15
После того как лошади, сломав задний борт, вывалились из кузова, шофер Павел Гаврилович сразу протрезвел. «Что же теперь делать? – лихорадочно думал он. – Что я скажу директору комбината? Сопроводительные документы я подписал, теперь не отвертеться, платить колхозникам за коней придется. Где искать этого проклятого жеребца? И как я объясню всем, на кой дьявол заехал в эти кусты?»
Как назло, растерявшись во время суматохи, он даже не заметил, в каком направлении скрылся конь. Побегав малость вокруг машины, Павел Гаврилович завел ее, привязал мертвую Соловуху тросом за ногу, выволок на дорогу. А потом, бросив труп лошади поперек проселка, полетел на мясокомбинат.
– Андрей Петрович, беда! – ворвавшись в кабинет директора, запричитал он. – Жеребец по дороге взбесился, разбил борт и убежал неизвестно куда!
– Какой жеребец? – опешил ничего не понимающий Андрей Петрович. – Ты что, Петров, белены объелся? Ты чего орешь? В этой машине быков-производителей возили, и то они не могли ничего разбить. Да и как он мог это сделать, если машина по проселку болтается как проклятая? Там стоять на ногах невозможно.
После того как вызванные представители Орловского колхоза собрались на месте происшествия вместе с представителями комбината, Павел Гаврилович начал путать следы:
– Вот на этом месте, слышу, что-то грохнуло! Я по тормозам. Выхожу, смотрю: борт вдребезги, а его и след простыл.
– Так ты что, не заметил, куда он побежал? – спросил бригадир Михаил Алексеевич.
– Не успел.
– Так тут же ровное поле, до леса метров двадцать. Ты что, на четвереньках из машины вылезал?
– По-моему, он рванул вон туда, – поняв, что промахнулся с ответом, соврал Петров и наугад показал в сторону от леса (а Рыжик, кстати, убежал в противоположном направлении).
– А как же Соловуха оказалась на земле? – снова спросил Астахов.
– А я когда остановился, эта дохлятина поднялась на ноги и прыгнула на дорогу.
– Как же она прыгнула, когда мы ее с тобой вместе еле затащили лежачую в кузов?
– А вот так, взяла и прыгнула.
– А это что за след? – вдруг спросил председатель колхоза Цибулевский. – Это кого здесь волокли из леса? Никак бедную Соловуху.
Все двинулись по найденному следу, и вскоре все стало ясно. На поляне валялась пустая бутылка из-под водки, колбасные шкурки и щепки от разбитого борта.
– Вот что, уважаемый Павел Гаврилович! – строго заявил директор Андрей Петрович. – Если через две недели жеребец не найдется, будешь платить за нанесенный ущерб из своей зарплаты. Подпишешь добровольно соглашение. А не подпишешь – пойдешь в суд. А там, может быть, еще и посадят годиков на пять.
Петрову пришлось согласиться. Жеребца искали долго, но не в той стороне. Поверили словам шофера. Никто и предположить не мог, что необученный жеребец двинется в сторону города. Заявили в милицию, там тоже оказывали содействие, но это не помогло. На цыган не подумали: как раз в это время их изгнали из колхоза за «ремонт» борон.
Отбыв свой срок наказания, вернулся на конный двор Аким Бычков. Весть о пропаже Рыжика стала для него ударом. С разрешения бригадира он объехал все ближайшие колхозы, лесхозы, побывал и на конезаводе. Там ему сказали, что жеребца видели, но только давно. Аким догадался, что это было еще во время побега Рыжика после попытки кастрации.
– Все, Акимка, крышка твоему жеребчику, – сделал вывод Серега.
– Не бреши, дурак! Чую, жив он и находится где-то рядом, – не сдавался Аким.
* * *
Текущий год для Орловского колхоза выдался удачным. Сена заготовили больше, чем планировали, в два раза. Пшеница уродилась на славу: золотистый, наливной ее колос разливался до самого горизонта во всех направлениях обширных колхозных полей. И осенью с погодой повезло, поэтому урожай был собран вовремя и без потерь.
