совсем недавно приехала, после техникума. До нее матросик там всем распоряжался, – с явным удовольствием пояснил корреспондент.
– Чую, с некоторых пор посещаемость в здешнем книжном царстве вверх поползла... – усмехнулся Коваленко.
– Так и есть. Уж больно хороша девица.
– Да, гарна дивчина! – согласился летчик, вытянув губы в трубочку, будто присвистнуть решил от восхищения и полноты чувств.
– Чуть правее от нас, почти у самой сцены, – подводники, – продолжал докладывать «диспозицию» Незлобин-Зильбер. – Первый, гордый такой кап-три, серьезный, с орденом Ленина, – это Лунин, командир Щ-421, знаменитой «щуки». Рядом – веселый каплей – Федя Видяев. На той же лодке помощник командира. В последнем походе три транспорта немецких на дно упекли. Лунин представлен к «звездочке», а сейчас, говорят, ждет назначения на другую, крейсерскую лодку, кажется, К-21...
– Дальше – англичане... Никого там не знаю. Должно быть, все – с кораблей союзных, из тех, что конвои поддерживают.
Среди британцев, сидевших за столом, на который взглядом указал военкор, Скворцов вновь с неудовольствием отличил скучную физиономию того ледащего шпика, что будто следил за ним.
В этот момент незнакомый капитан-лейтенант, в наградах едва ли не до пояса, нетвердо ступая, отстранив товарища, тоже каплея, пытавшегося его остановить, подошел к оркестру. Скрестив руки в воздухе, как кости на «Веселом Роджере», громко, чтобы перекрыть музыку, он густым, чуть надтреснутым баритоном произнес:
– Стоп, машина!
Разухабистый джаз, что накручивал во все дудки оркестр «Капернаума», недружно смолк. За это время каплей успел вернуться к своему столику и налил себе водки. Затем повернулся к залу и твердо, будто и не пил вовсе, подал команду:
– Товарищи офицеры!
Помолчал несколько секунд, дождался, когда во всех углах стихнут разговоры, и торжественно-спокойно, почти не повышая голоса, возгласил:
– За нашего отца и учителя. За товарища Сталина!
То, что произошло мгновением позже, было похоже на море, вздыбленное нежданным штормом. Словно черно-зеленая волна – волна из людей в кителях и матросских форменках, гимнастерках и кожаных куртках – встала стеной. Встала почти бесшумно, в холодной, почти противоестественной тишине, нарушало которую, да и то лишь в самом начале общего движения, только тоненькое позвякивание медалей и орденов.
Капитан-лейтенант, удовлетворенно оглядев зал, выпил свою водку, как выстрелил – не чокаясь, резко, в один глоток. Следом за ним, будто по сигналу, выпили и остальные – серьезно, сосредоточенно. Каплей кивнул, словно отметил про себя: «Добро!», и тяжело опустился на свой стул. Сосед-офицер, тот, что не пускал его к оркестру, теперь говорил что-то товарищу на ухо, провел рукой по начинающей седеть голове.
Коваленко, выпив, садиться не стал. Покачав головой, сказал:
– Это надо перекурить... Пойду «отравлюсь».
Вместе с комэском на крыльцо отправился и Кухаренко, еще один участник их застолья и кавалер британского креста. Потянулся за летчиками и Незлобин-Зильбер: «и покурить, и глотнуть свежего воздуха». Скворцов остался за столом один. И почти сразу увидел приближающегося тощего англичанина, того самого, что проявлял к нему какой-то избыточный интерес. Подойдя, британец церемонно щелкнул каблуками, заговорил на своем родном языке:
– Уорнер, сотрудник английской миссии. Поздравляю вас с высокой наградой, господин капитан. Я хотел бы поговорить с вами. У вас найдется для меня несколько минут?
Скрипучий – будто не человек, а несмазанные дверные петли вдруг заговорили – голос британца показался Скворцову столь же неприятным, как и облик назойливого союзника, посматривающего по сторонам свысока даже не потому, что выше всех, а по причине полной уверенности в собственном превосходстве.
– Есть ли в этом такая уж острая необходимость? – холодно спросил Скворцов.
– Есть, – со значением, важно кивнул Уорнер.
– Что ж, извольте...
Англичанин сложился вдвое, как перочинный ножик, и присел на краешек отодвинутого стула, всем видом показывая, что он – гость недолгий.
