Самыми любимыми учебными предметами у меня были литература и история. Но и математику я тоже любила. По окончании средней школы в моем «аттестате зрелости» по всем разделам математики – алгебре, геометрии и тригонометрии – стояли твердые пятерки. Наш учитель Иосиф Борисович Рабинович настоятельно советовал мне поступать именно на физмат. Но «русачка» Клавдия Ивановна, погрозив мне пальцем, сказала: «Запомни, Людмила, только на филфак поступай! Смотри, не оплошай, чтобы потом локти не кусать». Я улыбнулась любимой учительнице, согласно кивнула. Ведь и сама мечтала об историко-филологическом факультете. И, без сомнения, поступила бы. Но документы подала в коммунально-строительный техникум, который первым попался мне на глаза по приезде в Томск. Почему? Да чтобы поскорее отучиться, получить любую (если уж не «литературную») профессию и начать самой зарабатывать деньги. Брат Евгений тоже тем летом стал студентом. Помощи нам ждать было не от кого. Наша мама осталась в Колпашево, работала учетчиком тарного цеха при комбинате бытового обслуживания и получала жалкие гроши, на которые с горем пополам перебивалась с двумя малолетними младшими дочками. Родились те от второго недолговечного маминого брака. Но это отдельная история. А нам с братом предстояло во время студенческого периода жизни рассчитывать только на себя. В институте пришлось бы учиться пять лет. В техникуме же – вдвое меньше, всего два с половиной года. Логика предельно простая... Шел тогда 1957 год. Последствия войны до сих пор ощущались. Жилось еще очень трудно. И дома – впроголодь, а что уж говорить о «чужбине»? Отца у нас, по существу, не было. Он бросил на произвол судьбы и нашу маму, и нас с братом в конце войны, которую прошел с боями с сорок первого по сорок пятый год. Был на фронте командиром минометного дивизиона – трех батарей тех самых знаменитых «катюш». Воевал гвардии капитан геройски, был трижды ранен, после госпиталей возвращался в свою часть. Удостоен многих боевых наград, достаточно сказать, что одних только медалей «За отвагу» у него было три! Но, как потом выяснилось, мой родитель «везде поспел», в том числе и на «фронте любовном». В мае сорок пятого, когда улеглось немного ликование, связанное с Великой Победой, когда трепетно ждали мы возвращения нашего дорогого воина домой, от него пришло маме страшное письмо: «Вера, прости меня, если сможешь. Во всем виновата война. Если бы не она, все было бы по-другому. А эти четыре года, когда вокруг бесконечный грохот орудий, адский дым и огонь, кровь и тысячи смертей на твоих глазах, горы трупов – не только вражеских, но и своих друзей-товарищей, и бесконечные бои. И перед каждым из них – мысли, от которых никуда не деться: «Что будет завтра? Не последний ли это бой?» Прости, Вера. Я любил тебя, но это было в другой жизни, до Войны. Я встретил девушку, без которой не мыслю своего существования. К тому же она носит сейчас моего ребенка. Месяцев через пять я стану в третий раз отцом. Нашим детям, Евгению и Люсе, я буду помогать всегда, не беспокойся на этот счет. Но нам с тобой надо срочно развестись. Моя Наташа нервничает по тому поводу, что нет у нее твердой уверенности в моих уверениях в любви к ней. А нервничать ей сейчас никак нельзя. Для ребенка вредно. Как видишь, на конверте обратным адресом значится город Москва. Наташа коренная москвичка. Мы уже находимся в Москве, пока в квартире ее родителей. Но после регистрации нашего с ней брака надеюсь добиться получения жилплощади на свое имя. Неужели я, прошедший всю войну, командир-орденоносец, не заслужил такой малости – хотя бы одной комнаты в московской коммуналке?! На этом свое письмо заканчиваю. Скоро нагряну в Тайгу. Хочу увидеть детей и тебя. Долгое время я так тосковал по своему дому, который когда-то построил мой дорогой отец. И по вам я тосковал тоже. Этого не забыть. Но так уж случилось. Извини. Михаил. 