Александр Савченко. Ближней тропой к сердцу. Повесть ч.5

От этих слов на душе стало неспокойно и совестно – будто только я один был в ответе за все, что происходит в моем селе. Неожиданно вспомнилось, что в первый год, как я уехал отсюда, на обратной стороне конвертов со своими письмами в адрес дяди Степана всегда озорливо дописывал одну и ту же фразу: «Как по закону, привет почтальону!» Письмоносицей у нас тогда работала одинокая с войны женщина, тетя Шура, человек тихий и безвредный, но со своими странностями, за глаза ее почему-то звали «Шура веники ломала». Я писал крылатую фразу о привете, надеясь, что тетя Шура вдруг улыбнется, увидев мои неизменные слова, раскинутые по краям конверта. И ведь случилось! В первый же Новый год на африканской земле я получил из Смирновки письмо в конверте, на котором рукой Шуры было выведено: «Ждем ответа, как соловей лета!» Позже я узнал, что одинокая Шура весной наступившего года угорела в своей избенке, и ее схоронили в соседней деревне, где доживали век остальные родственники.
У двора Василия увидел сестру – она выпроваживала из ограды двух подсвинков.
– Уезжаю, Настя... Телеграмма пришла.
– Знаем уже. Василий сказывал. Сам-то в школу поковылял. Начальство у них должно из области приехать. А я вот на минутку заскочила и опять назад. Вечером освобожусь – прикандыбаем оба.
Повстречалась Стеша.
– Че-то не показываешься, дружок! Родню поперезабыл? – она взяла меня за руку чуть ниже локтя. – И опять летишь... Надолго ль теперь от нас?
– Ну, все в курсе моих забот! – восхитился я местной осведомленностью.
– Да ну тебя! Это вы, городские, попрятались друг от дружки. А у нас тут нет каменных стенок. Мы все на ладошке. Потому и секретов никаких не держим.
Слово за слово, вопрос – ответ. Так и простоял я со Стешей минут пятнадцать. Озорные мысли метались в ее глазах. Было видно: не давала покоя красивой женщине наша давняя сумбурная встреча в ее ограде... Скажи сейчас ей ласковое слово, пригласи куда-нибудь за околицу, – вмиг бы растопилась и безоглядно полетела туда, отбросив все на свете...
Когда начали прощаться, услышали из переулка надсадный женский вскрик – такое мне запомнилось с тех лет, когда в Смирновку приходили похоронки с фронта.
– Опять Деменчиха, – определила Стеша. – Ты, небось, слышал, что у нее стряслось.
– Знаю, знаю...
– Слышать мог, а знать – не уверена. Кто-то говорит, кто-то молчит... Люди – что мурашиная куча. Послушаешь: на разговоры все хороши, а вглубь копни... Мне вот Деменчиху до смерти жалко. Сына баба потеряла. А Маруська к чему ей? С какого боку – ни сноха, ни падчерица...
Снова меж домов вспыхнул, как пламя, и внезапно погас безумный женский вскрик. Там, за оградой, разворачивалось какое-то продолжение трагической деревенской истории.
– Сороковина сегодня – вон что, – вспомнила Стеша. – С ума сходит баба.
Какая-то женщина скорым шагом вышла из двора Деменцовых и, закрыв калитку, исчезла за углом кособокого сенника. Мы со Стешей распрощались. Я повернул к своему дому. Прежнего шума за спиной больше не было. Но чувство наступившего успокоения оказалось обманчивым и не продлилось долго. В моем любимом селе не прекращалась бескровная война между нашими и... тоже нашими. По-иному такое противостояние определить я не мог.
Ближе к вечеру подъехал Василий, минут через десять появилась Настасья. Сестра протянула мне сверток в газетной бумаге:
– На дорожку. А то мало ли где застрянешь. Голод не тетка...
– Зачем? Сейчас кругом столовые, закусочные, кафе... Ресторан на худой случай...
– Ниче, ниче! – осадила меня тетка Анна. – Дорого, да мило, дешево, да гнило. А рестораны – они точно на худой случай. Токо животом после них маяться...