– Не удивляйтесь, но мне необходимо задать вам несколько вопросов, – обратился он к Николаю, не уставая прощупывать того острым, внимательным взглядом.
Скворцов пожал плечами:
– Задавайте.
Щепетильность англичанина его несколько озадачила. «К чему такие долгие вступления? Хочешь говорить – говори. К чему манерничать впустую?» – подумал он. Но, когда услышал первый вопрос, понял, что хороводы британец разводил не напрасно.
– Вы прежде, давно, до войны, когда-нибудь бывали в Мурманске?
В голове Скворцова пронеслось: «К чему это?» Потому и ответил он не сразу, помедлив:
– Я родился здесь. И здесь когда-то жила моя мать. Но это было очень давно.
– Давно?
– Да. Кажется, еще до Советской власти.
– А как ее звали?
– Дарья. Дарья Кузьминична.
– Вот как... – оживившись, кивнул Уорнер. И тут спросил, с трудом выговаривая, нещадно коверкая обычную русскую фамилию: – Мисс Сасоноффа? Ведь так? Я не перепутал?
Николай даже не сразу разобрал, что англичанин назвал девичью фамилию его матери. А когда разобрал, не успел удивиться, сразу ответил:
– Да. А откуда вам это известно?
– Я бывал в Мурманске прежде, – сообщил Уорнер. – Именно тогда, как вы говорите, «до Советской власти». И, как мне кажется, знал вашу мать.
Николай тяжело сглотнул. Видя, что уже идут к столу, возвращаются товарищи русского капитана, англичанин поднялся во весь свой немалый рост и еще раз повторил:
– Да, я знал вашу мать.
А потом, после короткой паузы, добавил:
– И вашего отца. Вы очень на него похожи...
Лишь после этого, холодным жабьим взглядом оглядев подошедших, мрачно кивнул им, заученно, словно на службе, повернулся на месте и неспешно направился к своему столику.
Скворцов сидел, как контуженный, – не двигаясь, не отводя глаз, неотрывно смотрел вслед тощему британцу. Словно идол каменный: губы тесно сжаты, взгляд – в одну точку.
– Коля! – позвал его Коваленко, видя, что друг не в себе, дотронулся до плеча. Даже отчество скворцовское вспомнил: – Николай Алексеевич! Что с тобой? Что от тебя этот хлюст хотел?
– Ничего. Всё в порядке... – выйдя, наконец, из «штопора», в который его отправил Уорнер, успокоил товарищей Скворцов. И объяснил, усмехнувшись: – С наградой поздравил.
...Они уходили из «Капернаума» под вечер, но – не поздно, около десяти, нужно было успеть на последний катер, уходящий из Полярного в Ваенгу. В фойе, у огромного, в полстены, портрета главнокомандующего, наткнулись на того странного капитана-лейтенанта, что останавливал оркестр. Каплей стоял перед портретом на коленях и, глядя прямо перед собой, сосредоточенно повторял, будто молитву твердил, не замечая никого и ничего вокруг:
– Товарищ Сталин, я вам клянусь...
В чем клянется, капитан-лейтенант не объявлял. Твердил и твердил уже сказанное. Без продолжения. Так, наверное, монахи исполняют молитвенное правило – неуклонно, по уставу, бьют и бьют в одну точку.
Как заметил Николай, офицер, кажется, и пьян-то особо не был. Ну, может, самую малость. В глазах просветление и уверенность в своей правоте, в необходимости того, что исполняешь, и одновременно что-то по-детски покаянное, беззащитное перед мудростью и величием Верховного.
Сталин – на портрете такой моложавый, красивый, – казалось, следил за каплеем сурово и строго, но слушал внимательно.
– А это кто? – спросил Скворцов «известинца».
– Гусельников... – коротко ответил Незлобин-Зильбер и еще в дверях ДКАФа, хоть и неудобно было, тесно и тяжело, принялся шарить по карманам в поисках папирос. Уже на крыльце, закурив, досказал сухо: – Катерник. Места себе не находит.
Ни Скворцов, ни Коваленко, ни третий кавалер английского авиакреста Кухаренко ничего не спрашивали, молчали. И так было ясно, что человеку худо. А услышать – почему, никто не спешил.
– Говорят, письмо получил от родных... – продолжил корреспондент. – Семья – жена и дочка – погибли. В оккупации. Село немцы сожгли. И всех жителей. Живыми...