17 июня 1945 года». В феврале 1957-го, когда я еще училась в десятом классе и мне исполнилось 18 лет, алименты на меня от отца приходить перестали. После этого связь с ним оборвалась окончательно. Ни копейки не прислал он нам с братом за все время нашей учебы в Томске. Это было вторым его предательством по отношению к нам. Простить такого я не смогла, даже когда отца не стало (прожил он после войны еще 27 лет, похоронен в Москве). Наша мама в сорок восьмом году второй раз вышла замуж – за человека, которого знала еще в юности по совместной работе в комсомоле на одном заводе. Мама возглавляла ячейку своего цеха, инструментального, а Андрей – своего. Потом они как-то потеряли друг друга из вида. Он был старше нашей мамы на шесть лет, раньше тоже имел другую семью, успел до тридцать седьмого, рокового для всей страны года, стать отцом двух сыновей. А в 1938-м «загремел» наш активист-комсомолец и передовик производства прямиком на Колыму, как тогда говорили, «по линии НКВД», а точнее – как «враг народа». В то время, наверное, чуть не четверть населения страны под такое определение попала. Пятнадцать лет заключения в колымских лагерях (десять из них без права переписки) получил бедолага ни за что ни про что. Жена его очень скоро вышла замуж: молодая была, красивая. Но Андрей об этом не знал. Надеялся, что жена ждет его не дождется. Ну и точно, не дождалась. Через десять лет отсидки разрешили, наконец, «врагу народа» писать родным письма. Первое он написал жене Татьяне. Второе, после выяснения отношений с ней, – нашей маме. Потом полгода длилась переписка двух этих несчастных, с поломанными судьбами людей. Как-то договорились, решили соединиться, создать семью. Пришел маме от Андрея Прома (фамилия у него была такая, латышская) вызов с разрешением на въезд в Колымский край. А еще – денежный перевод на сумму, какой маме, по ее словам, никогда в жизни не доводилось держать в руках. И поехали мы на край земли... Вскоре после регистрации брака с мамой Андрей Венедиктович привел нас в большой, красивый, только что построенный дом, в котором ему дали просторную трехкомнатную квартирищу. Мы с братом Женей бегали по ней, радостно смеялись и поверить не могли, что нам теперь здесь жить! Пром был к тому времени расконвоирован. То есть за хорошее поведение, высокие показатели в труде получил наш «зэк» положительную характеристику и большое послабление в отбывании наказания. Этот «расконвой» позволял ему определиться по своему усмотрению с жильем, а также вызвать родных «с материка». И даже – обзавестись новой семьей, что он и сделал. Но при этом выезд с Колымы был для него пока невозможен. Работал Пром последние три года бригадиром золотодобытчиков на странной громадине – драге. «Откуда такое название?» – думала я. Потом догадалась: «А, понятно: «драга» – от слова «драгоценность»! От золота, которое намывала эта драга, без конца перелопачивая дно реки Берелех». Еще меня очень удивляло, что машина эта ползала почти всегда по одному и тому же небольшому участку реки, а золото никак не кончалось. Сколько же его там? За день добыча драгметалла составляла, как говорил Пром, всего четыреста-семьсот граммов. Такая малость? На Колыме мы прожили четыре года, учились с Женей в приисковой школе, в маленьких классах по восемь-десять учеников. Но зато – как дружны были ребята меж собой! С каким удовольствием выступали мы на сцене поселкового клуба, пели, азартно отплясывали под аккомпанемент еще одного