− Что пишут? – спросил он.
− Американцы застрелили президента Альенде. В Никарагуа сместили Ортегу. Блокаду не снимают с Кубы.
− Почему американцы? В Чили организовал переворот Пиночет, главнокомандующий чилийской армией, − удивился лейтенант.
− Вы держите в руке бутылку пива. Потом будете говорить, что напилась ваша правая рука, − огрызнулась я.
Офицер посмотрела на меня, будто сделал открытие. Потом представился:
− Иван Подопригора, журналист.
Я назвала себя.
Мой новый знакомый согласился:
− Вы правы. За каждым убийством в мире стоят американцы. Для борьбы с нами они непрерывно готовят наемную армию диверсантов. Не только вооружают, но и щедро оплачивают каждого убитого нашего солдата, каждый подбитый танк, бронетранспортер, вертолет. Они превратили Афганистан в Клондайк для бандитов, куда те отправляются за заработками, за богатством. Советский Союз сейчас фактически воюет с самой могущественной экономической державой мира.
Посидели рядом, поговорили. Парень оказался москвичом, острым на язык, все знающим, насыщенным слухами, как губка водой. Он рассказал, что над Кабулом сейчас проходит грозовой фронт, поэтому самолет задерживают.
− Это, может быть, и лучше. К посадке ребята освободят бутылки и протрезвевшими пройдут в самолет, − сказал он.
Между тем накопитель превращался в ад. Кондиционер под потолком слишком слабо вращал лопастями. Нас обступала духота, жара, как говорилось в одном стихотворении Суркова, обжигала глотки. Чтобы выдержать эти условия, мужики беспощадно истребляли алкоголь, принесенный с собой.
− Тут дело не только в жаре, − объяснял лейтенант. – Военные знают, в какое пекло их отправляют и чем каждому из них это может обернуться, поэтому стараются заглушить страх самым доступным средством.
Пройдет всего лишь полгода, и сам Ванечка подорвется на мине. Машина, в которой он будет ехать, чуть сдвинется на обочину, чтобы дать дорогу встречному бэтээру. Журналист получит смертельную рану.
А пока мы, живые, здоровые и чуть пьяные от жары, сидели в накопителе и ждали посадки в самолет. Вылет откладывался и откладывался. Пассажиры в конце концов опустошили весь свой запас и сидели с осоловелыми глазами. Некоторых даже потянуло на песни. Кто-то затянул русскую народную «Шумел камыш, деревья гнулись, и двое в лодке перевернулись».
К счастью, аварии не произошло. Все-таки дали сигнал к посадке.
Озверевший народ штурмовой лавиной хлынул на летное поле. Я тоже подхватила свой чемодан и авоську. Билеты, естественно, никто не проверял. Весь накопитель беспрепятственно перекочевал в салон самолета. И тут нас, женщин, оставили без нормальных мест. Мужики расселись по скамейкам. Нам достался металлический, мелко вздрагивающий от рева моторов пол. Я поставила на него чемодан, уселась, устроила на коленях авоську, обняла её, как ребенка, и в таком положении полетела в Афганистан.
Через час выглянул из кабины летчик и сказал:
− Перелетаем границу! Теперь мы над сопредельной территорией.
Все, кто сидел рядом с окнами, стали глядеть вниз через иллюминаторы. Что они там, кроме гор, видели? Хотелось подняться и тоже посмотреть, но все смотровые площадки были заняты.
Прошел еще час, и самолет пошел на посадку. Приземляясь, он хорошо встряхнулся. Моя голова дернулась, зубы клацнули, прикусывая губу. Рот наполнился солоноватой влагой, которую сглотнула, кончиком языка зажимая ранку. Возможности достать платок не было, потому что мужчины дружно покинули скамейки и бросились на выход, сметая на пути всех, кто сидел на полу. Меня тоже потащило. Я мертвой хваткой держалась за чемодан и авоську.
Толпа выплеснулась на бетонную площадку, окруженную солдатами с овчарками – грозными военными животными. Одна с черной спиной и яростными желтыми глазами оскалилась на мою авоську. Страстно захотелось вернуться в «Аннушку» и улететь домой.
Под усиленным конвоем пассажиров проводили в большой зеленый автобус. Наконец мне повезло. Я устроилась удобно возле окна и приготовилась долго ехать. Но машина метров через триста развернулась, обогнула какое-то кирпичное строение и оказалась возле железных ворот, перед которыми прогуливался солдат с красной повязкой на рукаве и с автоматом. За воротами грязно серел палаточный городок. Это был еще один пересыльный пункт, но уже в Кабуле. Сюда приезжали командированные военнослужащие из Союза и отсюда разъезжались по гарнизонам.
Первый день на пересылке прошел в каком-то полусне. Я ходила куда-то, требовательно с кем-то разговаривала, чего-то добивалась и под конец устроилась со своими подругами в большую-пребольшую палатку с двухъярусными кроватями и земляным полом.
Особенно меня возмущало отсутствие простыней. Когда узнала, что все равно их не будет, застелила матрац отрезком ситца, который купила в Ташкенте и привезла, чтобы сшить легкое платье или халат.
Как могли, благоустроили постели и остальные женщины. К вечеру палатка обрела терпимый вид. Таня нашла бутылку из-под «Столичной», засунула в горлышко цветок и поставила на столик. Света повесила возле изголовья портрет Есенина. Не все узнавали поэта. Некоторые, особенно мужчины, которые заглядывали к нам, спрашивали:
− Кто это?
− Мой муж! – не моргнув глазом, отвечала Света.
− Симпатичный. Только трубка у него какая-та странная.
Другие женщины посмотрели и тоже достали портреты любимых артистов. Палатка заселилась привлекательными мужчинами. Только у меня никакого не было. Я повесила бы портрет Ванечки, но не успела попросить у него.
На следующий день на пересылку стали прибывать «покупатели» - представители воинских частей, загорелые, веселые, энергичные. На женщин поглядывали блестящими голодными глазами. Один из них, похохатывая, выспрашивал меня:
− Пойдешь дежурной модуля?
− Что делать?
− Спать! Ха-ха! Уборкой занимаются солдаты. Ха-ха!
− Не хочу пухнуть от безделья.
− А что хочешь?
− По специальности. Медсестрой.
Прапорщик отвел взгляд. У него вакансии медсестры не было.
Потянулась скучнейшая, неприспособленная для женщины жизнь на пересылке, похожей на тюрьму. Одна лишь разница – палатки вместо камер. Свободно можно было ходить только по территории, окруженной колючей проволокой и сторожевыми вышками с часовыми. За пределы пункта никого не выпускали. Подруги, которых тоже не забрали, давили:
− Василиса, соглашайся, иначе не выберешься отсюда.
Я выдерживала характер. Отклонила пяток неподходящих для себя предложений, пока не появился настоящий «покупатель». Это был угрюмый прапорщик с большим, похожим на выступ скалы подбородком. Видимо, поднимать такой подбородок ему было трудно. Он держал голову наклоненной вперед и ограничился тремя словами:
− Треба медсестра в агитотряд.
Света ахнула, когда узнала, куда меня сватают:
− Это же поездки по кишлакам, это работа на боевых операциях.
На предложение прапора я отреагировала мгновенно и решительно. В тот же день переместилась на базу десантной дивизии, которой командовал известный генерал Грачев. Меня встретил у автобуса начальник агитотряда майор Назаров, большеглазый, улыбчивый мужчина лет тридцати. Козырнул и спросил:
− Василиса Александровна?
− Так точно!
Не по дням, а по часам я усваивала привычки военных.
Майор назвал себя, взял авоську, чемодан, обратился ко мне на вы. Я просто ошалела от такой неожиданной галантности. Пока добирались до штаба, рассказала о своих дорожных приключениях. В ответ он улыбнулся:
− Считайте, что вы приняли первое боевое крещение. Дальше будет легче.
Он привел меня в просторную комнату с пятью кроватями. Показал, какую могу занять. Не успела я разложиться, как пришел солдат. Принес тельняшку, кроссовки и комбинезон десантника пятьдесят четвертого размера. С головой утонула в нем. Мои габариты – 42 размер. Достала из чемодана ножницы, бритвочку и стала распарывать военную одежонку.