– Товарищ Сталин, я вам клянусь... – всё звучали им в спину молитвенно-отчаянные слова. Молча слушал их большой, в полстены, усатый человек в полувоенном френче.
* * *
Тот портрет Верховного в Доме флота... На котором вождь такой парадный и ненастоящий. Ко всему прочему, сделан так, что куда ни встанешь на всем немалом пространстве фойе офицерского клуба, казалось, он смотрит в твою сторону. Будто следит за тобой. Адмиралу он был неприятен. Может, оттого, что был совсем не похож на того человека, образ которого волею неведомого художника из политуправления флота принужден являть миру.
Адмирал вспомнил июль сорокового, когда он впервые увидел Сталина вблизи, на расстоянии вытянутой руки. Его, в ту пору командующего Амурской флотилией, неожиданно вызвали в Москву. На заседании, где присутствовали и нарком ВМФ, и все члены Политбюро, он доложил сначала о том, что происходит на Востоке, о флотилии. Разговор о Севере, о его новом назначении зашел много позже.
Сталин – маленький, сухой, с нездоровым, избитым оспинами серо-желтым лицом – говорил о значимости для страны Кольского края, а потом о той роли, которую будет играть и Мурманск, и регион, и Северный флот для всей страны. Говорил, стоя у карты, негромко, то и дело указывая потухшей трубкой на воссозданный на бумаге лик той земли, где адмиралу, как потом оказалось, предстояло жить и воевать несколько ближайших лет. Движения вождя были мягкими, чуть замедленными – словно на экране, когда механик недосмотрел, и чуть заело пленку. Он и ходил-то (в начищенных, как праздничный самовар, сапогах с высокими каблуками!) по кабинету неспешно, мягко ступая, неслышно. Говорил, опять-таки, негромко, но столь значимо и весомо, что сказанное не приходилось себя заставлять запоминать: слова сами словно бы впечатывались в память. Впрочем, адмирал и сам прекрасно знал то, о чем говорил главком. Мурманск – транспортный узел важнейший! Незамерзающий, судоходство – круглый год. И весь он – будто на острие двух стрел, пронизывающих оба полушария Земли: с одной стороны, с запада – Атлантика, с другой, через Севморпуть, – Тихий океан, Дальний Восток. А область какая! Нефелины – в Апатитах, никель – в Монче-тундре. И над всеми этими далекими и близкими путями-дорогами – Северный флот, возглавить который и предстояло адмиралу.
– Там сейчас нет порядка и дисциплины, комфлот только спорит с рыбниками, и дело стоит, – глядя в сторону, сурово отметил главком. – Между тем театр большой важности, очень сложный, открытый, по-настоящему океанский театр, не в пример Балтике и Черному морю.
К тому же очевидным было и то, что, случись война, именно отсюда удобно вести наступление в центр страны: до Москвы и Ленинграда, по сути, рукой подать.
Сталин смотрел остро, оценивающе, но был доброжелателен...
– Так что, товарищ адмирал берется за это дело? – внимательно вглядываясь в него, спросил главком. Что он мог сказать в ответ? Назначение уже, по сути, состоялось.
– А когда вы намерены выехать к месту службы? – уже в самом конце разговора спросил главком.
Он ответил, что хотел бы выехать через два дня.
– Почему через два? – с некоторым недовольством поинтересовался Сталин. – Ведь вы уже шесть суток в Москве.
Так всё и было. Но разве объяснишь главкому, что, ожидая вызова в Кремль, флотское начальство из гостиницы его не отпускало, по сути, взаперти держало, на коротком поводке. Он не то, что в театрах столичных за эти дни не был, он и в магазины-то не заходил...
– Выеду сегодня же, товарищ Сталин!
Тот кивнул удовлетворенно. И всё. Дальше – сдержанные пожелания успеха и счастливого плавания от Молотова и прочих участников разговора. Только когда он уже выходил из кабинета, Сталин негромко сказал:
– Выезжайте все же через два дня... – и улыбнулся в свои кавказские усы.