Василий кашлянул, вроде как крякнул, подавая знак Насте, чтоб не напирали на меня со своими советами. Мол, не маленький. Настя намек мужа приняла к сведению, но тут же отмахнулась:
– Не подкашливай, не богатую любишь... А ты, братик, не смотри на него. С природы он плохой в житье. Все в нем мечты какие-то, фантазии разные. С них сыт не будешь...
Пришли сразу четверо: тетя Феша с мужем Игнатием и брательник Яша с сынишкой.
– Ну, слава Богу: переворошили сено, теперь высохнет, – как бы здороваясь и одновременно докладывая о проделанных делах, сказала тетя Феша.
Дядя Игнатий сел на чурбак около поленницы, вытащил из брючного кармана пачку «Астры». Был он человеком малоразговорчивым, почти бессловесным: нашел – молчит, потерял – молчит. Но с тетей Фешей жил в одно сердце. Яша тоже задымил, достав свои сигаретки, с фильтром. Яшин сын, вылитая мать Варвара, терся около отцовых штанов, тихонько канючил, что-то выпрашивая.
– Кому сказано: не кусочничай! – покосился Яша на отпрыска. – Сядешь за стол – там и поешь. Токо не жадничай!
– Чево ты так с ребенком? – посмотрела на племянника тетка Анна и протянула мальчику пирожок со щавелем. – Дите ить... И мамка, наверно, к бабушке понеслась? Как там Селивановна? Не лучше?
– Хворает мать. Кое-как душа на ниточке варится. Ненадежная она у нас на житье.
Варварина мать всю жизнь проработала на току, потом в зерносушилке. Трудилась на ветру да на сквозняках, себя не жалела. И вот в старости стала мучаться Селивановна с поясницей, потом с суставами. Зимой, говорят, совсем слегла... А по весне ей прямо в постель привезли из района дорогую награду – медаль с изображением Ильича.
– Вы б ее в Калашниково свозили, есть там одна бабка. Кому животы, кому спины правит... – подсказала тетка Анна.
– Какая ей теперь бабка? В больнице два месяца отлежала – не помогло. Придется по осени в город везти, а то ноги, как два карандаша торчат...
Посидели еще – кто где нашел себе место. Разговоры вели случайные и обрывками: о том да о сем. Будто никто никуда не уезжает и никто никого не собирается провожать... Прибежала в запыхах Варвара:
– Фу, я уж думала, что все разошлись...
– Поперву скажи, как мать-то? – отчитала ее тетка Анна.
– Не лучше, не хуже... Правда, маленько сама встает, а то без посторонней руки никак... Меня нонечь к вам вытолкала.
– Ну, тогда ничего! В мамке, Варь, живая руда еще играет. Поживет, дай Бог, Селивановна.
– Дал бы, дал бы, – с надеждой ответила Варвара.
На этот раз во дворе у дяди Степана собралось не больше пятнадцати человек. Но и в этом случае сложившийся порядок встреч и расставаний будет соблюден: родня посидит за столом, попотчуется тем, что сумела сготовить к этому часу хозяйка.
Хозяин пригласил всех пройти в дом.
В горнице оказалось тесно, но все, хоть и вприжимку, расселись. Василий налил женщинам домашнего винца, мужчинам – водки. До донышка выпил только один Яша.
– Стеша обидится, не позвали, – заметила Настасья.
– Пускай обижается... – хмыкнула тетка Анна. – Губа толще – брюхо тоньше. Все одинаково званы.
А у меня никак не укладывалось в голове, как она опять сумела наготовить еды на такую ораву, имея к тому же ограниченный запас времени.
– Ешьте, гостенечки дорогие! – сдабривала тетка Анна словами свое угощенье. – Я принесу еще...
– Как ее, родимую, в такую жару пьют? – показала на раскупоренную бутылку с водкой тетя Феша. И добавила: – Особливо партейные...
Яша бросил на нее торжествующий взгляд знатока:
– Как-как? Ртом и пьют, тетя Федосья! Все так пьют. И народ, и мы, которые в нашей партии. Ты же слыхала: народ и партия едины!
Василий глянул на Яшу с ухмылкой:
– Да только разны магазины...
