Автор: Ирина Прищепова
Места у истока Ангары – моя родина, и для меня нет на земле уголка краше. Здесь плещется Байкал, здесь рождается Ангара, отсюда, преодолев подводную скалу, называемую Шаман-камнем, устремляется она в северные земли.
Думаю, многим известна легенда о том, как Байкал бросил огромный камень, пытаясь удержать дочь Ангару, убегающую к своему жениху Енисею. Помню, что в детстве я эту легенду не совсем понимала и принимала. Глядя на исток, я не могла представить Ангару в образе беглянки, напротив, она казалась мне очень медленной, нерасторопной, даже застывшей рекой. Гораздо легче было вообразить, что отец Байкал провожает дочь в дальние края, а она из любви к нему медлит, не хочет уходить.
Позже мне стало известно, что Ангара не всегда была такой. До строительства Иркутской ГЭС это была совсем другая река, очень быстрая, проворная. Шаман-камень, якобы брошенный Байкалом ей вслед, не торчал, как сейчас, небольшой сиротливой макушкой, а представал взорам настоящей скалой, разрезающей бурлящие воды. На нем спокойно могли разместиться более десятка человек.
Люди, которым посчастливилось знать прежнюю реку, говорят о ней: «Ангара летела!» Наверняка именно этот образ и нашел отражение в древней легенде, и мне она сразу стала понятней: дочь от Байкала даже не убегала, а улетала...
Года два назад мне захотелось написать очерк о старой Ангаре, и я взялась за дело: искала в интернете и библиотеках материал о затопленных землях, о переселенных с родных мест людях, о ставшей речным дном части Транссибирской магистрали Иркутск – станция Байкал; встречалась со старожилами; прошла, насколько позволял путь, вдоль берега из порта Байкал в сторону Большой Речки; проплыла на лодке вдоль части левого берега. Сама работа была для меня очень значимой, полной интересных открытий, а потому и о ней хочу немного рассказать в очерке.
Как-то в интернете я открыла спутниковую карту Ангары и поразилась: с высоты видно и новое русло, рукотворное, и старое, природное. Зеленоватыми призраками тускло мерцают сквозь синеву затопленные острова и берега. Смотрю, и оторопь берет: сколько земли отдали мы за дешевое электричество!..
50-е годы прошлого столетия стали для Ангары роковыми. Неприступная плотина отрезала реке путь, замедлила ее течение, укротила непокорный нрав. И река поглотила свои берега... Байкал Шаман-камнем не остановил прыть своей дочери Ангары, а человек громадиной плотиной – остановил.
В 1958 году Иркутская ГЭС заработала на полную мощность. Академик Глеб Максимилианович Кржижановский, один из авторов известного плана ГОЭЛРО, поздравил гидростроителей телеграммой: «Пуск Иркутской ГЭС – большой праздник для советской энергетики. Иркутская ГЭС открыла новую главу в развитии электрификации страны». Приветственную телеграмму отправил и академик Александр Васильевич Винтер: «Осуществилась давнишняя мечта советских инженеров: Байкал и Ангара – это сибирское чудо, эта жемчужина советской гидроэнергетики работают для народа».
Выходит, что до этого с незапамятных времен Байкал и Ангара лодырничали? И только благодаря стараниям советских инженеров они оказались «при делах», начали служить народу?
Конечно, было непростым делом возвести «жемчужину советской гидроэнергетики». Только драгоценность ли это на самом деле? Монолитная серая громада плотины перекрыла вольную реку... И почему прекрасные Ангара и Байкал – истинные, дарованные небом жемчужины земли нашей, изобилующие богатствами, основным из которых была и остается пресная вода, – должны «работать для народа»? Это народ должен беречь их как зеницу ока!
Семь лет заполнялось Иркутское водохранилище, в результате чего повысился уровень не только реки, но и озера, что нанесло ущерб фауне, а значит, и рыбному хозяйству. Долина Ангары превратилась в залив Байкала, а Байкал стал главной регулирующей частью водохранилища. В результате грандиозного строительства было затоплено и подтоплено почти 139 тысяч гектаров территории, в том числе около 40 тысяч га сельскохозяйственных угодий. В зону влияния Иркутского водохранилища попало более двухсот населенных пунктов, 17 тысяч человек было переселено. Ушел под воду участок шоссе Иркутск – Листвянка. Затопили и часть Кругобайкальской железной дороги от Иркутска до станции Байкал. Взамен была построена новая линия Иркутск – Слюдянка.
Я нашла статью «Дочь Байкала в опасности!», опубликованную в иркутской газете «Советская молодежь» в феврале 1989 года. Ее автор Георгий Иванович Горохов, бывший старший инспектор госрыбнадзора по Иркутской области, тоже вспоминает легенду о том, как Ангара убежала от Байкала к жениху Енисею. Он с болью говорит: «Ну а теперь она, наверное, тысячу раз покаялась, что убежала от Байкала, не зная, что будет загрязнена и перестанет быть красавицей, а превратится, по существу, в большую сточную канаву». Бывший инспектор констатирует, что река от Байкала до плотины исчезла на протяжении 66 километров. При этом потеряли чистую воду, плодородные земли, ягодные и грибные места, массу лесов, много красивых островов: Кузьминский, Елизовский, Березовый, Смажиха, Неводничий, Сохатиный, Бродной, Ершовский, Крыжановский, Барабаниха, Зимовейные, Щукинский, Грудининский, Михалевский, Долгий, Коноваловский, Варакинский, Каляпин, Сизовский, Сосновый. В лесах на Михалевском, Коноваловском, Варакинском водились тетерева и зайцы, а на заливах этих островов – болотная дичь. Остров Сосновый, что находился в семи километрах от Байкала, был заповедным, на нем росли сосны, кедры, черемуха.
Теперь чудесное богатство уничтожено, а острова, бывшие его источником, стали дном.
С большим сожалением говорит Георгий Иванович о том, сколько рыбы было потеряно из-за ГЭС: «В Иркутском водохранилище ценные породы рыб, такие как хариус, ленок, таймень, почти исчезли, а сорняки – щука, сорога, окунь – водятся в незначительном количестве. Такая ценная рыба, как лещ, которого мне довелось выпускать в Иркутском море, будучи старшим инспектором госрыбнадзора по Иркутской области, тоже встречается редко, во всяком случае, иркутяне не видят его на столе! Вот и создается впечатление, что Иркутское море – просто бочка с водой».
В 1955 году в газете «Восточно-Сибирская правда» известный иркутский журналист Виктор Маккавеев написал о том, как ехал по знакомым местам, которых уже коснулась вода: «Мы проезжаем по ложу будущего Иркутского моря. Как все здесь изменилось! Давно ли, казалось, в этих местах – в долине верховьев Ангары – шумели леса, буйно росли кустарники и на каждом шагу попадались следы человеческого жилья. Теперь это огромная площадь, вытянувшаяся от города до истока Ангары. Там, где были когда-то села, шумела жизнь, – тихо. Как будто огромный утюг прошелся по оборкам платья и расправил все неровности, шероховатости, все ненужные морщины... Большой Разводной мы не увидели. Две избушки подслеповатыми глазками окон провожали проходящую машину. А ведь совсем недавно здесь стояло около 250 зданий личного и общественного пользования. Щукино, Патроны, Бурдугуз, Бутырки, Пашки, Тальцы, Ерши, Михалево, Грудинино и много других сел... Теперь этих населенных пунктов или нет совсем, или о них напоминают 1–2 домика, которые в эти дни также будут перевезены на новое место...»
Иркутская ГЭС была лишь первым этапом в строительстве каскада электростанций на Ангаре. Вскоре после нее были построены Братская и Усть-Илимская ГЭС, что повлекло затопление гораздо больших территорий. В рассказе Валентина Григорьевича Распутина «В непогоду», в котором писатель повествует о своем отдыхе в санатории поселка Листвянка, расположенном у истока, – горькие строки о реке, изменившейся до неузнаваемости: «Ангара видна была недалеко до первого и близкого поворота вправо, и только здесь она еще и оставалась Ангарой в своей дивной красе и своих родных берегах. А уже через пятнадцать – двадцать километров и не налюбуешься ею: распухнет, завязнет в водохранилище, сначала в одном, затем в другом, третьем – и так до самого конца...»