За этим занятием меня застали Ирина, Ольга и Валя. Они владели остальными кроватями. Мы мгновенно нашли общий язык. Каждая рассказала о себе. Ирина была из Москвы, здесь работала поваром в столовой. Ольга служила в канцелярии штаба. Валя что-то делала в спецотделе.
Когда они узнали, куда меня сосватали, искренне позавидовали. Потом я поняла почему. Два года прожить в городке очень тяжело, как в заключении. А главное − скука. От неё можно найти такое… развлечение!
Девчонки приняли активное участие в перекройке моего комбинезона. Притащили откуда-то даже швейную машинку. В тот же вечер ушили мою форму, подогнали по фигуре, но так, чтобы женские достоинства не выпячивались ни спереди, ни сзади. Я стала походить на мальчика-подростка. Вроде женского персонажа из фильма «Гусарская баллада». Во всяком случае, во время рейдов по Афганистану незнакомые мужчины не обращали на меня внимание. Я превратилась в бравого юного десантника, чем была очень довольна.
Жизнь в комнате общежития оказалась для меня серьезным испытанием. Работали над потолком вентиляторы, разгоняя жару. Они гудели, как трактора, действуя на нервы. Ужасно много было мух. Я как медик особенно хорошо понимала, какую заразу они разносят, и боролась с ними не на жизнь, а на смерть. Приходила с работы и начинала охотиться. В начале особого эффекта не было, потом приноровилась, стала снайпером. До трехсот насекомых уничтожала каждый вечер.
Труднее было привыкнуть к отсутствию воды. В Афганистане пыль липкая, как тесто. Она густо обмазывает волосы, превращая их в колтун на голове, который невозможно распустить. Я вначале помучилась, потом сделала короткую стрижку под пажа. Отмывала шампунем.
Еще одно серьезное неудобство, когда вокруг много мужчин. Внимание бывает чересчур назойливым. Не успела я оглядеться в дивизии, как меня пригласили на день рождения подполковника Васильцова. В общежитие под вечер пришел десантник под два метра ростом, вытянулся передо мной, как перед старшим офицером, и выкрикнул:
− Василиса Александровна! Вас приглашают в штаб полка!
− Хорошо, сейчас подойду.
− Провожу вас!
Ничего не оставалось, как послушаться. Девочки уставились на меня вопросительными взглядами. С чего это Земнухину в такое позднее время потащили в штаб? Легко представить, какие дикие мысли заползали в голове подруг. Да и у самой холодок.
Через минут пять я оказалась за обильным столом, переполненным мясом, фруктами и водкой. Весь офицерский состав полка оказался здесь. Меня усадили на самое почетное место рядом с виновником торжества. Сказали, что у заместителя начальника политотдела товарища Васильцова день рождения. Потом это оказалось враньем. Придумали, чтобы пригласить меня и свести с подполковником. Я, конечно, ничего этого не поняла. Обратила только внимание на то, что среди гостей не было женщин. Оказалась единственной. Смущение корябнуло сердце и тут же пропало под напором событий. Мне вручили бокал шампанского и заставили выпить до дна.
Потом начались тосты. Первый раз в жизни я увидела, как много тостов поднимают. В каждом такое похвальное слово о подполковнике, словно он Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев. Сверхумный, сверхдобрый, сверххрабрый. Скоро пришлось увидеть Васильцова в десантной операции. Под обстрелом он прятался за дальним валуном. Недалеко от него взорвалась мина. Взрывной волной отбило осколок от камня и царапнуло спину подполковника. Его перевязали и на вертолете отправили на базу. Там он отлеживался сутки в своем коттедже, похожем на бочку. Потом голым по пояс, демонстрируя «рану» слонялся по территории гарнизона. Вся дивизия иронизировала над ним. И все-таки за эту операцию Васильцов получил орден Красной Звезды. Великий Герой! Ашшурбанипал, царь Ассирии!
На вечере мое внимание привлек капитан, высокий, кряжистый, похожий на Собакевича. Говорун, балабол деревенский. На гармошке играл, пел частушки, еще успевал анекдоты рассказывать. Я просто влюбилась в него и совершенно забыла об «имениннике».
Включили магнитофон. Пошла какая-то хорошая иностранная музыка. Подполковник пригласил меня на танец, трепетно полуобнял, прижался. Офицеры стали деликатно испаряться из комнаты. Даже бравый Собакевич исчез куда-то.
Вдруг именинник прижался губами к моему уху:
− Знаете, где я живу?
− Знаю, где офицерский состав обитает.
− После ужина жду у себя, – сказал просто, спокойно, деловито.
− Если не приду, у меня будут неприятности по службе? – спросила я. У меня был до автоматизма отработан прием к наглецам. Вслух открывала их желания. Это действовало как отрезвляющий душ.
Васильцов побагровел.
− Что вы? – испугался он.
После танца я покинула пир, быстро ушла в общежитие. Там бросилась в свою постель и разревелась, Как обидно! Разве для этого ехала сюда? И тут же забарабанил в голове другой вопрос. А для чего, собственно, приехала? Только ли для того, чтобы сбежать от опостылевшего мужа? А может, найти новую любовь? Стоп! Давай на этом остановимся!
На следующее утро я в тельняшке, десантном полосатом комбинезоне, панаме устраивалась на обшарпанной холодной броне транспортера. Командир роты, заботливый старший лейтенант показывал, куда надо ставить ноги и за что держаться, чтобы не упасть с машины. Такие случаи бывали. Я сама поднимала останки солдата, уснувшего во время движения и попавшего под гусеницу бронетранспортера. Его перерубило поперек груди. Сперва в мешок верхнюю часть затолкали, потом нижнюю добавили. Впечатление, как после работы в анатомичке…
***
Дорога вьется серпантином по горам. Время от времени она взмывает вверх, затем пикирует вниз, ныряет в туннели.
Двигаемся медленно, часто останавливаемся. В это время саперы обезвреживают мины. И все-таки один из головных бэтээров подрывается. К счастью, солдаты не пострадали. Обошлось без жертв. Покалеченную машину сталкивают на обочину, и колонна ползет дальше.
Жара стоит ужасная. Есть совсем не хочется. Только пьешь и пьешь воду, которая сразу же выходит из тебя потом. К телу липнет вязкая, как глина, пыль. Ощущение такое, будто ты с ног до головы обмазываешься смолой. Голова тупеет, ничего не замечаешь вокруг, хотя попадаются очень красивые места. В других условиях не смогла бы от них оторвать взгляд.
Когда колонна задерживается на ночевку, Ваня, мой старый уже знакомый по накопителю в ташкентском аэропорту, стаскивает меня с брони. Сама я двигаться не в состоянии. На землю укладываюсь вялым снопом и бездумно таращусь на лучистые близкие звезды.
Вдруг небесные светила закрывает худощавое азиатское лицо с черными глазами навыкате. Обнажаются крупные белые зубы. Я слышу:
− Эй, шоколад бери!
Чувствую, как в мою ладонь укладывается продолговатая хрустящая плитка. Это Хайдар, наш переводчик, сдержанный, очень вежливый, заботливый таджик и знаток афганской жизни. Благодаря ему я время от времени выбивалась в царство Востока. На беглый взгляд всё казалось экзотическим. Когда на что-то обращаешь более пристальное внимание, предметы увеличиваются в твоих глазах, становятся объёмными и страшными. В одном кишлаке мы с Хайдаром увидели группу оборванных грязных мальчишек. Среди них выделялся подросток лет десяти с огромным кремниевым ружьем, изготовленным в позапрошлом веке.
Я спросила мальчика: умеет ли он стрелять?
Через Хайдара получила твердый ответ. «Да, умеет!» Чтобы продемонстрировать умение пацана, переводчик подобрал консервную пустую банку, отнес за сто метров, повесил на ветку дерева.
Мальчишка поднял ружье и выстрелил. Пуля попала в середину банки. Мы с переводчиком собрали все свои афгани, которые у нас были тогда, и передали столь меткому стрелку за цирковой номер.
Потом Хайдар рассказал: оружие для афганца – настоящее богатство. Он продаст последнюю рубашку, но винтовку обязательно купит, повесит на стену и будет ухаживать, как за молоденькой женой.