За два года, что он, адмирал, командовал здесь флотом, сделать удалось немало. Не стыдно. Ни перед главкомом, ни перед последним матросом. Ни перед кем. Флот, несмотря на предвоенные потери, воюет, воюет достойно. «И офицеры есть... – подумал адмирал убежденно. – Те же подводники – Лунин и Видяев. А начинали как тяжело. Англичане помогли – две их лодки здорово нас поддержали на первых порах, осенью сорок первого. А сейчас вот – свои герои. Видяев – совсем мальчишка, пацан. Катерники. Тот же Гусельников. Семью фашисты сожгли где-то в Белоруссии. Ожесточился... Летчики. Ну, там Сафонов, там всё в порядке».
Он вспомнил сегодняшний прием в британской миссии, награждение, лица летчиков. Сафонова, Коваленко и Кухаренко... И – спокойное, уверенное лицо этого капитана, сына расстрелянного перед войной Скворцова, странное сочетание в одном человеке тонкого и прочного – как крепкий, изящный и легкий булатный клинок, что гнется, да не ломается.
– Да, с такими можно побеждать... – сказал он вслух. – С такими можно выиграть войну.
«Да, он тогда, прощаясь, улыбнулся, – снова вернулся адмирал в кажущийся уже таким далеким сороковой. – Ободрить хотел. Улыбнулся почти незаметно, в усы...»
А на портрете в ДКАФе и усы-то не те. Пышные, кавалерийские какие-то, прямо как у Буденного. У Сталина – иные.
Сегодня, когда награждали летчиков, адмирал вспомнил и другую свою встречу с Верховным. Уже в январе сорок первого. В стратегической игре, затеянной Генштабом, он командовал флотом «синих». Успешно «эвакуировал» войска «синих» морем из Пиллау. А что делать, если на третий день условной войны с Германией «красные» блокировали Кенигсберг, а через неделю вышли к Берлину.
Главнокомандующий был доволен его работой на Севере. И, как показалось адмиралу, принял как должное результаты генеральских игр на картах. Очевидно, иного и не ждал.
Впрочем, когда подводили итоги, Верховный не благодушествовал, скорее, напротив.
– Не надо ждать, что так будет и в жизни... – произнес он медленно и почти без обычно присущего его речи кавказского акцента. И добавил чеканно, тщательно проговаривая каждое слово: – Нужно готовиться к бою. А то получится, как в русской поговорке: «Гладко было на бумаге, да забыли про овраги...» Как дальше – помните?
С этим вопросом обратился он к Тимошенко, начальнику Генерального штаба. Тот не ожидал, замешкался с ответом. Но Сталин ждать, пока тот придет в себя и вспомнит нужные слова, не стал:
– А по ним ходить, – с некоторым укором ко всем («Как так: я, грузин, знаю, а вы, русские, не знаете?») закончил главком.
Реальная война, в этом он был прав, получилась иная. Совсем не такая, как на бумаге... И не такая, какой виделась она в ту пору Верховному, всем им, участникам кремлевских стратегических «карточных» игр.
...Адмиралу вспомнились последние дни перед вторжением. Когда, как дымное облако, висело в воздухе – не только над флотом, над всей страной, над каждым – тревожное ожидание большой беды. Но как именно всё случится, да и случится ли вообще, никто еще не знал. На Север тогда, 18 июня, приехал командующий ЛенВО Попов.
Все несколько дней недолгого визита генерал был деловит и строг, но доброжелателен, разговорчив. Говорили они вроде бы о конкретных вещах: о складах, аэродромах, казармах, о том, что есть и что (и где!) нужно строить. Но как-то странно, словно намеренно избегали главной темы, того, о чем нельзя было не думать в эти июньские дни...
Буквально за день до приезда командующего округом в кабинет к адмиралу вбежал оперативный дежурный – без фуражки, запыхавшийся, обалдевший.
– Немецкие самолеты! – громко, почти в надрыв, выкрикнул взбудораженный офицер.
Промелькнула мысль: «Вот и началось...» Подумал о большом налете на базу флота, о сотнях самолетов. Но постарался не выказать своего волнения. Чтобы хоть как-то успокоить дежурного, попросил, как о чем-то обыденном, каждодневном:
– Уточните!
И, как это принято на флоте, назвал дежурного по имени и отчеству.
Это подействовало: тот сразу подобрался, взял себя в руки:
– Слушаюсь, товарищ командующий!
Оказалось, что самолет был только один. Но – на бреющем прошел он так низко над Полярным и бухтой, что дежурный, выглянув в окно, смог не только кресты на крыльях рассмотреть, но и самого летчика
| Далее