Затопление коснулось родной деревни Распутина Аталанки и великой болью отозвалось в душе писателя. Увиденное и пережитое воплотилось в книге книг – «Прощание с Матёрой». Вот как Валентин Григорьевич говорит о милой сердцу природе, о размеренной жизни острова, который вскоре исчезнет с лица земли: «Остров продолжал жить своей обычной и урочной жизнью: поднимались хлеба и травы, вытягивались в землю корни и отрастали на деревьях листья; пахло отцветающей черемухой и влажным зноем зелени; шепотливо клонились к воде по правому берегу кусты; вели охоту ночные зверьки и птицы. Остров собирался жить долго...»
Ни звери, ни птицы, ни растения не знали, что дни острова сочтены. А люди знали: жизнь родной земли заканчивается. И перевозили на новое место свои дома. Тем временем в зоне затопления спешно пилили лес. Земля становилась безликой, лысела, пустела. Вскоре жителям пришлось прощаться с горящей мельницей, издавна кормившей их хлебом, с «царственным лиственем», который не одолели ни топор, ни пила, ни огонь; пришлось оплакивать свои дома, свою дорогую Матёру...
Но вернемся к Иркутской ГЭС. Первыми захлебнулись в водах Ангары деревни и заимки, лежащие на участке от Иркутска до Байкала: Малая и Большая Разводные, Щукино, Патроны, Михалево, Грудинино, Подорвиха, Бурдугуз, Бутырки, Бурдаковка, Пашки, Тальцы, Большая Речка... От многих давно остались лишь одни названия, да и то почти забытые. Роскошные, живописные места ушли под воду. Печальна участь плодородной земли, навеки лишенной возможности давать урожай и видеть солнце!
У деревень и заимок, разбросанных по Ангаре, была богатая история, долгая жизнь (у некоторых почти трехсотлетняя!), судьба их была нелегкой, как и судьба страны, с которой жители этих мест были вместе и в радости, и в горе. Люди здесь жили трудом, держали домашний скот и птицу, занимались огородничеством, сбором ягод и грибов, рыбной ловлей и охотой, сплавляли лес.
Под Иркутском на правом берегу были затоплены две деревни: Малая и Большая Разводные. Они находились недалеко друг от друга. По архивной справке, их прародительница, заимка Разводная, была основана переселенцами из Москвы в далеком 1664 году.
В Большой Разводной дома были добротными, дворы с зелеными насаждениями. В деревне была красивая кирпичная школа. Жители получали богатые урожаи овощей, имевших большой спрос в городе.
Малая Разводная была небольшой деревенькой. Известна она прежде всего тем, что в ней жили ссыльные декабристы: Алексей Юшневский, Артамон Муравьев и братья Борисовы, Петр и Андрей. И никто из них не вернулся на родину, все остались в Сибири навеки.
Известна Малая Разводная еще и тем, что здесь учился и жил у своих замечательных учителей-декабристов Николай Андреевич Белоголовый – будущий врач, один из лучших терапевтов своего времени, общественный деятель, писатель, публицист. Он был другом Некрасова, Салтыкова-Щедрина, Тургенева, Герцена, Огарева. Он оставил воспоминания о русских писателях, о враче Сергее Петровиче Боткине, о Сибири, Иркутске. Яркие впечатления, полученные от общения с декабристами, подтолкнули его к написанию книги об этих «таинственных людях», которые вызвали в его детском восприимчивом сердце особое уважение, и со временем чувство это только росло и крепло.
Вот как написал Николай Андреевич о своей первой поездке в Малую Разводную, куда отец повез его на обучение и воспитание к декабристу Алексею Петровичу Юшневскому: «Деревушка Малая Разводная лежит всего в пяти верстах от Иркутска, причем дорога вначале версты три идет по Забайкальскому тракту, а потом сворачивает вправо по узкому проселку, поросшему по бокам молодым корявым березняком, и приводит к названной деревушке, заключавшей в себе тогда домов 25 или 30. Мы миновали несколько вытянутых в улицу крестьянских домов и подъехали к тесовым воротам, а через них попали в довольно обширный двор, среди которого стоял небольшой одноэтажный домик Юшневских, обращенный главным фасадом на Ангару, протекавшую под крутым обрывом, на котором была раскинута деревушка».
На этом же дворе увидел Николай и небольшую крестьянскую избу, в которой жили братья Борисовы. Соседний дом с мезонином, прилегающий к двору Юшневского, занимал декабрист Артамон Захарович Муравьев, у которого, по словам Белоголового, Юшневские и размещались первое время во флигеле, пока не обзавелись своим жильем.
Ученики из Иркутска, Белоголовый и Анкудинов, быстро привыкли к новому месту, прониклись симпатией и даже привязались к учителю «со всею горячностью детского возраста». Николай писал: «...Юшневский нам импонировал своим обширным умом и сдержанностью, и мы питали к нему благоговейное уважение, не лишенное некоторого трепета». Алексей Петрович, по словам Белоголового, был очень хорошим музыкантом и мог бы стать одним из лучших преподавателей игры на фортепиано в Иркутске, но, к сожалению, музыке в сибирском городе в те времена детей учить не стремились. А следовательно, этот талант не мог прокормить педагога.
О музыкальном таланте Юшневского говорят и декабристы, отбывавшие ссылку в Читинском остроге и Петровском заводе (сначала Алексей Петрович содержался там). Люди образованные и талантливые, они нуждались в духовной пище, изучали языки, читали книги, рисовали, устраивали концерты. Андрей Евгеньевич Розен так вспоминал о товарищах-музыкантах: «Вадковский превосходно играл на скрипке, Свистунов на виолончели; на рояли играл Юшневский с такою беглостью, что чем труднее были ноты, тем приятнее для него, так что он радовался тем нотам, от коих трещали его пальцы, он также играл и на скрипке; вместе со Свистуновым, Вадковским, Крюковым составляли отличный квартет, который 30 августа, когда у нас было шестнадцать именинников, в первый раз играл для всех нас в большом остроге, где... взгромоздили кровати, очистили комнату для помещения оркестра и слушателей».
Когда Юшневские стали жить на поселении в Иркутской области, частые болезни жены и другие невзгоды отдалили Алексея Петровича от музыки, которая была для него радостью и отдохновением. Но иногда он все же играл и учил играть на фортепиано местных жителей. К этому благородному человеку с почтением относились все, кто его знал. «Большие достоинства имел Алексей Петрович Юшневский, бывший генерал-интендант 2-й армии. Он был стоик во всем смысле слова, с твердыми правилами, – подчеркивал Розен. – Умом и сердцем любил свое отечество и без малейшего ропота переносил все испытания и лишения. Казалось, что он даже вызывал их на себя, чтобы доказать, что он готов переносить и больше и не жалеет никаких пожертвований».
Юшневскому повезло в ссылке больше, нежели другим декабристам, жившим по соседству: с ним рядом была жена Мария Казимировна. Вечерами супруги писали письма родственникам и друзьям. Одним из самых частых адресатов был отбывающий ссылку в Забайкалье Иван Иванович Пущин.
Алексей Петрович первым из декабристов Малой Разводной ушел из этого мира. Ушел внезапно. Во время отпевания Федора Федоровича Вадковского в церкви поселка Оек у Юшневского случился апоплексический удар, и он умер мгновенно. Ученики долго горевали из-за смерти учителя, к которому успели привязаться всей душой. Мария Казимировна так сильно страдала, что друзья боялись за ее жизнь. Но она выдержала и после смерти мужа еще одиннадцать лет одиноко жила в Малой Разводной, а потом покинула Сибирь.
Артамон Захарович Муравьев прошел всю войну 1812 года, был награжден орденами за боевые заслуги. Но после восстания декабристов пополнил список врагов Отечества. Николай I потребовал его на личный допрос, откуда мятежник был возвращен с предписанием «присылаемого злодея Муравьева Артамона заковать и содержать как наистроже». Долгие годы провел декабрист в Забайкалье и Иркутской губернии. Вот какой портрет Артамона Захаровича дает в своем очерке Белоголовый: «Это был чрезвычайно тучный и необыкновенно веселый и добродушный человек; смеющиеся глаза его так и прыгали, а раскатистый, заразительный хохот постоянно наполнял его небольшой домик... Его все любили за беззаветную и деятельную доброту; он не только платонически сочувствовал всякой чужой беде, а делал все возможное, чтобы помочь ей; в нашей деревушке он скоро сделался общим благодетелем, потому что, претендуя на знание медицины, он разыскивал сам больных мужиков и лечил их, помогая им не только лекарствами, но и пищею, деньгами – всем, чем только мог. Между прочим он изучил и зубоврачебное искусство и мастерски рвал зубы, что я имел случай лично испытать впоследствии на себе, когда мне было лет около одиннадцати. И замечательно, его необычайная тучность не делала его ни апатичным, ни малоподвижным...»