Афганец никогда не прощает обид. И обязательно отомстит, если случай подвернется. У Хайдара был друг. Когда ему было пять лет, убили его отца. Друг подрос, скопил деньги, купил винтовку и первую пулю вогнал в лоб того, кто застрелил его родителя.
«Война постоянно порождает мстителей. И это хорошо знал пророк Моисей. Когда вел евреев к земле Обетованной, то приказывал истреблять всех от мала до велика на землях покоренных племен», − рассказывал Хайдар.
Я не поверила ему. Потом специально взяла библию и нашла подтверждение.
Так происходит, когда один народ захватывает землю другого, чтобы заселиться. Советский Союз, в отличие от евреев, не искал земли Обетованной в Афганистане. Мы только защищали страну от американских наемников и помогали людям. Но при этом много нарубили «дров». Это меня пугало.
***
Я чуток забежала вперед. До кишлаков еще не добралась. Лежала на земле без сил возле бронетранспортера. А переводчик старался шоколадом оживить меня. Без аппетита съела сладкую дощечку, еще минут пять валялась в блаженном отдыхе, затем с трудом поднявшись, обошла солдат, раздала таблетки против малярии. Моя работа на этот день закончилась.
С утра вновь на броне. Сегодня дорога пересекает пустыню. Нас опаляет неимоверная жара. Сама удивляюсь, как еще не испарилась. Больше того, умудрилась вздремнуть и так стукнула руку о броню, что разбила часы и не заметила этого.
Во второй половине дня перед глазами засверкала «зеленка». Это хорошо и плохо. Хорошо, что в зелени можно спрятаться от палящего, немилосердного солнца. Плохо, что духи обстреливают нас из зарослей. Сегодня пронесло, не стреляли.
Задержались у арыка. Сказала ребятам: «Пошла купаться!»
Со мной отправился Ванечка. Мы облюбовали место возле крохотного водопада. Наплавались, нанырялись досыта. Потом забрались в заросли шелковицы, наелись до отвала черных, вкусных ягод и даже позагорали. Я почувствовала себя счастливой.
Ванечка провел со мной политбеседу.
− Обрати внимание на поля. Они заросли. Хозяева бежали в Пакистан, а крестьяне не захотели брать чужую землю. Водно-земельная реформа не пошла.
− И что? – спросила я.
− Социальная база Саурской революции крякнула. Теперь только у новых чиновников есть перспектива в Афганистане.
Мы не стали дальше развивать тему, пошли к бэтээрам с горстями шелковицы за пазухой. И снова в путь. Сплошная мука. Засыпаешь, просыпаешься на броне. Колонна то и дело останавливается: то одна машина ломается, то другая.
Утром прибываем в район Кунара. Дивизия располагается в долине. Горы облеплены духами. Завтра операция, но сегодня гаубичная батарея пристреливается. От выстрелов орудия подпрыгивают, словно резиновые мячики. Стоит ужасный, сплошной гул.
Такое впечатление, будто на вершинах высаживают в несколько рядов кусты взрывов. Страшно представить, что там происходит.
Наконец орудия замолкают. К вершинам устремляются вертолеты с десантниками. С гор уцелевшие духи расстреливают машины. Они покрываются ослепительными вспышками и горящими факелами падают вниз.
Я смотрю и заливаюсь слезами. Со многими ребятами уже познакомилась. На моих глазах они сгорают, превращаясь в белых лебедей. Боль в сердце невыносимая.
Во второй половине дня ребята из агитотряда улетают с десантниками в горы. Провожаю. Господи, совсем еще мальчишки. Сколько всего на них навешано! Пусть они вернутся живыми. Мысленно встаю на колени и молюсь.
Операция идет неудачно. Много ребят гибнет. Духи расстреляли роту десантников из засады. Помогаю раненым. Вместе с убитыми отправляю в Кабул. Если бы я не работала в хирургии и не привыкла к трупам, то, наверное, свихнулась от вида искромсанных тел.
Вечером нам передали пять трофейных коробок медикаментов производства Пакистана. Такое чувство, что наша армия воюет со всем западным и восточным миром. Даже китайцы, братья навек, присылают духам зенитные комплексы, которые сбивают наши вертолеты.
Нас обстреляли на КП. Пули свистели вокруг. Одна шлепнулась в стенку возле моей головы. Звук такой, словно кто-то рядом громко и противно чмокнул. Самое удивительное, что при обстреле я не ощущала опасности. Сердце засвербело, когда обстрел прекратился.
Ночью ЧП. Сгорела палатка отряда. Солдат неосторожно закурил. Я спала в десяти метрах от палатки и во время пожара не шевельнулась. На такие мелочи уже не обращаешь внимания. Утром посмотрела на себя в зеркало. Вид чрезвычайно боевой. На скуле синяя ссадина. Где успела посадить, не помню.
***
Отправляемся в освобожденный кишлак, разбиваем лагерь рядом. Приступаем к работе. Раздаем муку, спички. Показываем фильм о Саурской революции. Бодрый голос за кадром рассказывает, как она успешно проходит.
Оператор показывает дехкан с винтовками. Они разгуливают вдоль полей, как говорит диктор, своих полей.
Ванечка сидит рядом со мной и скептически улыбается:
− Обрати внимание. Ни одного с кетменем для окучивания посевов и рытья арыков. Они не работают, а с оружием защищают землю помещиков от представителей Саурской революции. Помнишь, песню на слова Светлова о комсомольце, который пошел воевать, чтоб землю крестьянам в Гренаде отдать, и за это получил пулю в грудь. В Афганистане духи отстреливают борцов за чужое добро. Если бы не мы, не наша армия, все здесь скоро вернется на круги своя.
Не нравится мне настроение журналиста. Правда, в заметках, которые он публикует в дивизионной газете, он пишет совсем не о том, что думает.
Проводим митинг. Наши агитаторы говорят правильные слова. Не знаю, на- сколько они вдохновляют людей, но слушают их внимательно. Не перебивают. Иногда мне кажется, что слова похожи на камни, брошенные в реку. Падают, булькнув, уходят на дно и там теряются.
Народ оживляется, когда начинается вторая часть после митинга. Жители с болячками тянутся ко мне. Женщина привела семилетнюю дочь с большим гнойным нарывом на руке. Вскрыла, почистила рану, забинтовала. Прихромал важный старик в чалме и босой. Поставил ногу на табуретку. Я глянула и ахнула, пальцы без кожи. Привели меня к больной женщине. Оказалось, ничего особенного. Сильная простуда. Дала ей таблетки, посоветовала, как лечить. Только собралась уходить, как бабулька, очевидно, мать больной, вдруг привалила меня к стенке, провела рукой по груди и хихикнула:
− Ханум!
В форме десантника я походила на мальчишку. Вот они решили проверить мой пол. После этого женщины кишлака доверчиво давали себя осматривать…
Как непросто с ними общаться! С врачом, переводчиком захожу в дом. Радушно встречает хозяин и хозяйка в парандже. Приветствуем друг друга, раскланиваемся и приступаем к делу.
Жена говорит мужу, муж – переводчику, переводчик нам:
− У женщины болит плечо.
Я протягиваю руку к плечу. Она проворно отстраняется и что-то горячо толкует мужу, тот переводчику, после двух часов непрерывных переговоров выясняем, что у хозяйки какое-то женское заболевание.
Я ухожу с ней за ширму. Она знаками показывает, что мне надо снять рубаху. Не верит, что я женщина. Чтобы убедить её в этом, покорно раздеваюсь до пояса. Теперь уже все доказательства моей женской принадлежности налицо. Хозяйка верит мне и тоже начинает раздеваться.
Через ширму рассказываю доктору, что вижу, по моим словам он ставит диагноз и назначает курс лечения.
Когда мы, взмыленные, вываливаемся из дома, врач рычит на переводчика:
− Нашел плечо!
Я не выдерживаю, прыскаю…
Снова идем по домам. Врач рассказывает, как оказывать себе первую медицинскую помощь. Я показываю до тех пор, пока мои слушатели не усваивают. К концу дня язык немеет во рту. С шеей вообще беда, не могу голову повернуть. Нет, мы все-таки не евреи на пути к земле Обетованной.