После этого Василий заговорил о предстоящей зиме. Сообщил, что коль лето стоит жаркое и дождливое, то зима будет холодной и без снегу. Значит, померзнет земля и озимь, а дикой скотине будет одна погибель. Но большинство уже не слушало его мрачных прогнозов.
Дядя Степан медленными глотками отпивал квас, кивнул тете Феше:
– Чего там Деменчиха опять закатила ноне?
– И в самом деле, ничо не слыхивали? – удивилась тетя Феша.
– Я же не маршал Жуков, Федосья. Мне никто докладывать не обязан. Чево скажут – про то и знаю...
– Так вот: Маруська у Деменчихи перед обедом была!
– Да ну? – замерла на пороге тетка Анна. Мгновенно, словно стрелка у сломавшихся часов. – И какой леший повел ее к ней?
Дядя Степан даже привстал, поморщился:
– Да-а... Не накопила девка, видать, ума. Это ж на какой скандалище полезла... – и сел обратно на свою табуретку, полоснув воздух кистью здоровой руки.
Тетя Феша перехватила разочарованный взгляд двоюродного брата.
– Нет, Степа, не то там было, как ты мыслишь. Маруська из свово дому насовсем ушла. Не больно много она о себе думает. Матери дорогу очистила. Та-то, дурочка, Кольке весь блуд простила. А Маруське такой отец и на дух не нужон. Вот и пошла девка к Деменчихе сдаваться или уж – как понимай. Татьяну Туполеву упросила пойти с собой, одной с животом боязливо и несподручно...
Вот, оказывается, кто, Татьяна Туполева, племянница главного агронома, закрывала калитку во дворе Деменчихи, когда мы со Стешей стояли на улице. Татьяну я помнил смутно, жила она раньше на отшибе, муж ее охотничал и лесничил. Уже после моего отъезда перебрались Туполевы в деревню, ближе к народу, поселились недалеко от почты.
Значит, ревела сегодня Деменчиха не по случаю Ленькиной сороковины. М-да...
– И что у них? – засветилась в любопытстве Варвара. – Кто перед кем круги крутил?
– Да ты че, Варя! Как раз никто. Кончилось куда с добром, – тетя Феша, почувствовав к себе всеобщий интерес, перевела дыхание. – Значит, скажу все по порядку. Сначала к Деменчихе зашла Танька. Издалека, конечно, разговор повела, а потом не сдержалась и выложила Деменчихе все, как есть. Так, мол, и так: Маруська приняла бесповоротное решение рожать от Леньки младенца, а от родителей непутевых совсем надумала уйти. Да некуда. Один теперь путь у нее отступать – к свекрови своей. И ждать, когда дите появится... Ну, значит, как токо Танька объявила про Маруськино ре­шенье, Деменчиха побелела вся, будто цвет картофельный, и в крик: «Че же делать мне? Как теперь в глаза девке смотреть?» А Танька – та баба подкованная в разных делах, напирает. Примай, говорит, бабка, человека с сыновым дитем... Тут к сеням и сама Маруська подоспела, зуб на зуб не попадает, трясет всю – вдруг не поскупится Деменчиха на кулаки... А та сама кое-как выскреблась на крыльцо да под Маруськины ноги и повалилась. Чудо чудное просто... Воздуху заглотила баба и взвыла с причетами. Девка-то перепугалась поперву, не знает, как быть, да тут Танька опять к месту пришлась. Тянет Деменчиху к себе, а та, Бог ты мой, ухватилась за Маруськины ноги и обцеловывает их: «Ой, деточка моя! Прости меня, грешницу!» Долго еще они возились возле дома. В общем, осталась Маруська под крышей у своей свекрови... Вот так-то!
Едва тетя Феша произнесла последнее слово, над столом проплыл хрипловатый голос Василия:
– Ну, люди, и поворот-разворот... Вот это эпоха!
Многие другие о событиях на деменчихинском подворье высказались в том же духе. Да, дескать, неожиданность. А тетка Анна поспешила уважить мужа:
– Ишь, Степ, все как устроилось. Может, и взаправду Маруська легла в душу Деменчихе... Ну, и что ж, что без венца. В наши годы тоже всяко бывало: и такое, и бегом девки из дому уходили. Хужей, когда силком тебя отдают да без любови...