Жена Артамона Захаровича в Сибирь не приехала, и декабрист был рад тому, что оказался нужен местным жителям и друзьям по ссылке, что здесь, в глухом краю, пригодилось его знание медицины.
Впоследствии Муравьев, по словам Белоголового, переселился в Большую Разводную, лежащую в пяти верстах выше по Ангаре. Скончался этот прекрасный человек тоже скоропостижно.
С большой симпатией вспоминал Белоголовый и о Петре Борисове: «Петр Иванович был необыкновенно кроткое и скромное существо; он был невысокого роста, очень худощав; я до сих пор не могу позабыть его больших вдумчивых глаз, искрившихся безграничной добротой и прямодушием, его нежной, привлекательной улыбки и тихой его речи... Глубоко засевшая грусть лежала на всем его существе... Он нас увлекал большою своей страстью к природе и к естественным наукам, которые изучил недурно, особенно растительное и пернатое царства Сибири; рисовал же он птиц и животных с замечательным мастерством. По окончании уроков он, если день был хороший, тотчас же брал нас с собой на прогулку в лес, и для нас это составляло великое удовольствие... В жилище Борисова нас всегда манила собранная им небольшая коллекция сибирских птиц и мелких животных, а также великое множество его собственных рисунков, за работой которых он просиживал все часы своих досугов. В этой страсти он находил для себя источник труда и наслаждения в своей однообразной и беспросветной жизни...»
Борисов восхищался богатой природой Сибири, она вдохновляла его на творчество, о котором он писал своим сестрам с большой скромностью: «Чтобы дать вам идею о красоте сибирских цветов, я пришлю вам два букета своей работы, но заранее предупреждаю вас, что это будет слабая копия богатых сибирских оригиналов. Красоты их форм и живость их колорита отказывается выразить бедная моя кисть».
Петр Иванович рисовал то, что видел вокруг: цветы, птиц, бабочек. Картины его чудесны, от них трудно отвести взгляд. Так живописать природу мог только человек, глубоко любящий и чувствующий ее. Декабристы высоко ценили талант Борисова. В их кругу сложилась легенда о том, что и умер он рисуя цветы.
Петр Борисов не только изображал природу, но и изучал ее. Он написал большую работу «Орнитологическая фавна Восточной Сибири», в которой содержатся точные описания птиц, говорится об их породах, образе жизни, повадках, приводятся интересные поэтические и философские рассуждения.
Петр Иванович вместе с братом Андреем Ивановичем жили в Малой Разводной с 1841 по 1854 год. Из переписки с сестрой Анной явствует, что у них сначала даже не было своего жилья, но со временем им удалось построить домик. «Из России они ни от кого помощи не получали, – пояснял Николай Белоголовый, – и жили скудно на пособие от товарищей-декабристов; кроме того, Петр Иванович зарабатывал ничтожные крохи рисованием животных, птиц и насекомых и был в этом искусстве, не находившем в то время почти никакого спроса в России, тонким мастером. Андрей Иванович тоже не оставался без дела: он научился переплетному ремеслу и имел небольшой заработок».
К несчастью, у Андрея Ивановича в ссылке развилась психическая болезнь, он сторонился других людей и мог свободно разговаривать только с братом. Когда Петр узнал о смерти родителей и сестры, Андрею об этом не сказал, боясь ухудшения его состояния. Братья были очень привязаны друг к другу. Они звали жить в Сибирь свою сестру Анну, которая осталась совсем одна. Вот отрывок из письма Петра Ивановича, отправленного из Малой Разводной: «У тебя есть еще братья. Они любят тебя, как любили прежде, их мысли беспрестанно обращены к тебе. Если бы нам можно было увидеться, если бы можно жить вместе, то здесь в ссылке половина наших горестей была бы забыта нами, половина несчастий уничтожена».
30 сентября 1854 года Петр Иванович скончался. Брат Андрей не перенес его смерти, он покончил с собой. Все четверо декабристов, живших в ссылке на берегу Ангары по соседству, были похоронены на кладбище села Большая Разводная, за оградой местного храма. Там они покоились до середины прошлого века. Перед затоплением могилы Юшневского и Муравьева были перенесены на Лисихинское кладбище Иркутска, а вот судьба останков братьев Борисовых неизвестна. Либо их перезахоронили в братской могиле, либо они навсегда остались на дне Иркутского водохранилища...
Радует, что декабрист Петр Борисов не забыт. В 1978 году издательство «Искусство» выпустило книгу его акварелей. Этого раритета давно нет в продаже, но один из читателей выложил в интернет рисунки Петра Ивановича, и это дает возможность их увидеть.
На берегу живописного залива находилась деревня Щукино. Ее основателем стал Григорий Щукин, пришедший сюда с севера в 1669 году. Люди здесь в основном занимались выращиванием овощей и кролиководством. В деревне был свой продуктовый магазин, была и школа. По берегу Ангары шла дорога в Иркутск, но путь до него был неблизкий, так что в городе жители деревни появлялись редко.
С пуском Иркутской ГЭС Щукино, как и большинство населенных пунктов Байкальского тракта, стало речным дном. Перед затоплением людей переселили в другие места. Им не хотелось переезжать, но согласия жителей никто не спрашивал.
Вспоминает иркутянка Любовь Николаевна Кокоурова: «Со стороны Байкальского тракта в зону затопления попала и родная деревня моей мамы – Щукино. Жителей расселяли по другим деревням: Новая Лисиха, Большая Речка, Новая Разводная, а кто-то и в город поехал... Помню, бабушка с дедом очень тосковали по родным местам, по тайге и реке (жили этим), и что не могут на могилки к своим предкам сходить, насколько я поняла, все уплыло».
Семья Аверковых, деда и бабушки Любови Николаевны, была многодетной: они растили сына и пять дочерей. Павел Гаврилович был человеком добрым, веселым, любил травить рыбачьи и охотничьи байки. А вот Варвару Андриановну внучка запомнила серьезной: «Бабушка была строгая, соблюдала посты, пила чай с молоком из самовара из блюдца вприкуску с комковым сахаром (это был целый ритуал!)».
Даже в самые нелегкие времена Аверковы не знали, что такое голод, потому что все в этой дружной, крепкой семье много работали: охотились и ловили рыбу, собирали ягоды и грибы, вели хозяйство, а излишки продавали на рынке в Иркутске. Как-то во время охоты Павел Гаврилович пострадал от взрыва пороха, рука перестала сгибаться в кисти. Но он продолжал трудиться. Бабушка была не только работящей, но и храброй, даже ходила с мужем на медведя. В семье всегда был лад. Когда дети выросли и стали жить самостоятельно, родителей не забывали, помогали им в работе, ходили друг к другу в гости.
Великую Отечественную, самую кровопролитную из всех войн, Аверковы пережили без потерь. Павла Гавриловича в армию не взяли (ему было уже 50 лет), а вот сын Константин воевал и вернулся домой целым. Призывали еще дочь Веру, но она до фронта не доехала: война закончилась.
Учиться грамоте бабушке и дедушке Любови Кокоуровой не довелось. А вот ее маме повезло больше. Сначала Людмила Аверкова училась в Щукинской школе. В ней даже учитель начальных классов был – серьезный молодой мужчина! Все было в этой деревне: и уютные дома, и большие огороды, и богатый лес, и река, берущая начало в уникальном Байкале. А сейчас нет ничего. Нет Щукина, будто никогда и не было!
После школы Людмила Аверкова окончила медицинское училище и всю жизнь проработала медсестрой в клинической больнице № 1 города Иркутска. Начала еще студенткой в годы войны, ухаживала за ранеными: в здании больницы тогда располагался госпиталь.
Давно уже нет деда с бабушкой Любови Кокоуровой, нет ее мамы, сестер и брата. Прошла целая эпоха. А Любовь Николаевна по-прежнему с теплом говорит о своих родных: «Все были простые, но очень добрые и трудолюбивые! Вечная им память!»
Деревня Михалево стояла на Ангаре исстари, она всего на 20 лет младше Иркутска. Анисим Михалев, казачий пятидесятник, открывший в Сибири много месторождений полезных ископаемых, нашел здесь соляные источники и вместе с братом Гавриилом основал деревеньку, в которой впоследствии больше трех веков жили их потомки.