***
На площади собираются жители. Афганский поэт Сабаун говорит стихи. Я не понимаю его слов. Слушаю голос, похожий на эхо в горах. Наверное, что-то есть в поэзии, если она так завораживает. Решила − вернусь в Кабул, обязательно начну читать стихи наших советских поэтов.
Затеяла печь пончики, но тесто не подошло. Только на следующий день утром допекла. В гости ко мне в палатку пришли переводчик и Сабаун. Поэт важно присел за столик, и мы втроем пили чай, ели мои пончики.
Ванечка утягивает меня в гости к местному мулле. Это пожилой человек с густой белой бородой, редкими желтыми зубами и в чалме. Зовут его Нурмухаммадом. Он встречает нас троих (журналист, переводчик, я) очень приветливо. Ванечка берет у него интервью. Задает первый вопрос:
− Как народ относится к государственной власти?
− Плохо! – отвечает мулла. – Нет справедливости. Губернатор – взяточник. Секретарь провинциального комитета такой же. Без подарков никому ничего не делают. По таким представителям судят о всей власти…
Операция продолжается. На вертолетах привозят раненых. У нас с врачом очень много работы. Услышала о подвиге Саши Мищенко. Он поэт и десантник. Из агитотряда перешел в разведроту. Там один умудрился захватить пулемет, несколько гранатометов у врага.
***
Духи обстреляли афганскую и нашу колонну. Сидишь на бронетранспортере и не знаешь, какая пуля срежет тебя. Неприятное чувство! А что делать? Не спрыгнешь и не сбежишь в кусты зеленки.
Бронетранспортеры и БМП, на которых мы ездим, ребята называют «Братские могилы пехоты». Из-за тонкой брони они совсем не оберегают солдат от мин и гранатометов. От взрывов образуется ужасная окрошка из тел. Поэтому личный состав предпочитает сидеть на броне и устраивать открытую дуэль с духами. Тогда взрывы под колесами или гусеницами не достают их. Только бедняге-водителю приходится принимать на себя всю смертельную тяжесть минной войны.
Во время операции сгорели около тридцати машин. Много убитых, раненых. Работаем не покладая рук. Трое бойцов из афганской самообороны подошли ко мне и попросили полечить их начальника Насима.
Зашла с ними в домик. На кровати лежал афганец с умным интеллигентным лицом. Осмотрела его. Кажется, ничего серьезного. Просто сильное истощение. Посоветовала, как лечиться.
…К вечеру поехала с ребятами к реке, чтобы потренироваться в стрельбе из автомата. Мишенями были пустые консервные банки. Все сбила пулями. Довольна своими результатами, но, откровенно, не люблю оружие. Ребята заставили меня сфотографироваться с автоматом. Когда отпечатали снимок, долго смеялись. Автомат висел у меня на плече, как мирная женская сумочка.
…Погиб Костя Каплин, веселый, очень хороший мальчик из агитотряда. Его грузовик, давая ход встречной машине, съехал на обочину дороги и подорвался. Осколок мины попал ему в голову. Солдата, который сидел рядом с ним, ранило в грудь. Обоих положили в вертолет. Я сопровождала ребят до Баграма. Там сдала раненого и убитого в госпиталь. Оттуда прилетела в Кабул. С аэродрома до базы дивизии шла пешком без оружия. Так тяжело было на душе.
***
В тельняшке, десантной куртке, то есть в обычной одежде, с котом Кузей на коленях, три часа позировала московскому художнику, приехавшему в нашу дивизию. Когда после сеанса глянула на свой портрет, ахнула. В моих глазах плавилась боль воюющего Афганистана. Говорят, мой портрет пойдет на художественную выставку в столице. Но это меня совсем не радует. Я отупела от страданий. Если еще они воплотились в моем афганском облике, то стоит ли им тревожить нормальных, далеких людей. Пусть живут спокойно!
***
…Меня вызвали в штаб и сказали, что надо отправиться в Чагчар. Там присоединиться к своей агитбригаде. Сопровождающим будет Джумахан, туркмен по национальности, замполит командира афганского батальона. Знает русский, не то, чтобы очень, но его понять можно. Он возвращается после командировки в Кабул, к себе в часть, на территории которой наша агитбригада.
Нас познакомили, мы вдвоем двинулись в путешествие. Сперва в аэропорт. Там пришлось долго ждать самолета. Я уселась в сторонке и стала терпеливо коротать предполетное время, разглядывая пассажиров. В основном это были военные, наши и афганские. В сторонке сидела толпа цыган, мужчин и женщин. Я удивилась. Удивительное экзотическое племя, где только ни встретишь его представителей. Даже война не помешала ему катиться по горам Афганистана. Куда они направляются таким дружным горластым колхозом?
Мой сопровождающий Джумахан тоже нашел себе занятие. Он присел возле афганского офицера. Оба заговорили на дари. Очень скоро диалог перешел в монолог. Джумахан понимающе улыбался, кивал. Афганец, видимо, на что-то жаловался. Его усатое лицо было сердитым. Он словно отстреливал слова.
Наконец на бетонном поле появился АН-26 зеленого цвета. Первыми к нему выдвинулись солдаты с автоматами на животе. Они отсекли других пассажиров и встали в две шеренги перед трапом. Между ними прошли два афганских генерала. Никого не пустили, пока они не поднялись на борт.
Я спросила Джумахана, что ему втолковывал офицер.
− На судьбу жаловался. У него в части командирами пуштуны. Он таджик. Поэтому его обходят наградами и не повышают в звании. Не знает просто, что делать. К оппозиции, что ли, убежать? Но и там нет справедливости.
Наконец мы поднялись в самолет. Он был набит пассажирами, как бочка рыбой. Даже весь табор оказался в нем. Люди сидели на узлах, на ватных одеялах. Передо мной пристроился, поджав ноги, худой, дочерна загорелый старик в коричневой шапке. Его раздвоенная седая борода была вздернута, отчего он имел величественный вид.
Я наклонилась к Джумахану:
− Почему в военном самолете гражданские лица?
− Тити-мити!
В процессе недолгого общения я заметила, что мой сопровождающий старается сверкнуть знанием заковыристых русских слов.
− Какой Митя? − не поняла я.
Широкое лицо Джумахана расплылось в необъятной улыбке.
− Бакшиш, взятку дали летчикам, − криком объяснил он.
Самолет загудел так, что мы прекратили разговор.
Первые тридцать минут полета прошли нормально. Самолет поднялся в солнечное голубое небо. Внизу темнели горы морщинками в складках земли.
Потом машина вдруг очутилась в грозовом облаке. Нас сильно встряхнуло, будто кто-то сверху саданул кулаком по фюзеляжу. Я упала коленями на пол, с трудом поднялась.
В это время самолет швырнуло вниз, сердце отчаянно забилось возле горла. Мы падали, кренясь на левое крыло. Вокруг кричали. Барахтались люди среди узлов и чемоданов. Женщины сорвали с себя накидки, открывая белые от ужаса лица. Старик просто лежал на спине, беспомощно раскинув руки. Я вдруг повисла над этой кучей-малой, которая вдруг тоже потянулась вверх, закрывая телами окна. Я ощутила удар мешком по коленям. Старик, выпучивая красные набрякшие глаза, навалился на мою грудь. Я ухватила его за плечи и попыталась отжать от себя. Но в этот момент самолет свечкой пошел вверх, и толпа полетела в хвост. Я зависла, держась за сидение.
Что было потом, смутно помню, а вернее, ничего не помню. Пилотам каким-то чудом удалось вырваться из грозового облака и посадить на аэродроме самолет. Как только он приземлился, распахнулись двери кабины. Из нее выскочили пилоты, перепуганными газелями проскочили по салону и выпрыгнули на летное поле. Вслед вымело пассажиров со всеми их шмотками.
Я выбралась последней и увидела незабываемую картину. По всему полю на коленях стояли люди и молились, оглаживая свои лица руками. Впереди толпы молились два генерала…
− С крещением вас, Василиса! − сказал Джумахан, морща белое лицо.
Когда я добралась до своего агитотряда, майор спросил меня:
− Как полет?
− Трусы надо постирать и просушить, − ответила я.