Трудодень в этом году для членов колхоза оказался богатым, многие получали натуроплату в несколько центнеров пшеницы (хлеба, как говорили в деревне), а особо трудолюбивые – и в несколько тонн. Отпраздновав окончание уборки урожая, многие колхозники потянулись на базар в соседний поселок Лесозаводской. Там они намеревались продать часть полученной пшеницы и на вырученные деньги приобрести что-то необходимое.
Засобирался на базар и Михаил Алексеевич. У него было четверо детей с разницей в возрасте в два года, все уже учились в школе и нуждались в смене обносившейся одежды на новую – хотя бы частично. Причем поехать бригадир решил на рынок Шахтерска, там население окраины и пригорода имело большое количество скота и пшеницу можно было продать дороже. Но ехать туда было гораздо дальше, поэтому немногие соблазнялись городскими ценами. Астахов же выбрал поездку в Шахтерск еще и потому, что где-то в глубине его души таилась надежда найти жеребца Рыжика. Ведь там же, рядом с рынком, через забор, велась распродажа живого скота.
«Дался мне этот Рыжик!» – ворчал про себя Михаил Алексеевич, но желание вернуть утерянного коня не покидало его.
Узнав о намерениях бригадира, Аким пришел к нему домой и, смущаясь, попросил:
– Лексеич, возьми меня с собой, мне тоже надо продать два мешка пшеницы. За использование лошадей заплатим пополам.
– Что, надеешься Рыжика там встретить? – сразу понял Астахов.
– Чем черт не шутит! Сейчас самое время продать коня. На зиму запрут его во дворе – никто не увидит. Или татары на махан пустят...
– Ладно, поехали. В четыре утра запрягай Каштана коренным и Зорьку пристяжной, грузимся – и с богом...
Выехали потемну, решили сократить путь и на большак выбираться не стали, двинулись по проселочной дороге. Аким все время молчал или отвечал односложно, как ни пытался разговорить его Михаил Алексеевич. Рассвело, через часок показалась окраина города.
Бригадир обернулся на неподвижно сидящего Акима и сказал язвительно:
– Да, Аким, замучил ты меня, язык даже заболел!
– Это отчего? – удивился тот.
– Уморил ты меня своими разговорами. С тобой только в засаду ходить.
Вскоре добрались до многолюдной базарной площади. Аким, как только подъехали, сразу метнулся в конный ряд. Лошадей на продажу было немного, и Рыжика среди них не оказалось. Конюх и потом через каждые полчаса, пока продавали зерно, приходил сюда, но все без толку.
Закончив торговлю, мужики, перекусив в чайной, которая находилась тут же на площади, выехали из ворот рынка. Двигались нарочито медленно, завернув в конный ряд. Рыжика видно не было. Аким совсем приуныл. Но вдруг серая пристяжная Зорька, высоко подняв голову, призывно заржала. И в ответ раздалось близкое, радостное ржание жеребца!
* * *
Аурел, выехав из табора, особо не торопился. Документов, подтверждающих принадлежность жеребца, у него не было. Поэтому продать коня нужно было быстро, без лишней возни. Самая большая масса покупателей в городе собиралась на рынке к обеду, вот Аурел и не спешил. На других лошадях его сопровождали два цыгана из табора. Они должны были изображать первых покупателей, громко спорящих, кто даст за жеребца больше денег, тем самым наращивая ему цену.
Рыжик, уже привыкший к седлу и седоку на своей спине, двигался легко, иногда слегка гарцуя, как бы показывая всю красоту и преимущество своей стати. Вот он зашел в непривычное скопище каких-то строений, причем постепенно они становились все выше и больше. А вот показалось и большое количество разных людей. Глаза Рыжика забегали, он растерялся. Только вид лошадей у базарной привязи его немного успокоил. И вдруг он услышал знакомое ржание. Завертев головой, Рыжик заржал в ответ и тут же увидел серую в яблоках кобылицу – свою любимую Зорьку и мерина Каштана. То, что они были запряжены в телегу, его не удивило, представление жеребца о жизни сильно изменилось. Поразило его то, что вместе с ними были и самые близкие, самые любимые люди.