Немало повидало Михалево за эти долгие годы: и освоение Сибири русскими поселенцами, и времена ссылки декабристов, и начало судоходства на Байкале. Свое второе рождение Михалево получило со строительством Транссибирской магистрали. Деревня стала станцией. Много приезжих людей захотели здесь поселиться, этому способствовала и близость к Иркутску, отсюда можно было ходить в город на заработки. В окрестностях станции рубили лес и сплавляли в Иркутск по Ангаре. В Михалеве было три завода: два кирпичных и лесопильный. И жить бы да жить дальше этой деревне, но попала она в зону затопления Иркутского водохранилища. Попрощавшись с малой родиной, люди переехали отсюда в города Иркутск и Шелехов, в поселок Большой Луг у новой ветки железной дороги.
В зону затопления попало и местное кладбище. Часть могил жители Михалева сами перенесли на новое кладбище. А когда они перевезли свои дома и уехали навсегда, прибыла бригада для переноса оставшихся могил на другое место, выше по склону. Останки перезахоронили на территории заброшенного кирпичного завода в яме для выемки глины. Нагребли высокий холм, у подножия которого установили каменные надгробия с кладбища. Вот и все: переселились и живые, и мертвые. Можно землю топить...
Ниже по течению Ангары находилась старая деревня Грудинино, основанная переселенцами с Дона, а также из средней России. В ней насчитывалось около 50 дворов. Жители ее поставляли на рынки Иркутска рыбу. А еще Грудинино было знаменито тем, что именно здесь был построен первый ангарский пароход «Николай I».
Сохранились прекрасные воспоминания одного из уроженцев этих мест. «Моей малой родиной была деревня Грудинино, находящаяся теперь на дне Иркутского водохранилища, примерно в 10–12 километрах на юго-восток от плотины Иркутской ГЭС, – пишет Мефодий Иванович Грудинин. – На дне водохранилища покоятся останки и близлежащих деревень, таких как Михалево, Патроны, Щукино, Ерши, Большая и Малая Разводная...»
В телефонном разговоре я спросила Мефодия Ивановича, которому шел уже 92-й год, о связи его фамилии с названием деревни. Он пояснил, что деревню назвали так, потому что в ней многие жители носили фамилию Грудинины, они были родственниками.
Мефодий Грудинин – человек очень интересный, успевший в жизни сделать многое. Он доктор геолого-минералогических наук, профессор, у него более двух сотен научных публикаций (в том числе и зарубежных) в виде монографий, учебных пособий, статей в журналах и сборниках. Он, геолог, исходил Сибирскую платформу, Восточный Саян, отроги Сихотэ-Алиня, Южный Урал, Малый Кавказ, Карелию, Кольский полуостров. Он написал для потомков замечательные книги: «Варварин лЁсик», «Моя Иркутия», «Мои воспоминания».
Мефодий Иванович очень рад, что детство его прошло в одном из прекраснейших мест: «Деревня Грудинино была сказочно хороша: красивейший уголок в пойме Ангары, расположенный на одном из ее многочисленных островов... С весны деревня утопала в цветении черемух и яблонь, а летом остров покрывался синевой голубики и кистями красной смородины... А какие вокруг деревни были теплые и ласковые заливчики! Дно таких заливчиков было устлано мягкой травой – рай земной для ребятни! В протоках и на перекатах мы, ребятишки, ловили бутылками через выбитое донышко мелкую рыбешку. И несмотря на то, что деревня была расположена вблизи областного центра, в ее окрестных лесах в изобилии водились косули, кабаны, волки, медведи и другая всякая живность... Эти благодатные места имели свои прелести в любое время года. Осенью и весной пойма Ангары кишела перелетными птицами, такими как утки, гуси, журавли, лебеди. Клекот этого птичьего базара иногда продолжался несколько суток подряд – днем и ночью. Создавалось такое впечатление, что все птицы в весенне-осенний перелет старались непременно побывать в наших местах».
По воспоминаниям Грудинина, жители любили свою деревню, на улицах и во дворах всегда было чисто. Жили согласно природе, прислушивались к ней. Прогноз погоды давался по народным приметам, в основном по закату и восходу. Ангара была кормилицей. Рыбы было очень много, и ловили ее сетями и неводом, а ловля удочкой считалась баловством, позволительным только детям. Лес как могли охраняли от огня, а если пожары все же случались, тушили их сообща, ведь лес и кормил всех жителей, и согревал суровой сибирской зимой. Леса были в то время значительно богаче. Какого в них только зверья не водилось! А сколько было ягод – голубики, смородины, брусники, сколько грибов! Это после затопления сырые грузди стали редкостью, а раньше они были чуть ли не под каждой березой. Цветы, которые теперь занесены в Красную книгу, росли тогда в изобилии.
Поздней весной всех восхищал багульник, придававший окрестностям особенно праздничный вид. Привожу слова Мефодия Ивановича об уникальной красоте его малой родины, о тяжелом чувстве расставания с ней: «Более всего в этих местах красиво было весной, когда расцветал багульник, а крутые склоны, покрытые этими кустарниковыми растениями иногда двух-трехметровой высоты, приобретали какой-то необычный, почти фантастический бледно-розовый оттенок. Взгляд от такого видения трудно было оторвать. В эту пору здесь было умиротворенно и, я бы сказал, благостно. В весенне-летнее время в наших краях всегда была уйма полевых цветов (жарки, колокольчики и многие другие), и сейчас они радуют глаз. Правда, некоторые из них вряд ли где-то встретишь, например, красные кукушкины сапожки, а тогда их было много и эти редкие крупные цветы можно было найти без особого труда. Много меньше стало душистой желтой лилии. И, представьте себе, от этих благодатных, веками обжитых мест со своим немудрящим, но крайне необходимым в жизни скарбом надо было куда-то переезжать всем людям, проживавшим ранее в этих прекрасных незабвенных уголках нашей матушки-земли...»
По словам Грудинина, переселение на новые места проходило будто бы спокойно и организованно, и руководство Иркутского района принимало в нем непосредственное участие. Работала оценочная комиссия, которая определяла стоимость каждого строения. Но что было делать тем, у кого полагавшаяся сумма оказалась меньше, чем нужно было отдать за перевоз жилья на новое место? Мефодий Иванович приводит случай, как комиссия назначила смехотворную цену за дом одинокой вдовы весьма преклонного возраста – 7500 рублей. На эти деньги она не смогла перевезти свой дом, и остаток жизни баба Пана – так звали женщину – вынуждена была провести у добрых знакомых: ее приютила старшая сестра Мефодия Грудинина. Хорошо, что люди в те времена были отзывчивыми, чуткими к чужой беде.
Мефодий Иванович не может забыть родные места, ставшие речным дном. Ему очень жаль их, жаль старую Ангару. А к деревне Новогрудинино, возникшей взамен прежней, родной, у него таких теплых чувств нет.
В своем очерке Грудинин увлекательно рассказал о двоюродной сестре Анне – человеке поразительно сильном и стойком. Он поведал интересный случай из ее жизни, который сама Анна особенным не считала. Сестра Мефодия жила в Грудинине, а работала продавцом в Михалеве и домой приходила только на выходные: дорога была неблизкая. Однажды возвращаться пришлось как раз в начале ледостава. В то время зимой при замерзании Ангары ее уровень сильно поднимался и вода появлялась даже на улицах Иркутска. В такие дни Грудинино оказывалось полностью отрезанным от внешнего мира. Но Анна была девушкой смелой, решительной, веселой, к тому же ей шел всего девятнадцатый год. В деревне ее ждали родители и жених Олег. И как же ей было не пойти?! В темноте она преодолела шесть километров и приблизилась к мостику, до настила которого уже добралась вода. Анна перешла его и направилась к Грудинину, до которого было еще около километра. Причем дорогу затопило полностью, и девушке пришлось идти по пояс в снежно-ледяной жиже. А на улице январь, температура воздуха минус 20 градусов! И все же Анна, как выразился Мефодий Иванович, до деревни «добрела в прямом и переносном смысле», потеряв по дороге часть одежды. Осталось преодолеть каких-то сто метров, противоположный берег с огоньками домов совсем рядом. Но девушку отделял от родного берега мощный ледяной поток. И тогда она стала звать на помощь свою тетю, маму Мефодия: их дом был первым у реки. К счастью, ее крик услышали, всех подняли на ноги, нашли лодку. Анну забрали из реки и принесли домой. Одежду сняли с помощью горячей воды. И, закутав отважную путешественницу в тулуп и дав ей изрядную порцию спиртного, положили отогреваться на русскую печь. А она уже через полчаса упросила кого-то из молодежи принести ей одежду и убежала на свидание к жениху!