− Американцы застрелили президента Альенде. В Никарагуа сместили Ортегу. Блокаду не снимают с Кубы.
− Почему американцы? В Чили организовал переворот Пиночет, главнокомандующий чилийской армией, − удивился лейтенант.
− Вы держите в руке бутылку пива. Потом будете говорить, что напилась ваша правая рука, − огрызнулась я.
Офицер посмотрела на меня, будто сделал открытие. Потом представился:
− Иван Подопригора, журналист.
Я назвала себя.
Мой новый знакомый согласился:
− Вы правы. За каждым убийством в мире стоят американцы. Для борьбы с нами они непрерывно готовят наемную армию диверсантов. Не только вооружают, но и щедро оплачивают каждого убитого нашего солдата, каждый подбитый танк, бронетранспортер, вертолет. Они превратили Афганистан в Клондайк для бандитов, куда те отправляются за заработками, за богатством. Советский Союз сейчас фактически воюет с самой могущественной экономической державой мира.
Посидели рядом, поговорили. Парень оказался москвичом, острым на язык, все знающим, насыщенным слухами, как губка водой. Он рассказал, что над Кабулом сейчас проходит грозовой фронт, поэтому самолет задерживают.
− Это, может быть, и лучше. К посадке ребята освободят бутылки и протрезвевшими пройдут в самолет, − сказал он.
Между тем накопитель превращался в ад. Кондиционер под потолком слишком слабо вращал лопастями. Нас обступала духота, жара, как говорилось в одном стихотворении Суркова, обжигала глотки. Чтобы выдержать эти условия, мужики беспощадно истребляли алкоголь, принесенный с собой.
− Тут дело не только в жаре, − объяснял лейтенант. – Военные знают, в какое пекло их отправляют и чем каждому из них это может обернуться, поэтому стараются заглушить страх самым доступным средством.
Пройдет всего лишь полгода, и сам Ванечка подорвется на мине. Машина, в которой он будет ехать, чуть сдвинется на обочину, чтобы дать дорогу встречному бэтээру. Журналист получит смертельную рану.
А пока мы, живые, здоровые и чуть пьяные от жары, сидели в накопителе и ждали посадки в самолет. Вылет откладывался и откладывался. Пассажиры в конце концов опустошили весь свой запас и сидели с осоловелыми глазами. Некоторых даже потянуло на песни. Кто-то затянул русскую народную «Шумел камыш, деревья гнулись, и двое в лодке перевернулись».
К счастью, аварии не произошло. Все-таки дали сигнал к посадке.
Озверевший народ штурмовой лавиной хлынул на летное поле. Я тоже подхватила свой чемодан и авоську. Билеты, естественно, никто не проверял. Весь накопитель беспрепятственно перекочевал в салон самолета. И тут нас, женщин, оставили без нормальных мест. Мужики расселись по скамейкам. Нам достался металлический, мелко вздрагивающий от рева моторов пол. Я поставила на него чемодан, уселась, устроила на коленях авоську, обняла её, как ребенка, и в таком положении полетела в Афганистан.
Через час выглянул из кабины летчик и сказал:
− Перелетаем границу! Теперь мы над сопредельной территорией.
Все, кто сидел рядом с окнами, стали глядеть вниз через иллюминаторы. Что они там, кроме гор, видели? Хотелось подняться и тоже посмотреть, но все смотровые площадки были заняты.
Прошел еще час, и самолет пошел на посадку. Приземляясь, он хорошо встряхнулся. Моя голова дернулась, зубы клацнули, прикусывая губу. Рот наполнился солоноватой влагой, которую сглотнула, кончиком языка зажимая ранку. Возможности достать платок не было, потому что мужчины дружно покинули скамейки и бросились на выход, сметая на пути всех, кто сидел на полу. Меня тоже потащило. Я мертвой хваткой держалась за чемодан и авоську.
Толпа выплеснулась на бетонную площадку, окруженную солдатами с овчарками – грозными военными животными. Одна с черной спиной и яростными желтыми глазами оскалилась на мою авоську. Страстно захотелось вернуться в «Аннушку» и улететь домой.
Под усиленным конвоем пассажиров проводили в большой зеленый автобус. Наконец мне повезло. Я устроилась удобно возле окна и приготовилась долго ехать. Но машина метров через триста развернулась, обогнула какое-то кирпичное строение и оказалась возле железных ворот, перед которыми прогуливался солдат с красной повязкой на рукаве и с автоматом. За воротами грязно серел палаточный городок. Это был еще один пересыльный пункт, но уже в Кабуле. Сюда приезжали командированные военнослужащие из Союза и отсюда разъезжались по гарнизонам.
Первый день на пересылке прошел в каком-то полусне. Я ходила куда-то, требовательно с кем-то разговаривала, чего-то добивалась и под конец устроилась со своими подругами в большую-пребольшую палатку с двухъярусными кроватями и земляным полом.
Особенно меня возмущало отсутствие простыней. Когда узнала, что все равно их не будет, застелила матрац отрезком ситца, который купила в Ташкенте и привезла, чтобы сшить легкое платье или халат.
Как могли, благоустроили постели и остальные женщины. К вечеру палатка обрела терпимый вид. Таня нашла бутылку из-под «Столичной», засунула в горлышко цветок и поставила на столик. Света повесила возле изголовья портрет Есенина. Не все узнавали поэта. Некоторые, особенно мужчины, которые заглядывали к нам, спрашивали:
− Кто это?
− Мой муж! – не моргнув глазом, отвечала Света.
− Симпатичный. Только трубка у него какая-та странная.
Другие женщины посмотрели и тоже достали портреты любимых артистов. Палатка заселилась привлекательными мужчинами. Только у меня никакого не было. Я повесила бы портрет Ванечки, но не успела попросить у него.
На следующий день на пересылку стали прибывать «покупатели» - представители воинских частей, загорелые, веселые, энергичные. На женщин поглядывали блестящими голодными глазами. Один из них, похохатывая, выспрашивал меня:
− Пойдешь дежурной модуля?
− Что делать?
− Спать! Ха-ха! Уборкой занимаются солдаты. Ха-ха!
− Не хочу пухнуть от безделья.
− А что хочешь?
− По специальности. Медсестрой.
Прапорщик отвел взгляд. У него вакансии медсестры не было.
Потянулась скучнейшая, неприспособленная для женщины жизнь на пересылке, похожей на тюрьму. Одна лишь разница – палатки вместо камер. Свободно можно было ходить только по территории, окруженной колючей проволокой и сторожевыми вышками с часовыми. За пределы пункта никого не выпускали. Подруги, которых тоже не забрали, давили:
− Василиса, соглашайся, иначе не выберешься отсюда.
Я выдерживала характер. Отклонила пяток неподходящих для себя предложений, пока не появился настоящий «покупатель». Это был угрюмый прапорщик с большим, похожим на выступ скалы подбородком. Видимо, поднимать такой подбородок ему было трудно. Он держал голову наклоненной вперед и ограничился тремя словами:
− Треба медсестра в агитотряд.
Света ахнула, когда узнала, куда меня сватают:
− Это же поездки по кишлакам, это работа на боевых операциях.
На предложение прапора я отреагировала мгновенно и решительно. В тот же день переместилась на базу десантной дивизии, которой командовал известный генерал Грачев. Меня встретил у автобуса начальник агитотряда майор Назаров, большеглазый, улыбчивый мужчина лет тридцати. Козырнул и спросил:
− Василиса Александровна?
− Так точно!
Не по дням, а по часам я усваивала привычки военных.
Майор назвал себя, взял авоську, чемодан, обратился ко мне на вы. Я просто ошалела от такой неожиданной галантности. Пока добирались до штаба, рассказала о своих дорожных приключениях. В ответ он улыбнулся:
− Считайте, что вы приняли первое боевое крещение. Дальше будет легче.
Он привел меня в просторную комнату с пятью кроватями. Показал, какую могу занять. Не успела я разложиться, как пришел солдат. Принес тельняшку, кроссовки и комбинезон десантника пятьдесят четвертого размера. С головой утонула в нем. Мои габариты – 42 размер. Достала из чемодана ножницы, бритвочку и стала распарывать военную одежонку.