расконвоированного, замечательного баяниста дяди Вани. И фамилия у него была не менее замечательная – Чайка. Именно на Колыме посмотрели мы раз по пять все серии лучшего в мире, как казалось нам тогда, кинофильма «Тарзан»! Короткое, но такое теплое, даже знойное порой колымское лето дарило много радости и острых ощущений. Дружной ватагой мы без устали лазали по окружающим сопкам, собирали разноцветные камни. Иногда даже находили сверкающие на солнце, изысканной красоты, шестигранные пирамидки горного хрусталя. Я держала это чудо на ладони, не могла налюбоваться и думала: «Если это сотворено не человеком, то кем?» И сама себе отвечала: «Только Богом! Но говорят, что его нет. Тогда – кем?!» А еще на Колыме мы очень скоро забыли, что такое голод. Здесь перепробовали столько всяких деликатесов – таким незнакомым словом назвала мама продукты, о каких мы раньше и понятия не имели. Это были консервированные анчоусы, морские гребешки, крабовое мясо, красная и черная икра, сочащиеся жиром балыки... На такие продукты, а также на различные сушеные фрукты, овощи и очень вкусное, заграничное почему-то сливочное масло, сухие сливки и молоко, мясные консервы, крупы, сахар и прочее нашей семье выдавали раз в месяц, но в приличном количестве, талоны «спецобеспечения». Мама спросила Прома, что это значит. Он ответил с довольным видом: – Это значит, что не зря мы тут каждый год пудами намываем золото. Отправляет его правительство за рубеж, в основном – в Америку, а оттуда получает Советский Союз дорогое оборудование, станки – по заказу, разные вещи, одежду, автомобили, много чего. Ну, вот и продукты, как видите. Консервы. Видели вы когда-нибудь такие баночки? – Андрей Венедиктович погладил блестящую баночку овальной формы с яркой глянцевой наклейкой. – Так, что тут у нас? Шпроты. Не только очень вкусно, но и красиво. Согласны? Вместо того, чтобы ответить на этот вопрос, мама с улыбкой произнесла: – Ну, вот. А мы там, дома, переживали за вас, что голодаете на Колы... – и вдруг смолкла, оборвав себя на полуслове. Увидела, наверно, как и мы с Женей, что как-то дернулся Пром при ее последних словах, сжал до скрипа зубы, болезненно скривив рот. И сказал, сдерживая ярость: – Никогда, ты слышишь?! Никогда не болтай о том, чего не знаешь! У нас тут девятьсот человек на тысячу передохли от голода... Это после войны, после заключения договора с Америкой о продаже, поставке им золота, добытого кровью и жизнями советских людей, стали мы получать эти подачки! Пока выгодно это американцам... Ты думаешь, – наседал Пром на маму, – что все колымчане вот так питаются? Шалишь! Только единицы – те, кто в шахтах, штреках загибаются. Или, как мы, на драгах этих гребаных – мерзнем, морды, руки обмораживаем, чахнем, подыхаем раньше времени... Мама коснулась руки мужа, умоляюще глядя на него, сказала: – Прости, Андрюша, я ведь пошутить хотела, не подумав ляпнула! Но Пром отдернул руку, повернулся и быстрыми шагами бросился к двери. – О, Господи! – только и произнесла потерянно мама. Я, даже когда легла в кровать, долго не могла заснуть, снова и снова перебирала слова, фразы – злые, жестокие, брошенные отчимом в лицо нашей маме. «Зря мы к нему приехали, – думала я. – Чужой он. Не нужны мы ему. Мама не нужна. А уж мы с Женей тем более. У мамы, между прочим, стал большим животик. Значит, скоро родится ребеночек? А он будет нужен Прому? Вот мама еще не знает, как он зыркнул на меня злыми глазами, когда я, забежав в дом, два рубля у него попросила нам с Женей на кино, на Тарзана. Он скривился, полез в карман, швырнул мне под ноги мятую трехрублевку и прошипел: – Замотали вы уже со своим Тарзаном! Сколько можно смотреть эту белиберду?! А