Думаю, многим известна легенда о том, как Байкал бросил огромный камень, пытаясь удержать дочь Ангару, убегающую к своему жениху Енисею. Помню, что в детстве я эту легенду не совсем понимала и принимала. Глядя на исток, я не могла представить Ангару в образе беглянки, напротив, она казалась мне очень медленной, нерасторопной, даже застывшей рекой. Гораздо легче было вообразить, что отец Байкал провожает дочь в дальние края, а она из любви к нему медлит, не хочет уходить.
Позже мне стало известно, что Ангара не всегда была такой. До строительства Иркутской ГЭС это была совсем другая река, очень быстрая, проворная. Шаман-камень, якобы брошенный Байкалом ей вслед, не торчал, как сейчас, небольшой сиротливой макушкой, а представал взорам настоящей скалой, разрезающей бурлящие воды. На нем спокойно могли разместиться более десятка человек.
Люди, которым посчастливилось знать прежнюю реку, говорят о ней: «Ангара летела!» Наверняка именно этот образ и нашел отражение в древней легенде, и мне она сразу стала понятней: дочь от Байкала даже не убегала, а улетала...
Года два назад мне захотелось написать очерк о старой Ангаре, и я взялась за дело: искала в интернете и библиотеках материал о затопленных землях, о переселенных с родных мест людях, о ставшей речным дном части Транссибирской магистрали Иркутск – станция Байкал; встречалась со старожилами; прошла, насколько позволял путь, вдоль берега из порта Байкал в сторону Большой Речки; проплыла на лодке вдоль части левого берега. Сама работа была для меня очень значимой, полной интересных открытий, а потому и о ней хочу немного рассказать в очерке.
Как-то в интернете я открыла спутниковую карту Ангары и поразилась: с высоты видно и новое русло, рукотворное, и старое, природное. Зеленоватыми призраками тускло мерцают сквозь синеву затопленные острова и берега. Смотрю, и оторопь берет: сколько земли отдали мы за дешевое электричество!..
50-е годы прошлого столетия стали для Ангары роковыми. Неприступная плотина отрезала реке путь, замедлила ее течение, укротила непокорный нрав. И река поглотила свои берега... Байкал Шаман-камнем не остановил прыть своей дочери Ангары, а человек громадиной плотиной – остановил.
В 1958 году Иркутская ГЭС заработала на полную мощность. Академик Глеб Максимилианович Кржижановский, один из авторов известного плана ГОЭЛРО, поздравил гидростроителей телеграммой: «Пуск Иркутской ГЭС – большой праздник для советской энергетики. Иркутская ГЭС открыла новую главу в развитии электрификации страны». Приветственную телеграмму отправил и академик Александр Васильевич Винтер: «Осуществилась давнишняя мечта советских инженеров: Байкал и Ангара – это сибирское чудо, эта жемчужина советской гидроэнергетики работают для народа».
Выходит, что до этого с незапамятных времен Байкал и Ангара лодырничали? И только благодаря стараниям советских инженеров они оказались «при делах», начали служить народу?
Конечно, было непростым делом возвести «жемчужину советской гидроэнергетики». Только драгоценность ли это на самом деле? Монолитная серая громада плотины перекрыла вольную реку... И почему прекрасные Ангара и Байкал – истинные, дарованные небом жемчужины земли нашей, изобилующие богатствами, основным из которых была и остается пресная вода, – должны «работать для народа»? Это народ должен беречь их как зеницу ока!
Семь лет заполнялось Иркутское водохранилище, в результате чего повысился уровень не только реки, но и озера, что нанесло ущерб фауне, а значит, и рыбному хозяйству. Долина Ангары превратилась в залив Байкала, а Байкал стал главной регулирующей частью водохранилища. В результате грандиозного строительства было затоплено и подтоплено почти 139 тысяч гектаров территории, в том числе около 40 тысяч га сельскохозяйственных угодий. В зону влияния Иркутского водохранилища попало более двухсот населенных пунктов, 17 тысяч человек было переселено. Ушел под воду участок шоссе Иркутск – Листвянка. Затопили и часть Кругобайкальской железной дороги от Иркутска до станции Байкал. Взамен была построена новая линия Иркутск – Слюдянка.
Я нашла статью «Дочь Байкала в опасности!», опубликованную в иркутской газете «Советская молодежь» в феврале 1989 года. Ее автор Георгий Иванович Горохов, бывший старший инспектор госрыбнадзора по Иркутской области, тоже вспоминает легенду о том, как Ангара убежала от Байкала к жениху Енисею. Он с болью говорит: «Ну а теперь она, наверное, тысячу раз покаялась, что убежала от Байкала, не зная, что будет загрязнена и перестанет быть красавицей, а превратится, по существу, в большую сточную канаву». Бывший инспектор констатирует, что река от Байкала до плотины исчезла на протяжении 66 километров. При этом потеряли чистую воду, плодородные земли, ягодные и грибные места, массу лесов, много красивых островов: Кузьминский, Елизовский, Березовый, Смажиха, Неводничий, Сохатиный, Бродной, Ершовский, Крыжановский, Барабаниха, Зимовейные, Щукинский, Грудининский, Михалевский, Долгий, Коноваловский, Варакинский, Каляпин, Сизовский, Сосновый. В лесах на Михалевском, Коноваловском, Варакинском водились тетерева и зайцы, а на заливах этих островов – болотная дичь. Остров Сосновый, что находился в семи километрах от Байкала, был заповедным, на нем росли сосны, кедры, черемуха.
Теперь чудесное богатство уничтожено, а острова, бывшие его источником, стали дном.
С большим сожалением говорит Георгий Иванович о том, сколько рыбы было потеряно из-за ГЭС: «В Иркутском водохранилище ценные породы рыб, такие как хариус, ленок, таймень, почти исчезли, а сорняки – щука, сорога, окунь – водятся в незначительном количестве. Такая ценная рыба, как лещ, которого мне довелось выпускать в Иркутском море, будучи старшим инспектором госрыбнадзора по Иркутской области, тоже встречается редко, во всяком случае, иркутяне не видят его на столе! Вот и создается впечатление, что Иркутское море – просто бочка с водой».
В 1955 году в газете «Восточно-Сибирская правда» известный иркутский журналист Виктор Маккавеев написал о том, как ехал по знакомым местам, которых уже коснулась вода: «Мы проезжаем по ложу будущего Иркутского моря. Как все здесь изменилось! Давно ли, казалось, в этих местах – в долине верховьев Ангары – шумели леса, буйно росли кустарники и на каждом шагу попадались следы человеческого жилья. Теперь это огромная площадь, вытянувшаяся от города до истока Ангары. Там, где были когда-то села, шумела жизнь, – тихо. Как будто огромный утюг прошелся по оборкам платья и расправил все неровности, шероховатости, все ненужные морщины... Большой Разводной мы не увидели. Две избушки подслеповатыми глазками окон провожали проходящую машину. А ведь совсем недавно здесь стояло около 250 зданий личного и общественного пользования. Щукино, Патроны, Бурдугуз, Бутырки, Пашки, Тальцы, Ерши, Михалево, Грудинино и много других сел... Теперь этих населенных пунктов или нет совсем, или о них напоминают 1–2 домика, которые в эти дни также будут перевезены на новое место...»
Иркутская ГЭС была лишь первым этапом в строительстве каскада электростанций на Ангаре. Вскоре после нее были построены Братская и Усть-Илимская ГЭС, что повлекло затопление гораздо больших территорий. В рассказе Валентина Григорьевича Распутина «В непогоду», в котором писатель повествует о своем отдыхе в санатории поселка Листвянка, расположенном у истока, – горькие строки о реке, изменившейся до неузнаваемости: «Ангара видна была недалеко до первого и близкого поворота вправо, и только здесь она еще и оставалась Ангарой в своей дивной красе и своих родных берегах. А уже через пятнадцать – двадцать километров и не налюбуешься ею: распухнет, завязнет в водохранилище, сначала в одном, затем в другом, третьем – и так до самого конца...»
Затопление коснулось родной деревни Распутина Аталанки и великой болью отозвалось в душе писателя. Увиденное и пережитое воплотилось в книге книг – «Прощание с Матёрой». Вот как Валентин Григорьевич говорит о милой сердцу природе, о размеренной жизни острова, который вскоре исчезнет с лица земли: «Остров продолжал жить своей обычной и урочной жизнью: поднимались хлеба и травы, вытягивались в землю корни и отрастали на деревьях листья; пахло отцветающей черемухой и влажным зноем зелени; шепотливо клонились к воде по правому берегу кусты; вели охоту ночные зверьки и птицы. Остров собирался жить долго...»