– Хороша ты языком ляскать! – упрекнул жену дядя Степан. – Раньше надо было в оба глядеть. А щас все умные... Люди друг дружке души поискалечили... Какого парня лишились!.. Эх, вы! Бабы называетесь!
Дядя Степан говорил ровно, уверенно, будто из кирпичиков обкладывал себя оборонительной стенкой.
– Хватит еще Маруська горького до слез. И Деменчихе несладко будет, – высказала предположение тетя Феша.
Дядя Степан вроде поддержал сестру, но в сказанных им словах сквозило осевшее недовольство:
– А как же ты думала? Што старики говаривали? Тайга – кого выручит, а кого и выучит... Разве не так, кума?
На этот раз гости долго не сидели. Чуть начало темнеть, стали прощаться. Василий пообещал подъехать к моему утреннему отъезду.
Наскоро убрали со стола. Все, что было не съедено, отнесли в погреб.
– Народ пошел сытый, – чуть ли не с обидой на гостей пожаловалась тетка Анна, – у всех всего есть-переесть. Хоть Матьку Пшеничникова зови. Тот уж как сядет – за семерых умнет!
– Это хорошо, мать, что народ сытый, – ответил дядя Степан. – Все своими домами живут, трудники. Друг дружке в рот не заглядывают... Сытый народ – он не бывает злым. А Матвей один такой на еду. Не в удачу человеку жизнь пошла. Што поделать?
Наконец, мы разошлись по кроватям. Но еще больше часа в темноте кружился разговор о том, что собирался я сделать за свой отпуск. Пообещал наверстать все в следующий приезд. Спрашивали старики и о моей предстоящей жизни: где, кем, трудно ли и так далее. А что я мог им сказать, если вся моя предыдущая жизнь была кочевой, непланируемой? Таков уж удел моей профессии. Я и сейчас не знал, когда снова смогу попасть в родные края. Только, дай Бог, чтоб не по худому случаю...
Договорились, что часов в пять встанем, и я пойду до большака один. Тетка Анна вспомнила: по утрам будто бы уходят от конторы в райцентр колхозные машины.
– А че? Езжай с одной из них, бывают и легковушки. Тебе не должны отказать.
– Не надо. Я своей дорожкой... К отцу с мамой зайду. Там около них в акации лопата. При случае заберите.
– Пущай на месте остается. Здесь все свои, деревенские. Мы ее положили, мы и возьмем. Другой никто не позарится... Ладно, спи, африкан! – сказал в темноте дядя Степан.
Я сомкнул веки. Но сна не было: возвращаясь к недавнему прошлому, перескакивал в неясное будущее... На этом, кажется, задремал. Однако сон получился крепким, сквозь него ко мне не смогли втиснуться никакие видения. Проснулся рывком, неожиданно, как и заснул. Никто меня не будил, просто внутри сработал безотказный механизм, который заводится на нужное время. Так бывает у всегда занятых и спешащих людей.
Вскоре послышалось знакомое тарахтенье, около дома остановилась машина – подъехал Василий.
– Проснулся гость?
Я показал голову через распахнутое окно, поздоровался, доложил, что сейчас встану и буду готов. Было слышно, как Василий излагал дяде Степану:
– Вечор Настя договорилась насчет машины. У Пантелеевых ночует леспромхозовский грузовик. Ребята подбросят прямо до автовокзала.
– Он, Вася, по-своему рассудил, – сказал дядя Степан. – Пешком до большака, через могилки. А там на попутке.
– Ну, смотрите, как лучше. Дело хозяйское.
Мой утренний сбор вышел скорым. Сели вместе с Василием за стол. Тетка Анна налила свежего молока (опять постаралась Настасья). Поставила тарелку с вареными яйцами, наложила поджаристых со сковородки оладышков.
– Может, в Москве жить будете? – заикнулся Василий.