ты спросила, есть ли у папы деньги? Они что, мне с неба сыпятся? Я с трудом сдержала слезы, выкрикнула, с ненавистью глядя в его глаза: – Никакой ты нам не папа, а просто бродяга-проходимец! И выбежала из дома, не подняв его трешки. Он распахнул дверь, крикнул мне вслед: – Что не взяла-то? Деньги, говорю, возьми! «Да пошел ты к черту! – думала я. – Чтоб ты подавился ими! «Деньги»... Какие это деньги, три рубля?! Три коробки спичек? Постеснялся бы, золотодобытчик! Никогда больше в жизни не попрошу и не возьму у него ни копейки! Только маме бы не проговориться... Нет, ничего не расскажу ни ей, ни брату. Скажу Жене, что мелких у «папочки» не было, одни сотенные. А на Тарзана потом еще не раз сходим». Крутят и крутят здесь на нашу радость одни и те же фильмы про Тарзана, Джейн и обезьянку Читу. Новые киноленты редко завозят на Колыму, особенно зимой. Ну и пусть, ну и хорошо... А про Прома... «Про Прома, – подумала со злорадством, – я в своих книгах напишу, когда вырасту. Надо только все запомнить, ничего не забыть. Может быть, его когда-нибудь не будет с нами? Хорошо бы. Противный такой. Как только мама терпит его? Не было, и ничего, как-то жили... Интересно, пожалуется он маме на меня или нет? Не хотелось бы этого». Нет, сдержался, промолчал отчим в тот раз о моем сумасбродном поступке. Очень жалела я, когда Прому разрешили выезд «на материк». Еще около двух лет полагалось жить ему на Колыме «на поселении», но начальство похлопотало о досрочном его освобождении. Мне было жаль расставаться с полюбившейся школой, с хорошими друзьями, с клубом, дядей Ваней Чайкой и его баяном. Со снабжением колымским – тоже. Что нас ждет дома? Опять голодовка? Вспоминать страшно. И самое главное, я не представляла, как можно будет жить без сопок. Столько радости, столько ярких впечатлений дарили они нам за короткое, но такое прекрасное северное лето. Нет, без походов в сопки жизнь будет просто невыносимой! От таких мыслей хотелось плакать. Мы подзадержались с отъездом. Могли сделать это и раньше. Пром заметно нервничал, ему, конечно, не терпелось поскорей покинуть этот опостылевший «рай». А задержались мы из-за мамы. Сначала ждали, когда она родит второго колымского ребенка, потом ждали, чтобы вторая наша сестренка хоть немного подросла. Только когда Алечке пошел второй месяц, мы отправились в долгий путь на «материк». До родимой Тайги добрались лишь через полмесяца. Это потому, что целую неделю в числе тысячи будущих пассажиров огромного парохода «Азия» провели на морском «пляже» Магадана. Разместили всех в старых тюремных, опустевших теперь, бараках. Обновили их, конечно, побелили, покрасили, чистые матрасы на нары положили, одеяла, подушки и простыни кинули. Остановку такую под названием «карантин» для всех отъезжающих с Колымы для того устроили, чтобы произвести проверку документов и содержимого багажа: чемоданов, сумок и узлов. Чтобы ничего противозаконного не провезли пассажиры. – Какого противозаконного? – спросила мама Прома. – Одно оно тут у нас, – ответил он со своей обычной ядовитой усмешкой. – Золотом называется. А проверку эту зэки-урки шмоном зовут. Почему-то моя малая родина, по которой в первое время на Колыме я очень скучала, не доставила мне большой радости. Во-первых, потому, что записали нас с Женей в Тайге не в нашу любимую 34-ю школу, в которую мы надеялись вернуться, а в чужую, под номером 2. Маме объяснили, что 34-я переполнена, а во второй недобор учащихся... И еще домишко наш, в котором жили во время нашего отсутствия квартиранты, пожилые родители с взрослой дочерью, сильно разочаровал меня. Состоял домик из одной комнатки, кухни и закутка за печкой, где раньше стояла