Ни звери, ни птицы, ни растения не знали, что дни острова сочтены. А люди знали: жизнь родной земли заканчивается. И перевозили на новое место свои дома. Тем временем в зоне затопления спешно пилили лес. Земля становилась безликой, лысела, пустела. Вскоре жителям пришлось прощаться с горящей мельницей, издавна кормившей их хлебом, с «царственным лиственем», который не одолели ни топор, ни пила, ни огонь; пришлось оплакивать свои дома, свою дорогую Матёру...
Но вернемся к Иркутской ГЭС. Первыми захлебнулись в водах Ангары деревни и заимки, лежащие на участке от Иркутска до Байкала: Малая и Большая Разводные, Щукино, Патроны, Михалево, Грудинино, Подорвиха, Бурдугуз, Бутырки, Бурдаковка, Пашки, Тальцы, Большая Речка... От многих давно остались лишь одни названия, да и то почти забытые. Роскошные, живописные места ушли под воду. Печальна участь плодородной земли, навеки лишенной возможности давать урожай и видеть солнце!
У деревень и заимок, разбросанных по Ангаре, была богатая история, долгая жизнь (у некоторых почти трехсотлетняя!), судьба их была нелегкой, как и судьба страны, с которой жители этих мест были вместе и в радости, и в горе. Люди здесь жили трудом, держали домашний скот и птицу, занимались огородничеством, сбором ягод и грибов, рыбной ловлей и охотой, сплавляли лес.
Под Иркутском на правом берегу были затоплены две деревни: Малая и Большая Разводные. Они находились недалеко друг от друга. По архивной справке, их прародительница, заимка Разводная, была основана переселенцами из Москвы в далеком 1664 году.
В Большой Разводной дома были добротными, дворы с зелеными насаждениями. В деревне была красивая кирпичная школа. Жители получали богатые урожаи овощей, имевших большой спрос в городе.
Малая Разводная была небольшой деревенькой. Известна она прежде всего тем, что в ней жили ссыльные декабристы: Алексей Юшневский, Артамон Муравьев и братья Борисовы, Петр и Андрей. И никто из них не вернулся на родину, все остались в Сибири навеки.
Известна Малая Разводная еще и тем, что здесь учился и жил у своих замечательных учителей-декабристов Николай Андреевич Белоголовый – будущий врач, один из лучших терапевтов своего времени, общественный деятель, писатель, публицист. Он был другом Некрасова, Салтыкова-Щедрина, Тургенева, Герцена, Огарева. Он оставил воспоминания о русских писателях, о враче Сергее Петровиче Боткине, о Сибири, Иркутске. Яркие впечатления, полученные от общения с декабристами, подтолкнули его к написанию книги об этих «таинственных людях», которые вызвали в его детском восприимчивом сердце особое уважение, и со временем чувство это только росло и крепло.
Вот как написал Николай Андреевич о своей первой поездке в Малую Разводную, куда отец повез его на обучение и воспитание к декабристу Алексею Петровичу Юшневскому: «Деревушка Малая Разводная лежит всего в пяти верстах от Иркутска, причем дорога вначале версты три идет по Забайкальскому тракту, а потом сворачивает вправо по узкому проселку, поросшему по бокам молодым корявым березняком, и приводит к названной деревушке, заключавшей в себе тогда домов 25 или 30. Мы миновали несколько вытянутых в улицу крестьянских домов и подъехали к тесовым воротам, а через них попали в довольно обширный двор, среди которого стоял небольшой одноэтажный домик Юшневских, обращенный главным фасадом на Ангару, протекавшую под крутым обрывом, на котором была раскинута деревушка».
На этом же дворе увидел Николай и небольшую крестьянскую избу, в которой жили братья Борисовы. Соседний дом с мезонином, прилегающий к двору Юшневского, занимал декабрист Артамон Захарович Муравьев, у которого, по словам Белоголового, Юшневские и размещались первое время во флигеле, пока не обзавелись своим жильем.
Ученики из Иркутска, Белоголовый и Анкудинов, быстро привыкли к новому месту, прониклись симпатией и даже привязались к учителю «со всею горячностью детского возраста». Николай писал: «...Юшневский нам импонировал своим обширным умом и сдержанностью, и мы питали к нему благоговейное уважение, не лишенное некоторого трепета». Алексей Петрович, по словам Белоголового, был очень хорошим музыкантом и мог бы стать одним из лучших преподавателей игры на фортепиано в Иркутске, но, к сожалению, музыке в сибирском городе в те времена детей учить не стремились. А следовательно, этот талант не мог прокормить педагога.
О музыкальном таланте Юшневского говорят и декабристы, отбывавшие ссылку в Читинском остроге и Петровском заводе (сначала Алексей Петрович содержался там). Люди образованные и талантливые, они нуждались в духовной пище, изучали языки, читали книги, рисовали, устраивали концерты. Андрей Евгеньевич Розен так вспоминал о товарищах-музыкантах: «Вадковский превосходно играл на скрипке, Свистунов на виолончели; на рояли играл Юшневский с такою беглостью, что чем труднее были ноты, тем приятнее для него, так что он радовался тем нотам, от коих трещали его пальцы, он также играл и на скрипке; вместе со Свистуновым, Вадковским, Крюковым составляли отличный квартет, который 30 августа, когда у нас было шестнадцать именинников, в первый раз играл для всех нас в большом остроге, где... взгромоздили кровати, очистили комнату для помещения оркестра и слушателей».
Когда Юшневские стали жить на поселении в Иркутской области, частые болезни жены и другие невзгоды отдалили Алексея Петровича от музыки, которая была для него радостью и отдохновением. Но иногда он все же играл и учил играть на фортепиано местных жителей. К этому благородному человеку с почтением относились все, кто его знал. «Большие достоинства имел Алексей Петрович Юшневский, бывший генерал-интендант 2-й армии. Он был стоик во всем смысле слова, с твердыми правилами, – подчеркивал Розен. – Умом и сердцем любил свое отечество и без малейшего ропота переносил все испытания и лишения. Казалось, что он даже вызывал их на себя, чтобы доказать, что он готов переносить и больше и не жалеет никаких пожертвований».
Юшневскому повезло в ссылке больше, нежели другим декабристам, жившим по соседству: с ним рядом была жена Мария Казимировна. Вечерами супруги писали письма родственникам и друзьям. Одним из самых частых адресатов был отбывающий ссылку в Забайкалье Иван Иванович Пущин.
Алексей Петрович первым из декабристов Малой Разводной ушел из этого мира. Ушел внезапно. Во время отпевания Федора Федоровича Вадковского в церкви поселка Оек у Юшневского случился апоплексический удар, и он умер мгновенно. Ученики долго горевали из-за смерти учителя, к которому успели привязаться всей душой. Мария Казимировна так сильно страдала, что друзья боялись за ее жизнь. Но она выдержала и после смерти мужа еще одиннадцать лет одиноко жила в Малой Разводной, а потом покинула Сибирь.
Артамон Захарович Муравьев прошел всю войну 1812 года, был награжден орденами за боевые заслуги. Но после восстания декабристов пополнил список врагов Отечества. Николай I потребовал его на личный допрос, откуда мятежник был возвращен с предписанием «присылаемого злодея Муравьева Артамона заковать и содержать как наистроже». Долгие годы провел декабрист в Забайкалье и Иркутской губернии. Вот какой портрет Артамона Захаровича дает в своем очерке Белоголовый: «Это был чрезвычайно тучный и необыкновенно веселый и добродушный человек; смеющиеся глаза его так и прыгали, а раскатистый, заразительный хохот постоянно наполнял его небольшой домик... Его все любили за беззаветную и деятельную доброту; он не только платонически сочувствовал всякой чужой беде, а делал все возможное, чтобы помочь ей; в нашей деревушке он скоро сделался общим благодетелем, потому что, претендуя на знание медицины, он разыскивал сам больных мужиков и лечил их, помогая им не только лекарствами, но и пищею, деньгами – всем, чем только мог. Между прочим он изучил и зубоврачебное искусство и мастерски рвал зубы, что я имел случай лично испытать впоследствии на себе, когда мне было лет около одиннадцати. И замечательно, его необычайная тучность не делала его ни апатичным, ни малоподвижным...»