За этим занятием меня застали Ирина, Ольга и Валя. Они владели остальными кроватями. Мы мгновенно нашли общий язык. Каждая рассказала о себе. Ирина была из Москвы, здесь работала поваром в столовой. Ольга служила в канцелярии штаба. Валя что-то делала в спецотделе.
Когда они узнали, куда меня сосватали, искренне позавидовали. Потом я поняла почему. Два года прожить в городке очень тяжело, как в заключении. А главное − скука. От неё можно найти такое… развлечение!
Девчонки приняли активное участие в перекройке моего комбинезона. Притащили откуда-то даже швейную машинку. В тот же вечер ушили мою форму, подогнали по фигуре, но так, чтобы женские достоинства не выпячивались ни спереди, ни сзади. Я стала походить на мальчика-подростка. Вроде женского персонажа из фильма «Гусарская баллада». Во всяком случае, во время рейдов по Афганистану незнакомые мужчины не обращали на меня внимание. Я превратилась в бравого юного десантника, чем была очень довольна.
Жизнь в комнате общежития оказалась для меня серьезным испытанием. Работали над потолком вентиляторы, разгоняя жару. Они гудели, как трактора, действуя на нервы. Ужасно много было мух. Я как медик особенно хорошо понимала, какую заразу они разносят, и боролась с ними не на жизнь, а на смерть. Приходила с работы и начинала охотиться. В начале особого эффекта не было, потом приноровилась, стала снайпером. До трехсот насекомых уничтожала каждый вечер.
Труднее было привыкнуть к отсутствию воды. В Афганистане пыль липкая, как тесто. Она густо обмазывает волосы, превращая их в колтун на голове, который невозможно распустить. Я вначале помучилась, потом сделала короткую стрижку под пажа. Отмывала шампунем.
Еще одно серьезное неудобство, когда вокруг много мужчин. Внимание бывает чересчур назойливым. Не успела я оглядеться в дивизии, как меня пригласили на день рождения подполковника Васильцова. В общежитие под вечер пришел десантник под два метра ростом, вытянулся передо мной, как перед старшим офицером, и выкрикнул:
− Василиса Александровна! Вас приглашают в штаб полка!
− Хорошо, сейчас подойду.
− Провожу вас!
Ничего не оставалось, как послушаться. Девочки уставились на меня вопросительными взглядами. С чего это Земнухину в такое позднее время потащили в штаб? Легко представить, какие дикие мысли заползали в голове подруг. Да и у самой холодок.
Через минут пять я оказалась за обильным столом, переполненным мясом, фруктами и водкой. Весь офицерский состав полка оказался здесь. Меня усадили на самое почетное место рядом с виновником торжества. Сказали, что у заместителя начальника политотдела товарища Васильцова день рождения. Потом это оказалось враньем. Придумали, чтобы пригласить меня и свести с подполковником. Я, конечно, ничего этого не поняла. Обратила только внимание на то, что среди гостей не было женщин. Оказалась единственной. Смущение корябнуло сердце и тут же пропало под напором событий. Мне вручили бокал шампанского и заставили выпить до дна.
Потом начались тосты. Первый раз в жизни я увидела, как много тостов поднимают. В каждом такое похвальное слово о подполковнике, словно он Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев. Сверхумный, сверхдобрый, сверххрабрый. Скоро пришлось увидеть Васильцова в десантной операции. Под обстрелом он прятался за дальним валуном. Недалеко от него взорвалась мина. Взрывной волной отбило осколок от камня и царапнуло спину подполковника. Его перевязали и на вертолете отправили на базу. Там он отлеживался сутки в своем коттедже, похожем на бочку. Потом голым по пояс, демонстрируя «рану» слонялся по территории гарнизона. Вся дивизия иронизировала над ним. И все-таки за эту операцию Васильцов получил орден Красной Звезды. Великий Герой! Ашшурбанипал, царь Ассирии!
На вечере мое внимание привлек капитан, высокий, кряжистый, похожий на Собакевича. Говорун, балабол деревенский. На гармошке играл, пел частушки, еще успевал анекдоты рассказывать. Я просто влюбилась в него и совершенно забыла об «имениннике».
Включили магнитофон. Пошла какая-то хорошая иностранная музыка. Подполковник пригласил меня на танец, трепетно полуобнял, прижался. Офицеры стали деликатно испаряться из комнаты. Даже бравый Собакевич исчез куда-то.
Вдруг именинник прижался губами к моему уху:
− Знаете, где я живу?
− Знаю, где офицерский состав обитает.
− После ужина жду у себя, – сказал просто, спокойно, деловито.
− Если не приду, у меня будут неприятности по службе? – спросила я. У меня был до автоматизма отработан прием к наглецам. Вслух открывала их желания. Это действовало как отрезвляющий душ.
Васильцов побагровел.
− Что вы? – испугался он.
После танца я покинула пир, быстро ушла в общежитие. Там бросилась в свою постель и разревелась, Как обидно! Разве для этого ехала сюда? И тут же забарабанил в голове другой вопрос. А для чего, собственно, приехала? Только ли для того, чтобы сбежать от опостылевшего мужа? А может, найти новую любовь? Стоп! Давай на этом остановимся!
На следующее утро я в тельняшке, десантном полосатом комбинезоне, панаме устраивалась на обшарпанной холодной броне транспортера. Командир роты, заботливый старший лейтенант показывал, куда надо ставить ноги и за что держаться, чтобы не упасть с машины. Такие случаи бывали. Я сама поднимала останки солдата, уснувшего во время движения и попавшего под гусеницу бронетранспортера. Его перерубило поперек груди. Сперва в мешок верхнюю часть затолкали, потом нижнюю добавили. Впечатление, как после работы в анатомичке…
***
Дорога вьется серпантином по горам. Время от времени она взмывает вверх, затем пикирует вниз, ныряет в туннели.
Двигаемся медленно, часто останавливаемся. В это время саперы обезвреживают мины. И все-таки один из головных бэтээров подрывается. К счастью, солдаты не пострадали. Обошлось без жертв. Покалеченную машину сталкивают на обочину, и колонна ползет дальше.
Жара стоит ужасная. Есть совсем не хочется. Только пьешь и пьешь воду, которая сразу же выходит из тебя потом. К телу липнет вязкая, как глина, пыль. Ощущение такое, будто ты с ног до головы обмазываешься смолой. Голова тупеет, ничего не замечаешь вокруг, хотя попадаются очень красивые места. В других условиях не смогла бы от них оторвать взгляд.
Когда колонна задерживается на ночевку, Ваня, мой старый уже знакомый по накопителю в ташкентском аэропорту, стаскивает меня с брони. Сама я двигаться не в состоянии. На землю укладываюсь вялым снопом и бездумно таращусь на лучистые близкие звезды.
Вдруг небесные светила закрывает худощавое азиатское лицо с черными глазами навыкате. Обнажаются крупные белые зубы. Я слышу:
− Эй, шоколад бери!
Чувствую, как в мою ладонь укладывается продолговатая хрустящая плитка. Это Хайдар, наш переводчик, сдержанный, очень вежливый, заботливый таджик и знаток афганской жизни. Благодаря ему я время от времени выбивалась в царство Востока. На беглый взгляд всё казалось экзотическим. Когда на что-то обращаешь более пристальное внимание, предметы увеличиваются в твоих глазах, становятся объёмными и страшными. В одном кишлаке мы с Хайдаром увидели группу оборванных грязных мальчишек. Среди них выделялся подросток лет десяти с огромным кремниевым ружьем, изготовленным в позапрошлом веке.
Я спросила мальчика: умеет ли он стрелять?
Через Хайдара получила твердый ответ. «Да, умеет!» Чтобы продемонстрировать умение пацана, переводчик подобрал консервную пустую банку, отнес за сто метров, повесил на ветку дерева.
Мальчишка поднял ружье и выстрелил. Пуля попала в середину банки. Мы с переводчиком собрали все свои афгани, которые у нас были тогда, и передали столь меткому стрелку за цирковой номер.
Потом Хайдар рассказал: оружие для афганца – настоящее богатство. Он продаст последнюю рубашку, но винтовку обязательно купит, повесит на стену и будет ухаживать, как за молоденькой женой.