кровать Жени. Нас тогда было трое, и все вроде было нормально. Но теперь-то наша семья увеличилась еще на трех человек. И ни в какое сравнение не шел наш убогий домишко с оставленной вместе с мебелью «за просто так» шикарной колымской квартирой. Мне было больно видеть, как в те хоромы, не дождавшись нашего отъезда, стали заносить свои вещи новые жильцы... Пром зашел в наш домик в Тайге, пригнув голову в дверном проеме, огляделся и присвистнул разочарованно. Мама поняла его без слов: жить здесь не получится. Так прошло три дня. Спали вповалку на полу мама, Женя и я. «Андрюшу» мама устроила на односпальную бывшую нашу с ней кровать, малышек Лорочку и Алю – на бывшую Женину, «валетом», по разным концам у металлических спинок. – Нет, – возмутился Пром, – это не жизнь, а вторая тюряга. Поеду-ка я в Семипалатинск (там жила с семьей его двоюродная сестра Клавдия), поспрашиваю про работу. Могу на стройку пойти, да и кузнечное дело не забыл, поди. Слесарить могу, да много чего могу. Может быть, и с квартирой что-то получится. Все же Семипалатинск большой город, не такой, как эта Тайга – дыра непроходимая. Немного денег на первое время тебе дам, – сказал маме, – остальные с собой возьму. Может, на небольшой дом хватит. Не на такой, конечно, как у тебя, получше. Потом заберу и вас. Я просто задохнулась от ненависти к отчиму. «Да и какой он мне отчим? Слово какое-то дурацкое. Просто мужик чужой, арестант несчастный!» После отъезда прислал нам «кормилец» два или три раза по триста рублей. Писал, что пока «в поиске». На работу временно устроился – путевым рабочим на железную дорогу. А вот с покупкой дома ничего не получается. Потом написал, что все деньги, какие от «колымских» остались, десять тысяч рублей, сестра Клава попросила одолжить ей на год с рассрочкой. Сказала, что даже больше потом отдаст, с процентами. Мама с сомнением покачала головой. Бабушка, Марья Архиповна, мачеха нашего с братом отца, с годами заметно подобрела. Стала изредка навещать нас. Приносила то с десяток яиц от своих курочек, то большой пирог – с капустой или каким-нибудь вареньем. Усаживала рядом с собой Женю, если он был дома, обнимала его одной рукой, другой гладила по голове. Говорила, вздыхая: «Вот каким уже большим стал милый мой внучек. Красавец, весь в отца Мишу и в деда Степана. Учись, детка, старайся. Они оба умные были, грамотные. Ну, и тебя, мать говорит, хвалят учителя. Молодцом!» Женя стеснялся бабкиных ласк и слов, бросал на меня короткие взгляды и корчил смешные рожицы. Баба Марья этого не замечала, а я-то напротив сидела, все видела. Глядя на брата, едва сдерживала смех. – Ой, ладно! – Женя придумывал какое-нибудь неотложное дело и выскальзывал из-под бабушкиной руки. Потом говорил мне, недовольно сдвигая брови: – Что за привычка у старушки – обнимать, целовать? Того и гляди, на коленочки к себе усадит и засунет мне соску в рот. Что я ей, действительно деточка, что ли? Мы смеялись с братом. Жене шел шестнадцатый год. А я, оставшись одна, часто думала о том, почему Маслиха (так называли Марью Архиповну все соседи) Женю любит, а меня – нисколечко? Мне не очень-то это и надо. Но – почему?! – Вера, – говорила баба Марья маме, – что-то совсем перестали мы родниться. А я по-прежнему тебя невесткой считаю, а не ту московскую кралю Мишкину. Простить не могу, что продал Михаил, не посоветовавшись с нами, половину Степанова дома. Степа очень гордился этим домом, говорил, что для сынов построил. Леню жалко, такого парня ладного убили. Может, он бы держался за отцов дом? А этому, видишь, Москва понадобилась. Тайга нехороша стала... И тот дом, который вы с Мишей покупали, на Озерной, шибко мне жалко. Щас бы так