Жена Артамона Захаровича в Сибирь не приехала, и декабрист был рад тому, что оказался нужен местным жителям и друзьям по ссылке, что здесь, в глухом краю, пригодилось его знание медицины.
Впоследствии Муравьев, по словам Белоголового, переселился в Большую Разводную, лежащую в пяти верстах выше по Ангаре. Скончался этот прекрасный человек тоже скоропостижно.
С большой симпатией вспоминал Белоголовый и о Петре Борисове: «Петр Иванович был необыкновенно кроткое и скромное существо; он был невысокого роста, очень худощав; я до сих пор не могу позабыть его больших вдумчивых глаз, искрившихся безграничной добротой и прямодушием, его нежной, привлекательной улыбки и тихой его речи... Глубоко засевшая грусть лежала на всем его существе... Он нас увлекал большою своей страстью к природе и к естественным наукам, которые изучил недурно, особенно растительное и пернатое царства Сибири; рисовал же он птиц и животных с замечательным мастерством. По окончании уроков он, если день был хороший, тотчас же брал нас с собой на прогулку в лес, и для нас это составляло великое удовольствие... В жилище Борисова нас всегда манила собранная им небольшая коллекция сибирских птиц и мелких животных, а также великое множество его собственных рисунков, за работой которых он просиживал все часы своих досугов. В этой страсти он находил для себя источник труда и наслаждения в своей однообразной и беспросветной жизни...»
Борисов восхищался богатой природой Сибири, она вдохновляла его на творчество, о котором он писал своим сестрам с большой скромностью: «Чтобы дать вам идею о красоте сибирских цветов, я пришлю вам два букета своей работы, но заранее предупреждаю вас, что это будет слабая копия богатых сибирских оригиналов. Красоты их форм и живость их колорита отказывается выразить бедная моя кисть».
Петр Иванович рисовал то, что видел вокруг: цветы, птиц, бабочек. Картины его чудесны, от них трудно отвести взгляд. Так живописать природу мог только человек, глубоко любящий и чувствующий ее. Декабристы высоко ценили талант Борисова. В их кругу сложилась легенда о том, что и умер он рисуя цветы.
Петр Борисов не только изображал природу, но и изучал ее. Он написал большую работу «Орнитологическая фавна Восточной Сибири», в которой содержатся точные описания птиц, говорится об их породах, образе жизни, повадках, приводятся интересные поэтические и философские рассуждения.
Петр Иванович вместе с братом Андреем Ивановичем жили в Малой Разводной с 1841 по 1854 год. Из переписки с сестрой Анной явствует, что у них сначала даже не было своего жилья, но со временем им удалось построить домик. «Из России они ни от кого помощи не получали, – пояснял Николай Белоголовый, – и жили скудно на пособие от товарищей-декабристов; кроме того, Петр Иванович зарабатывал ничтожные крохи рисованием животных, птиц и насекомых и был в этом искусстве, не находившем в то время почти никакого спроса в России, тонким мастером. Андрей Иванович тоже не оставался без дела: он научился переплетному ремеслу и имел небольшой заработок».
К несчастью, у Андрея Ивановича в ссылке развилась психическая болезнь, он сторонился других людей и мог свободно разговаривать только с братом. Когда Петр узнал о смерти родителей и сестры, Андрею об этом не сказал, боясь ухудшения его состояния. Братья были очень привязаны друг к другу. Они звали жить в Сибирь свою сестру Анну, которая осталась совсем одна. Вот отрывок из письма Петра Ивановича, отправленного из Малой Разводной: «У тебя есть еще братья. Они любят тебя, как любили прежде, их мысли беспрестанно обращены к тебе. Если бы нам можно было увидеться, если бы можно жить вместе, то здесь в ссылке половина наших горестей была бы забыта нами, половина несчастий уничтожена».
30 сентября 1854 года Петр Иванович скончался. Брат Андрей не перенес его смерти, он покончил с собой. Все четверо декабристов, живших в ссылке на берегу Ангары по соседству, были похоронены на кладбище села Большая Разводная, за оградой местного храма. Там они покоились до середины прошлого века. Перед затоплением могилы Юшневского и Муравьева были перенесены на Лисихинское кладбище Иркутска, а вот судьба останков братьев Борисовых неизвестна. Либо их перезахоронили в братской могиле, либо они навсегда остались на дне Иркутского водохранилища...
Радует, что декабрист Петр Борисов не забыт. В 1978 году издательство «Искусство» выпустило книгу его акварелей. Этого раритета давно нет в продаже, но один из читателей выложил в интернет рисунки Петра Ивановича, и это дает возможность их увидеть.
На берегу живописного залива находилась деревня Щукино. Ее основателем стал Григорий Щукин, пришедший сюда с севера в 1669 году. Люди здесь в основном занимались выращиванием овощей и кролиководством. В деревне был свой продуктовый магазин, была и школа. По берегу Ангары шла дорога в Иркутск, но путь до него был неблизкий, так что в городе жители деревни появлялись редко.
С пуском Иркутской ГЭС Щукино, как и большинство населенных пунктов Байкальского тракта, стало речным дном. Перед затоплением людей переселили в другие места. Им не хотелось переезжать, но согласия жителей никто не спрашивал.
Вспоминает иркутянка Любовь Николаевна Кокоурова: «Со стороны Байкальского тракта в зону затопления попала и родная деревня моей мамы – Щукино. Жителей расселяли по другим деревням: Новая Лисиха, Большая Речка, Новая Разводная, а кто-то и в город поехал... Помню, бабушка с дедом очень тосковали по родным местам, по тайге и реке (жили этим), и что не могут на могилки к своим предкам сходить, насколько я поняла, все уплыло».
Семья Аверковых, деда и бабушки Любови Николаевны, была многодетной: они растили сына и пять дочерей. Павел Гаврилович был человеком добрым, веселым, любил травить рыбачьи и охотничьи байки. А вот Варвару Андриановну внучка запомнила серьезной: «Бабушка была строгая, соблюдала посты, пила чай с молоком из самовара из блюдца вприкуску с комковым сахаром (это был целый ритуал!)».
Даже в самые нелегкие времена Аверковы не знали, что такое голод, потому что все в этой дружной, крепкой семье много работали: охотились и ловили рыбу, собирали ягоды и грибы, вели хозяйство, а излишки продавали на рынке в Иркутске. Как-то во время охоты Павел Гаврилович пострадал от взрыва пороха, рука перестала сгибаться в кисти. Но он продолжал трудиться. Бабушка была не только работящей, но и храброй, даже ходила с мужем на медведя. В семье всегда был лад. Когда дети выросли и стали жить самостоятельно, родителей не забывали, помогали им в работе, ходили друг к другу в гости.
Великую Отечественную, самую кровопролитную из всех войн, Аверковы пережили без потерь. Павла Гавриловича в армию не взяли (ему было уже 50 лет), а вот сын Константин воевал и вернулся домой целым. Призывали еще дочь Веру, но она до фронта не доехала: война закончилась.
Учиться грамоте бабушке и дедушке Любови Кокоуровой не довелось. А вот ее маме повезло больше. Сначала Людмила Аверкова училась в Щукинской школе. В ней даже учитель начальных классов был – серьезный молодой мужчина! Все было в этой деревне: и уютные дома, и большие огороды, и богатый лес, и река, берущая начало в уникальном Байкале. А сейчас нет ничего. Нет Щукина, будто никогда и не было!
После школы Людмила Аверкова окончила медицинское училище и всю жизнь проработала медсестрой в клинической больнице № 1 города Иркутска. Начала еще студенткой в годы войны, ухаживала за ранеными: в здании больницы тогда располагался госпиталь.
Давно уже нет деда с бабушкой Любови Кокоуровой, нет ее мамы, сестер и брата. Прошла целая эпоха. А Любовь Николаевна по-прежнему с теплом говорит о своих родных: «Все были простые, но очень добрые и трудолюбивые! Вечная им память!»
Деревня Михалево стояла на Ангаре исстари, она всего на 20 лет младше Иркутска. Анисим Михалев, казачий пятидесятник, открывший в Сибири много месторождений полезных ископаемых, нашел здесь соляные источники и вместе с братом Гавриилом основал деревеньку, в которой впоследствии больше трех веков жили их потомки.