Афганец никогда не прощает обид. И обязательно отомстит, если случай подвернется. У Хайдара был друг. Когда ему было пять лет, убили его отца. Друг подрос, скопил деньги, купил винтовку и первую пулю вогнал в лоб того, кто застрелил его родителя.
«Война постоянно порождает мстителей. И это хорошо знал пророк Моисей. Когда вел евреев к земле Обетованной, то приказывал истреблять всех от мала до велика на землях покоренных племен», − рассказывал Хайдар.
Я не поверила ему. Потом специально взяла библию и нашла подтверждение.
Так происходит, когда один народ захватывает землю другого, чтобы заселиться. Советский Союз, в отличие от евреев, не искал земли Обетованной в Афганистане. Мы только защищали страну от американских наемников и помогали людям. Но при этом много нарубили «дров». Это меня пугало.
***
Я чуток забежала вперед. До кишлаков еще не добралась. Лежала на земле без сил возле бронетранспортера. А переводчик старался шоколадом оживить меня. Без аппетита съела сладкую дощечку, еще минут пять валялась в блаженном отдыхе, затем с трудом поднявшись, обошла солдат, раздала таблетки против малярии. Моя работа на этот день закончилась.
С утра вновь на броне. Сегодня дорога пересекает пустыню. Нас опаляет неимоверная жара. Сама удивляюсь, как еще не испарилась. Больше того, умудрилась вздремнуть и так стукнула руку о броню, что разбила часы и не заметила этого.
Во второй половине дня перед глазами засверкала «зеленка». Это хорошо и плохо. Хорошо, что в зелени можно спрятаться от палящего, немилосердного солнца. Плохо, что духи обстреливают нас из зарослей. Сегодня пронесло, не стреляли.
Задержались у арыка. Сказала ребятам: «Пошла купаться!»
Со мной отправился Ванечка. Мы облюбовали место возле крохотного водопада. Наплавались, нанырялись досыта. Потом забрались в заросли шелковицы, наелись до отвала черных, вкусных ягод и даже позагорали. Я почувствовала себя счастливой.
Ванечка провел со мной политбеседу.
− Обрати внимание на поля. Они заросли. Хозяева бежали в Пакистан, а крестьяне не захотели брать чужую землю. Водно-земельная реформа не пошла.
− И что? – спросила я.
− Социальная база Саурской революции крякнула. Теперь только у новых чиновников есть перспектива в Афганистане.
Мы не стали дальше развивать тему, пошли к бэтээрам с горстями шелковицы за пазухой. И снова в путь. Сплошная мука. Засыпаешь, просыпаешься на броне. Колонна то и дело останавливается: то одна машина ломается, то другая.
Утром прибываем в район Кунара. Дивизия располагается в долине. Горы облеплены духами. Завтра операция, но сегодня гаубичная батарея пристреливается. От выстрелов орудия подпрыгивают, словно резиновые мячики. Стоит ужасный, сплошной гул.
Такое впечатление, будто на вершинах высаживают в несколько рядов кусты взрывов. Страшно представить, что там происходит.
Наконец орудия замолкают. К вершинам устремляются вертолеты с десантниками. С гор уцелевшие духи расстреливают машины. Они покрываются ослепительными вспышками и горящими факелами падают вниз.
Я смотрю и заливаюсь слезами. Со многими ребятами уже познакомилась. На моих глазах они сгорают, превращаясь в белых лебедей. Боль в сердце невыносимая.
Во второй половине дня ребята из агитотряда улетают с десантниками в горы. Провожаю. Господи, совсем еще мальчишки. Сколько всего на них навешано! Пусть они вернутся живыми. Мысленно встаю на колени и молюсь.
Операция идет неудачно. Много ребят гибнет. Духи расстреляли роту десантников из засады. Помогаю раненым. Вместе с убитыми отправляю в Кабул. Если бы я не работала в хирургии и не привыкла к трупам, то, наверное, свихнулась от вида искромсанных тел.
Вечером нам передали пять трофейных коробок медикаментов производства Пакистана. Такое чувство, что наша армия воюет со всем западным и восточным миром. Даже китайцы, братья навек, присылают духам зенитные комплексы, которые сбивают наши вертолеты.
Нас обстреляли на КП. Пули свистели вокруг. Одна шлепнулась в стенку возле моей головы. Звук такой, словно кто-то рядом громко и противно чмокнул. Самое удивительное, что при обстреле я не ощущала опасности. Сердце засвербело, когда обстрел прекратился.
Ночью ЧП. Сгорела палатка отряда. Солдат неосторожно закурил. Я спала в десяти метрах от палатки и во время пожара не шевельнулась. На такие мелочи уже не обращаешь внимания. Утром посмотрела на себя в зеркало. Вид чрезвычайно боевой. На скуле синяя ссадина. Где успела посадить, не помню.
***
Отправляемся в освобожденный кишлак, разбиваем лагерь рядом. Приступаем к работе. Раздаем муку, спички. Показываем фильм о Саурской революции. Бодрый голос за кадром рассказывает, как она успешно проходит.
Оператор показывает дехкан с винтовками. Они разгуливают вдоль полей, как говорит диктор, своих полей.
Ванечка сидит рядом со мной и скептически улыбается:
− Обрати внимание. Ни одного с кетменем для окучивания посевов и рытья арыков. Они не работают, а с оружием защищают землю помещиков от представителей Саурской революции. Помнишь, песню на слова Светлова о комсомольце, который пошел воевать, чтоб землю крестьянам в Гренаде отдать, и за это получил пулю в грудь. В Афганистане духи отстреливают борцов за чужое добро. Если бы не мы, не наша армия, все здесь скоро вернется на круги своя.
Не нравится мне настроение журналиста. Правда, в заметках, которые он публикует в дивизионной газете, он пишет совсем не о том, что думает.
Проводим митинг. Наши агитаторы говорят правильные слова. Не знаю, на- сколько они вдохновляют людей, но слушают их внимательно. Не перебивают. Иногда мне кажется, что слова похожи на камни, брошенные в реку. Падают, булькнув, уходят на дно и там теряются.
Народ оживляется, когда начинается вторая часть после митинга. Жители с болячками тянутся ко мне. Женщина привела семилетнюю дочь с большим гнойным нарывом на руке. Вскрыла, почистила рану, забинтовала. Прихромал важный старик в чалме и босой. Поставил ногу на табуретку. Я глянула и ахнула, пальцы без кожи. Привели меня к больной женщине. Оказалось, ничего особенного. Сильная простуда. Дала ей таблетки, посоветовала, как лечить. Только собралась уходить, как бабулька, очевидно, мать больной, вдруг привалила меня к стенке, провела рукой по груди и хихикнула:
− Ханум!
В форме десантника я походила на мальчишку. Вот они решили проверить мой пол. После этого женщины кишлака доверчиво давали себя осматривать…
Как непросто с ними общаться! С врачом, переводчиком захожу в дом. Радушно встречает хозяин и хозяйка в парандже. Приветствуем друг друга, раскланиваемся и приступаем к делу.
Жена говорит мужу, муж – переводчику, переводчик нам:
− У женщины болит плечо.
Я протягиваю руку к плечу. Она проворно отстраняется и что-то горячо толкует мужу, тот переводчику, после двух часов непрерывных переговоров выясняем, что у хозяйки какое-то женское заболевание.
Я ухожу с ней за ширму. Она знаками показывает, что мне надо снять рубаху. Не верит, что я женщина. Чтобы убедить её в этом, покорно раздеваюсь до пояса. Теперь уже все доказательства моей женской принадлежности налицо. Хозяйка верит мне и тоже начинает раздеваться.
Через ширму рассказываю доктору, что вижу, по моим словам он ставит диагноз и назначает курс лечения.
Когда мы, взмыленные, вываливаемся из дома, врач рычит на переводчика:
− Нашел плечо!
Я не выдерживаю, прыскаю…
Снова идем по домам. Врач рассказывает, как оказывать себе первую медицинскую помощь. Я показываю до тех пор, пока мои слушатели не усваивают. К концу дня язык немеет во рту. С шеей вообще беда, не могу голову повернуть. Нет, мы все-таки не евреи на пути к земле Обетованной.