пригодился. Зря ты его продала, поменяла на эту халабуду. – Вы же знаете, почему, – говорила мама. – Дом на Озерной с виду был хорош, а внутри осиновые бревна истлели, в труху превратились. Иван Спиридонов по моей просьбе смотрел дом. Постучал поленом по нижнему бревну, а оно пустое, бухает, как барабан. Ткнул большой отверткой в стену снаружи, она по рукоятку провалилась в пустоту. Сказал Иван: «Ох, соседушка, продавай эту рухлядь, пока не поздно. Был бы у тебя мужик, хозяин рукастый, может, и подладил бы как-то домишко. А тебе уходить из него с ребятами надо, не то обвалятся балки, стропила, и хана всем, задавить вас может, не приведи бог!» В другой раз пришла баба Маслиха, опять разговор о жилье завела. Но сначала про Прома спросила: – Часто пишет тебе Андрей твой? Совсем редко? Этого я и опасалась. Как бы он вас не бросил. С Мишей не повезло. С этим повезет ли? Деньги еще, говорит, в рассрочку отдал сестре... Ты веришь ему, Вера? Я – не шибко. Мудрует он чего-то. Обещал через месяц-два уладить дела, а уж четвертый месяц ни мычит ни телится. Щас вот Капитолина, которая в вашей бывшей половине живет, собирается продавать ее. Я поспрошала, она сказала, что уже почти договорилась с приезжими какими-то молодоженами, за семь тысяч вроде. А твой Андрей этот дурной десять тыщ, говоришь, просрал, прости, Господи, меня, грешницу. За такие деньги можно было взять назад нашу половинку. И еще бы тысячи три осталось. Две комнаты все ж, кухня, прихожая. Веранда, кладовка, двор крытый, огородик ухоженный. И мы с Никитичем за стенкой. Может, сгодились бы когда на что-то, по надобности домашней. Мама срочно отправила Прому письмо, в котором написала, что есть хорошая возможность решить в Тайге вопрос с жильем. «Эти супруги Устиновы, – писала мама, – которые с дочерью три года прожили в нашем домике, пока мы находились на Колыме, хотят выкупить его у меня за четыре с половиной тысячи. Это неплохие деньги. Достаточно добавить всего две с половиной, и прекрасная половина Никитинского дома будет нашей». Мы с Женей очень обрадовались возможности поселиться в дедушкином доме. Ведь с раннего детства обожали этот дом и огород, на краю которого все еще стояла небольшая дедушкина конюшня. Лучшего места для отдыха и игр и придумать было нельзя. И эта огромная, уходящая верхушкой в небо ель, под которой иногда летом вырастали съедобные грибы настоящего леса: грузди, волнушки, белянки. Правда, для этого их нужно было изредка «высевать». Дедушка Маслов для этого все обрезки от принесенных из леса грибов разбрасывал по траве вокруг елки. На следующий год только не прозевать, говорила бабушка, чтобы чужаки не заметили, не опередили, а грибы уродятся обязательно. Иногда баба Мария набирала их по целой корзине. Можно и в лес не ходить. Но дедушка Иван был страстным грибником, лес любил всей душой. А грибы под елью разве что для веселья выращивал да для бабы Мани. Что-то подзатянул тогда наш Пром с ответным письмом. Бабушка Мария недобро поджимала губы и с презрительной усмешкой говорила маме: – Ну, понятное дело, деньги твой добытчик на дом собирает. Свои-то колымские профукал, небось. Да и какая там сестра у него, неизвестно. Может, все про деньги наврал, чтобы с тобой не делиться. Может, и вправду дал ей в долг. А вот получит ли когда денежки назад, неведомо. Хоть бы весточку прислал! Мама надеялась на лучшее. Решила, что ненавистный Андрею наш домишко следует продать в любом случае. Даже если с половиной любимого дома ничего не получится, другое жилье подыскивать все равно придется. Опасения насчет половины лиственничного дома зародились у бабы Марии неспроста. Она сказала маме, что зачастили к соседке за стенкой