Немало повидало Михалево за эти долгие годы: и освоение Сибири русскими поселенцами, и времена ссылки декабристов, и начало судоходства на Байкале. Свое второе рождение Михалево получило со строительством Транссибирской магистрали. Деревня стала станцией. Много приезжих людей захотели здесь поселиться, этому способствовала и близость к Иркутску, отсюда можно было ходить в город на заработки. В окрестностях станции рубили лес и сплавляли в Иркутск по Ангаре. В Михалеве было три завода: два кирпичных и лесопильный. И жить бы да жить дальше этой деревне, но попала она в зону затопления Иркутского водохранилища. Попрощавшись с малой родиной, люди переехали отсюда в города Иркутск и Шелехов, в поселок Большой Луг у новой ветки железной дороги.
В зону затопления попало и местное кладбище. Часть могил жители Михалева сами перенесли на новое кладбище. А когда они перевезли свои дома и уехали навсегда, прибыла бригада для переноса оставшихся могил на другое место, выше по склону. Останки перезахоронили на территории заброшенного кирпичного завода в яме для выемки глины. Нагребли высокий холм, у подножия которого установили каменные надгробия с кладбища. Вот и все: переселились и живые, и мертвые. Можно землю топить...
Ниже по течению Ангары находилась старая деревня Грудинино, основанная переселенцами с Дона, а также из средней России. В ней насчитывалось около 50 дворов. Жители ее поставляли на рынки Иркутска рыбу. А еще Грудинино было знаменито тем, что именно здесь был построен первый ангарский пароход «Николай I».
Сохранились прекрасные воспоминания одного из уроженцев этих мест. «Моей малой родиной была деревня Грудинино, находящаяся теперь на дне Иркутского водохранилища, примерно в 10–12 километрах на юго-восток от плотины Иркутской ГЭС, – пишет Мефодий Иванович Грудинин. – На дне водохранилища покоятся останки и близлежащих деревень, таких как Михалево, Патроны, Щукино, Ерши, Большая и Малая Разводная...»
В телефонном разговоре я спросила Мефодия Ивановича, которому шел уже 92-й год, о связи его фамилии с названием деревни. Он пояснил, что деревню назвали так, потому что в ней многие жители носили фамилию Грудинины, они были родственниками.
Мефодий Грудинин – человек очень интересный, успевший в жизни сделать многое. Он доктор геолого-минералогических наук, профессор, у него более двух сотен научных публикаций (в том числе и зарубежных) в виде монографий, учебных пособий, статей в журналах и сборниках. Он, геолог, исходил Сибирскую платформу, Восточный Саян, отроги Сихотэ-Алиня, Южный Урал, Малый Кавказ, Карелию, Кольский полуостров. Он написал для потомков замечательные книги: «Варварин лЁсик», «Моя Иркутия», «Мои воспоминания».
Мефодий Иванович очень рад, что детство его прошло в одном из прекраснейших мест: «Деревня Грудинино была сказочно хороша: красивейший уголок в пойме Ангары, расположенный на одном из ее многочисленных островов... С весны деревня утопала в цветении черемух и яблонь, а летом остров покрывался синевой голубики и кистями красной смородины... А какие вокруг деревни были теплые и ласковые заливчики! Дно таких заливчиков было устлано мягкой травой – рай земной для ребятни! В протоках и на перекатах мы, ребятишки, ловили бутылками через выбитое донышко мелкую рыбешку. И несмотря на то, что деревня была расположена вблизи областного центра, в ее окрестных лесах в изобилии водились косули, кабаны, волки, медведи и другая всякая живность... Эти благодатные места имели свои прелести в любое время года. Осенью и весной пойма Ангары кишела перелетными птицами, такими как утки, гуси, журавли, лебеди. Клекот этого птичьего базара иногда продолжался несколько суток подряд – днем и ночью. Создавалось такое впечатление, что все птицы в весенне-осенний перелет старались непременно побывать в наших местах».
По воспоминаниям Грудинина, жители любили свою деревню, на улицах и во дворах всегда было чисто. Жили согласно природе, прислушивались к ней. Прогноз погоды давался по народным приметам, в основном по закату и восходу. Ангара была кормилицей. Рыбы было очень много, и ловили ее сетями и неводом, а ловля удочкой считалась баловством, позволительным только детям. Лес как могли охраняли от огня, а если пожары все же случались, тушили их сообща, ведь лес и кормил всех жителей, и согревал суровой сибирской зимой. Леса были в то время значительно богаче. Какого в них только зверья не водилось! А сколько было ягод – голубики, смородины, брусники, сколько грибов! Это после затопления сырые грузди стали редкостью, а раньше они были чуть ли не под каждой березой. Цветы, которые теперь занесены в Красную книгу, росли тогда в изобилии.
Поздней весной всех восхищал багульник, придававший окрестностям особенно праздничный вид. Привожу слова Мефодия Ивановича об уникальной красоте его малой родины, о тяжелом чувстве расставания с ней: «Более всего в этих местах красиво было весной, когда расцветал багульник, а крутые склоны, покрытые этими кустарниковыми растениями иногда двух-трехметровой высоты, приобретали какой-то необычный, почти фантастический бледно-розовый оттенок. Взгляд от такого видения трудно было оторвать. В эту пору здесь было умиротворенно и, я бы сказал, благостно. В весенне-летнее время в наших краях всегда была уйма полевых цветов (жарки, колокольчики и многие другие), и сейчас они радуют глаз. Правда, некоторые из них вряд ли где-то встретишь, например, красные кукушкины сапожки, а тогда их было много и эти редкие крупные цветы можно было найти без особого труда. Много меньше стало душистой желтой лилии. И, представьте себе, от этих благодатных, веками обжитых мест со своим немудрящим, но крайне необходимым в жизни скарбом надо было куда-то переезжать всем людям, проживавшим ранее в этих прекрасных незабвенных уголках нашей матушки-земли...»
По словам Грудинина, переселение на новые места проходило будто бы спокойно и организованно, и руководство Иркутского района принимало в нем непосредственное участие. Работала оценочная комиссия, которая определяла стоимость каждого строения. Но что было делать тем, у кого полагавшаяся сумма оказалась меньше, чем нужно было отдать за перевоз жилья на новое место? Мефодий Иванович приводит случай, как комиссия назначила смехотворную цену за дом одинокой вдовы весьма преклонного возраста – 7500 рублей. На эти деньги она не смогла перевезти свой дом, и остаток жизни баба Пана – так звали женщину – вынуждена была провести у добрых знакомых: ее приютила старшая сестра Мефодия Грудинина. Хорошо, что люди в те времена были отзывчивыми, чуткими к чужой беде.
Мефодий Иванович не может забыть родные места, ставшие речным дном. Ему очень жаль их, жаль старую Ангару. А к деревне Новогрудинино, возникшей взамен прежней, родной, у него таких теплых чувств нет.
В своем очерке Грудинин увлекательно рассказал о двоюродной сестре Анне – человеке поразительно сильном и стойком. Он поведал интересный случай из ее жизни, который сама Анна особенным не считала. Сестра Мефодия жила в Грудинине, а работала продавцом в Михалеве и домой приходила только на выходные: дорога была неблизкая. Однажды возвращаться пришлось как раз в начале ледостава. В то время зимой при замерзании Ангары ее уровень сильно поднимался и вода появлялась даже на улицах Иркутска. В такие дни Грудинино оказывалось полностью отрезанным от внешнего мира. Но Анна была девушкой смелой, решительной, веселой, к тому же ей шел всего девятнадцатый год. В деревне ее ждали родители и жених Олег. И как же ей было не пойти?! В темноте она преодолела шесть километров и приблизилась к мостику, до настила которого уже добралась вода. Анна перешла его и направилась к Грудинину, до которого было еще около километра. Причем дорогу затопило полностью, и девушке пришлось идти по пояс в снежно-ледяной жиже. А на улице январь, температура воздуха минус 20 градусов! И все же Анна, как выразился Мефодий Иванович, до деревни «добрела в прямом и переносном смысле», потеряв по дороге часть одежды. Осталось преодолеть каких-то сто метров, противоположный берег с огоньками домов совсем рядом. Но девушку отделял от родного берега мощный ледяной поток. И тогда она стала звать на помощь свою тетю, маму Мефодия: их дом был первым у реки. К счастью, ее крик услышали, всех подняли на ноги, нашли лодку. Анну забрали из реки и принесли домой. Одежду сняли с помощью горячей воды. И, закутав отважную путешественницу в тулуп и дав ей изрядную порцию спиртного, положили отогреваться на русскую печь. А она уже через полчаса упросила кого-то из молодежи принести ей одежду и убежала на свидание к жениху!
| Далее