– Не знаю. Все может быть. И за границей еще придется поработать, только не знаю где. Наши ребята и в Индии, и в Чили, и на Кубе. Где наводнения и засухи – там и моя работа. А квартира... Пока, знаешь, бездомные. Хорошо, что теща приютила любимую дочь и внуков...
– Ниче, маманя! – подмигнул Василий тетке Анне. – Собьемся с деньжатами, покатим с тобой в гости к родне городской. Какие наши годочки? А? Эпоха!
У меня в горло вкатился ком, застряло что-то неприятное вроде битого, но неочищенного яйца. Тревога смешалась с грустью расставания с близкими людьми. Вот так каждый раз! Дядя Степан ухватил мое внутреннее состояние, оно передалось ему и подожгло скопившиеся в этот момент чувства.
– Не естся ноне! – встал он решительно из-за стола. – Чево время терять...
Поднялись и мы с Василием. Вышли на улицу. Тетка Анна хлопотала среди нас, как наседка возле выскочивших из-под крыла цыплят.
– Себя береги! – перекрестила она мою грудь. – А Бог поможет!
Тетка обняла меня, расцеловала и уткнулась глазами в белый невышивной платочек. Торопливо прижал я к себе Василия, коснулся его шершавых щек. Стал прощаться с дядей Степаном. Глаза старика непривычно завлажнели. Надколотым изнутри голосом он дал наказ:
– Неси себя, африкан, в жизни твердо. Не будь у людей на потычках! – и еще раз обнял меня и прислонился к щеке, шарканув щетинистым подбородком.
Вот и все. Все, как и в прошлые разы.
Я сделал несколько десятков шагов по улице. Достиг переулка, уходящего к дороге, что пролегла вдоль крайних огородов. Вспомнил, как когда-то улетал в Африку...
...Последние минуты в Шереметьево. Щемящая тоска оплела душу. Я шел к самолету по стеклянной галерее, словно упакованный в прозрачную консервную банку. Брел один в толпе, не прислушиваясь к голосам людей и проникающему в это пространство гулу реактивных лайнеров.
Впереди меня шли двое в обнимку – он и она, говорили по-французски. Не знаю: летели они домой или просто, скитаясь по свету, покидали очередную землю. Но, раскачивая тощими задами с клепками на фирменных карманах, вышагивали они беспечно-торжественно, радуясь только друг другу. Весь мир был в них самих. Их не интересовало ничто и, как видно, ни о чем они не жалели... Почему же тогда так неуемно мучился я? И только сейчас ко мне явился ответ...
Как земное притяжение, властвовала надо мной привязанность к земле, которая дала мне жизнь, к людям, которые меня подняли на ноги и дали возможность делать работу по душе.
Светлым мигом остались позади четыре дня, проведенные у дяди Степана и тетки Анны. В несколько секунд перед глазами прошли лица моих близких и дальних родственников, знакомых односельчан, с которыми довелось встретиться в этот приезд. Их судьбы стали неразрывным продолжением нашей общей прожитой жизни.
Но одно обстоятельство по-особому залегло в мою душу. Это драматическая судьба Маруськи, которую я так и не увидел, и трагический конец Леньки Деменцова. Мне не пришлось с ними познакомиться. Но мое воображение рисовало черты их лиц, фигуры, жесты. Неожиданно во­шли они в мою жизнь, но стали неотделимыми, как ветвь у дерева, выросшая на его стволе. И эта ветвь не последняя, на ней уже зреет крохотная почка, которой суждено стать зеленым листом и будущим новым побегом...
Я не выдержал, оглянулся. Не мог поступить иначе... Все трое моих родных смотрели мне вслед. Василий, чуть закинув голову, оперся на алюминиевую трость. Тетка Анна прижала к груди белый платочек. Дядя Степан одну руку опус­тил вдоль туловища, другую поднял над головой, зажав кончиками пальцев мой подарок – трубку, вырезанную из черного дерева. По поверьям африканских племен, от такого дерева возрастает дух молодости и теряют силу окружающие жизненные яды...
«Сегодня же закурит», – подумал я. И, больше не оборачиваясь, завернул за угол дома, в котором когда-то жила моя одноклассница Сюська со своим чудаковатым отцом Елпидифором.