какие-то люди, по виду муж и жена. Однажды бабушка Маслиха заметила, как эта парочка вместе с Капитолиной обходили дом по кругу, внимательно рассматривая стены, окна, поглядывали, задрав головы, на крышу. – Неспроста это, – с тревогой в голосе сказала нашей маме бабушка. – Чего доброго, продаст Капа половину вашу этим осмотрщикам. – И еще добавила: – Ты, если что, Вера, не тушуйся. Не пропадешь и без этого сибулонца. Небольшая от него корысть. Вот если продашь свой курятник, собирай детвору и барахлишко и поезжайте вы к Валентине, в Колпашево. Дочка моя не нахвалится тамошним житьем. И работа, говорит, там есть приезжим людям, и жилье вроде подешевле, чем в Тайге. Край нарымский глуховатый, дороги туда железной, как у нас, нету. Но зато стоит Колпашево на богатой реке Оби. Дичи там всякой, пишет Валентинка, не меряно, не считано. Охотники на базаре дешево продают, чего мы и не видали: зайчатину, уток диких ощипанных, медвежатину, мясо лося. А про рыбу и говорить нечего. Этого добра столько рыбаки налавливают, что за бесценок отдать готовы, лишь бы сплавить, чтобы не залеживалась, в летнее время особенно. А грибов, говорит Валя, хоть завались, возами вывозят грибники. И ягоды по лесам и болотам – россыпи необъятные. И брусники, черники, и клюквы, и морошки какой-то, о которой я знать не знаю, там полным-полно. Я как раздумаюсь про этот благословенный край, самой туда хочется податься. Но куда нам с Иваном такое переселение, в наши-то годы. А ты еще молодая, тебе еще жизнь свою перестроить можно хоть так, хоть этак. Если твой этот Гром или, как его, Пром, не вернется с этого Семипалатинска, так, может, в Колпашеве какой охотник-рыбак подвернется, и будешь за ним, как у Христа за пазухой жить, медвежатину с осетриной трескать... Мама слушает все это и смеется. А меня произнесенное бабушкой Марией слово «морошка» за живое зацепило. Сладко заныло от него в груди. Это же колымская необыкновенная ягода, крупная, оранжевого цвета, полупрозрачная, строением своим на малину смахивает, из таких же крупинчатых долек состоит, только они раза в два крупнее малиновых. Растет на Колыме морошка между сопок и на малых участках, и большими плантациями в низинах, пропитанных водой. Ковром стелется по мхам, ягоды блестят янтарными бусинами. На вкус приятная, не очень сладкая. Но это такое спасение в летнюю жару, когда хочется пить! Набрал горсть морошки, закинул в рот – и жажды как не бывало. Будто стакан холодной газировки выпил. Но морошка-то, говорили колымчане, во сто раз полезнее какой-то газировки... Ах, Колыма, Колыма! Неужели мы никогда не сможем побывать там еще хотя бы один разочек? А может, это Колпашево похоже на Колыму, если там морошка растет?
– Ну, вы мне, Мария Архиповна, как про рай какой-то наговорили, – сказала мама бабушке. – Вот и думаю теперь: не махнуть ли с моим табором, и правда, в нарымские края? И есть где остановиться, пока с жильем решим дело. Валя, поди, приютит нас на короткое время. Она мне сама об этом в письме писала. Только надо с Андреем посоветоваться, он глава семьи как-никак. Мама, наверно, не обратила внимания на то, как недобро усмехнулась бабушка Маслиха при упоминании Прома, как недоверчиво покачала головой. Зато я все заметила, все поняла: не верила баба Мария в хорошее, связанное с Промом. А я не верила с первых дней знакомства с ним. Только молчала, чтобы, не дай Бог, маму не огорчить. С отчимом повторилась у нас та же история, что и с отцом Михаилом в сорок пятом году. Прислал Пром маме письмо, в котором написал: «Вера, сильно я виноват перед тобой, извини и прости, если сможешь. Так получилось, какой с меня спрос? Я простой мужик. Хочу пожить по-человечески