***
На площади собираются жители. Афганский поэт Сабаун говорит стихи. Я не понимаю его слов. Слушаю голос, похожий на эхо в горах. Наверное, что-то есть в поэзии, если она так завораживает. Решила − вернусь в Кабул, обязательно начну читать стихи наших советских поэтов.
Затеяла печь пончики, но тесто не подошло. Только на следующий день утром допекла. В гости ко мне в палатку пришли переводчик и Сабаун. Поэт важно присел за столик, и мы втроем пили чай, ели мои пончики.
Ванечка утягивает меня в гости к местному мулле. Это пожилой человек с густой белой бородой, редкими желтыми зубами и в чалме. Зовут его Нурмухаммадом. Он встречает нас троих (журналист, переводчик, я) очень приветливо. Ванечка берет у него интервью. Задает первый вопрос:
− Как народ относится к государственной власти?
− Плохо! – отвечает мулла. – Нет справедливости. Губернатор – взяточник. Секретарь провинциального комитета такой же. Без подарков никому ничего не делают. По таким представителям судят о всей власти…
Операция продолжается. На вертолетах привозят раненых. У нас с врачом очень много работы. Услышала о подвиге Саши Мищенко. Он поэт и десантник. Из агитотряда перешел в разведроту. Там один умудрился захватить пулемет, несколько гранатометов у врага.
***
Духи обстреляли афганскую и нашу колонну. Сидишь на бронетранспортере и не знаешь, какая пуля срежет тебя. Неприятное чувство! А что делать? Не спрыгнешь и не сбежишь в кусты зеленки.
Бронетранспортеры и БМП, на которых мы ездим, ребята называют «Братские могилы пехоты». Из-за тонкой брони они совсем не оберегают солдат от мин и гранатометов. От взрывов образуется ужасная окрошка из тел. Поэтому личный состав предпочитает сидеть на броне и устраивать открытую дуэль с духами. Тогда взрывы под колесами или гусеницами не достают их. Только бедняге-водителю приходится принимать на себя всю смертельную тяжесть минной войны.
Во время операции сгорели около тридцати машин. Много убитых, раненых. Работаем не покладая рук. Трое бойцов из афганской самообороны подошли ко мне и попросили полечить их начальника Насима.
Зашла с ними в домик. На кровати лежал афганец с умным интеллигентным лицом. Осмотрела его. Кажется, ничего серьезного. Просто сильное истощение. Посоветовала, как лечиться.
…К вечеру поехала с ребятами к реке, чтобы потренироваться в стрельбе из автомата. Мишенями были пустые консервные банки. Все сбила пулями. Довольна своими результатами, но, откровенно, не люблю оружие. Ребята заставили меня сфотографироваться с автоматом. Когда отпечатали снимок, долго смеялись. Автомат висел у меня на плече, как мирная женская сумочка.
…Погиб Костя Каплин, веселый, очень хороший мальчик из агитотряда. Его грузовик, давая ход встречной машине, съехал на обочину дороги и подорвался. Осколок мины попал ему в голову. Солдата, который сидел рядом с ним, ранило в грудь. Обоих положили в вертолет. Я сопровождала ребят до Баграма. Там сдала раненого и убитого в госпиталь. Оттуда прилетела в Кабул. С аэродрома до базы дивизии шла пешком без оружия. Так тяжело было на душе.
***
В тельняшке, десантной куртке, то есть в обычной одежде, с котом Кузей на коленях, три часа позировала московскому художнику, приехавшему в нашу дивизию. Когда после сеанса глянула на свой портрет, ахнула. В моих глазах плавилась боль воюющего Афганистана. Говорят, мой портрет пойдет на художественную выставку в столице. Но это меня совсем не радует. Я отупела от страданий. Если еще они воплотились в моем афганском облике, то стоит ли им тревожить нормальных, далеких людей. Пусть живут спокойно!
***
…Меня вызвали в штаб и сказали, что надо отправиться в Чагчар. Там присоединиться к своей агитбригаде. Сопровождающим будет Джумахан, туркмен по национальности, замполит командира афганского батальона. Знает русский, не то, чтобы очень, но его понять можно. Он возвращается после командировки в Кабул, к себе в часть, на территории которой наша агитбригада.
Нас познакомили, мы вдвоем двинулись в путешествие. Сперва в аэропорт. Там пришлось долго ждать самолета. Я уселась в сторонке и стала терпеливо коротать предполетное время, разглядывая пассажиров. В основном это были военные, наши и афганские. В сторонке сидела толпа цыган, мужчин и женщин. Я удивилась. Удивительное экзотическое племя, где только ни встретишь его представителей. Даже война не помешала ему катиться по горам Афганистана. Куда они направляются таким дружным горластым колхозом?
Мой сопровождающий Джумахан тоже нашел себе занятие. Он присел возле афганского офицера. Оба заговорили на дари. Очень скоро диалог перешел в монолог. Джумахан понимающе улыбался, кивал. Афганец, видимо, на что-то жаловался. Его усатое лицо было сердитым. Он словно отстреливал слова.
Наконец на бетонном поле появился АН-26 зеленого цвета. Первыми к нему выдвинулись солдаты с автоматами на животе. Они отсекли других пассажиров и встали в две шеренги перед трапом. Между ними прошли два афганских генерала. Никого не пустили, пока они не поднялись на борт.
Я спросила Джумахана, что ему втолковывал офицер.
− На судьбу жаловался. У него в части командирами пуштуны. Он таджик. Поэтому его обходят наградами и не повышают в звании. Не знает просто, что делать. К оппозиции, что ли, убежать? Но и там нет справедливости.
Наконец мы поднялись в самолет. Он был набит пассажирами, как бочка рыбой. Даже весь табор оказался в нем. Люди сидели на узлах, на ватных одеялах. Передо мной пристроился, поджав ноги, худой, дочерна загорелый старик в коричневой шапке. Его раздвоенная седая борода была вздернута, отчего он имел величественный вид.
Я наклонилась к Джумахану:
− Почему в военном самолете гражданские лица?
− Тити-мити!
В процессе недолгого общения я заметила, что мой сопровождающий старается сверкнуть знанием заковыристых русских слов.
− Какой Митя? − не поняла я.
Широкое лицо Джумахана расплылось в необъятной улыбке.
− Бакшиш, взятку дали летчикам, − криком объяснил он.
Самолет загудел так, что мы прекратили разговор.
Первые тридцать минут полета прошли нормально. Самолет поднялся в солнечное голубое небо. Внизу темнели горы морщинками в складках земли.
Потом машина вдруг очутилась в грозовом облаке. Нас сильно встряхнуло, будто кто-то сверху саданул кулаком по фюзеляжу. Я упала коленями на пол, с трудом поднялась.
В это время самолет швырнуло вниз, сердце отчаянно забилось возле горла. Мы падали, кренясь на левое крыло. Вокруг кричали. Барахтались люди среди узлов и чемоданов. Женщины сорвали с себя накидки, открывая белые от ужаса лица. Старик просто лежал на спине, беспомощно раскинув руки. Я вдруг повисла над этой кучей-малой, которая вдруг тоже потянулась вверх, закрывая телами окна. Я ощутила удар мешком по коленям. Старик, выпучивая красные набрякшие глаза, навалился на мою грудь. Я ухватила его за плечи и попыталась отжать от себя. Но в этот момент самолет свечкой пошел вверх, и толпа полетела в хвост. Я зависла, держась за сидение.
Что было потом, смутно помню, а вернее, ничего не помню. Пилотам каким-то чудом удалось вырваться из грозового облака и посадить на аэродроме самолет. Как только он приземлился, распахнулись двери кабины. Из нее выскочили пилоты, перепуганными газелями проскочили по салону и выпрыгнули на летное поле. Вслед вымело пассажиров со всеми их шмотками.
Я выбралась последней и увидела незабываемую картину. По всему полю на коленях стояли люди и молились, оглаживая свои лица руками. Впереди толпы молились два генерала…
− С крещением вас, Василиса! − сказал Джумахан, морща белое лицо.
Когда я добралась до своего агитотряда, майор спросил меня:
− Как полет?
− Трусы надо постирать и просушить, − ответила я.