после проклятой Колымы. Согласись, что нормальной жизни и семьи с тобой, вернее – с твоими детьми, у меня не получилось и не получится. Женька еще ничего, нормальный пацан. Какой-то весь в себе, я его часто просто не замечал, живет рядом, и ладно, никакого напряжения от него. А вот о Люсе твоей этого не скажешь. У нее же глаза, как у дикой кошки, особенно, когда злится. Ты не замечала? Когда-то я нечайно, не подумав, немного обидел ее. Видела бы ты, как она смотрела на меня и чего наговорила, наорала вернее твоя тихоня. Тогда я понял, что она ненавидит меня, хуже некуда. И никогда не стану я ей отцом. Да и Женьке тоже, хоть он молчит и ничем не проявил пока никакой ненависти ко мне. Но кто его знает, как дальше будет. А мои эти две малышки... Зря ты, Вера, с ними поспешила. Понимаешь, я ничего к ним не чувствую, как будто и они мне чужие, как эти, твои. Я тут с женщиной одинокой сблизился, с сестрой хозяйки, у которой комнату снимаю. Вообще-то думал, что вернусь к тебе, совесть мучила. Но тут Катя моя сказала, что у нас ребенок будет. Я с ней останусь, Вера, прости. И не тяни время, подавай на меня на алименты на девчонок. Высылать тебе деньги добровольно не могу и не хочу. Какой жене это понравится? А так все будет по закону, по совести. Да, а еще нам с тобой надо срочно развестись. Мы с Катериной зарегистрироваться решили». После этого письма мама развила бурную деятельность, за один день переписала наш домик на Почтовой улице на квартирантов Устиновых. А они почему-то (скорее всего, по договоренности с ней) добавили к сумме в четыре с половиной тысячи еще и козий полушубочек для меня. Симпатичный такой, мехом наружу. Я недавно видела, как дочка наших постояльцев Надежда пыталась надеть его, одну руку в рукав засунула, а другую не смогла. И расстроенно отбросила желтоватую, почти беленькую эту пушистую шубейку на кровать: – Нет, все, мала она мне. Продавать ее, мама, придется. Вообще не налазит. В чем ходить теперь буду? Про себя я подумала тогда с тоской: «Вот бы мне такую шубейку. Но откуда маме взять деньги? Нам ведь еще дом покупать придется в этом Колпашеве». Однако случилось! Три зимы отходила я потом в этой прекрасной, хоть и потертой по краю рукавов и у пуговиц шубке. Мне даже некоторые колпашевские подружки завидовали, говорили: – Ну, ты ваще, Никитина, богачка. В такой шубе как какая-нибудь москвичка смотришься! – А у меня папа москвич, – зачем-то ляпнула я. Девчонки приняли мои слова за шутку, рассмеялись. В этой любимой шубейке я проходила в школу в седьмом, восьмом и девятом классах. А в десятом стала она мне маловата, как когда-то первой ее хозяйке, Наде. Да и протерлась еще за три года изрядно. Мама показала шубку местной портнихе, тете Поле. Та посоветовала переделать ее для нашей средней сестренки Лариски. Сказала, что аккуратненько срежет проплешины на рукавах и животе, и будет выглядеть вещица, как новенькая. И послужит Лорочке еще не один год. «Ну и хорошо», – подумала я. Так вот, перебрались мы, значит, в прославленное тетей Валей Масловой Колпашево. Мама быстро нашла по нашим деньгам домик. Был он старым и маленьким, таким же, как бывший в Тайге. Но с продуктами на новом месте было действительно намного легче. Очень сильно выручала нас Женина рыбалка. Пристрастился мой брат к ней не на шутку. За два-три часа мог выудить на Оби ведро разной рыбы: ельцов, красноперок, лещей, язей, щук, налимов. Чистить добычу брата приходилось чаще всего мне. И жарить, и вялить, и солить – тоже мне. Но делала я эту работу с удовольствием, потому что за обеды рыбные хвалила мама и брата, и меня. «Что бы я делала без вас, милые вы мои!» – говорила она с ласковой улыбкой.