Рыжик дернул удила, ослабив натянутый повод уздечки, и рванулся в сторону, к телеге. Седок наверху, опомнившись, что есть силы натянул повод, раздирая губы жеребца железными удилами. Превозмогая боль, Рыжик взвился на дыбы, пытаясь сбросить седока с седла, но это ему не удалось; зато он увидел, как с телеги соскочил Добрый и бросился в их сторону. Чувствуя, что никакими прыжками наездника не сбросить, жеребец упал на бок и придавил ногу седока к земле. В этот момент к ним и подбежал Добрый...
* * *
– Рыжик! – воскликнул Аким, посмотрев в ту сторону, куда повернула голову Зорька.
– Где? – выдохнул возбужденно Михаил Алексеевич.
– Вон, цыган на нем сидит.
И оба тут же увидели, как взвился на дыбы жеребец, пытаясь освободиться от наездника. Аким кинулся ему на помощь. Подбежав к упавшему на бок жеребцу, конюх схватил за шиворот придавленного цыгана. Рыжик, вскочив на ноги, радостно гарцевал на месте.
– Ты где, сволочь, взял коня? – прорычал Аким.
– Мро грай! (Мой конь!) – злобно выпалил цыган.
– По-русски говори, гаденыш, не то ребра поломаю!
В это время подскочили еще два цыгана и набросились на Акима. Но на выручку ему подоспел бригадир, и вдвоем они начали так отделывать воров, что оба цыгана из «подкрепления», бросив своего товарища, быстро смылись. К месту драки уже бежали милиционеры, дежурившие на базарной площади. И вскоре возмутители спокойствия вместе с лошадьми отправились в отделение районной милиции.
Там выяснилась принадлежность жеребца (подняли заявление от руководства Орловского колхоза о его пропаже с описанием всех примет). Рыжик был торжественно передан представителям колхоза – бригадиру Астахову и конюху Бычкову. О чем и был составлен соответствующий акт в двух экземплярах.
Цыган же Аурел был подвергнут тщательному допросу.
– Один ли чужой конь находился в вашем таборе? – в числе прочего спросил следователь.
– Пока один, – ответил потрясенный случившимся Аурел.
– Что значит «пока»? – насторожился следователь.
Поняв, что сболтнул лишнего, цыган начал выкручиваться. Но опытный следователь, применив не совсем дозволенные методы, оброненного намека не упустил. И, прижатый к стене изолятора, Аурел выложил все о готовящемся ограблении колхозной конюшни.
После этого он, разумеется, был оставлен в изоляторе, чтобы не иметь возможности предупредить цыган о срыве их плана.
– Баре тысенцы хасинэ, нэ! (Даром тысячи пропали!) – бормотал Аурел, сидя на холодных нарах.
А счастливые орловские мужики возвращались в родную деревню. При этом Михаил Алексеевич особенно поражался изменившемуся поведению Акима: тот всю дорогу разговаривал и с ним, и с Рыжиком, и с Каштаном, и с Зорькой. Наверняка конюх произнес за это время больше слов, чем прежде за все годы с самого рождения. Рыжик от радости тоже не знал, куда себя девать: то подбегал к Зорьке и тыкался своими губами в ее широкий нос, то отставал и пытался схватить шапку с головы Акима, причем тот одобрительно что-то гудел, пытаясь поддержать игру. Жеребца не стали привязывать к телеге, он и сам с удовольствием бежал рядом, сияя глазами.
16
Когда в деревне узнали о возвращении Рыжика домой в колхоз, посмотреть на него приходили все. Слухи об удивительном спасении коня обрастали все новыми подробностями, и в конечном итоге говорилось уже о том, что план по освобождению жеребца из цыганского плена был заранее разработан бригадиром Астаховым и конюхом Бычковым. Односельчане стали называть Акима не иначе как Аким Фролович, а Михаил Алексеевич заслужил еще большего уважения.
О кастрации Рыжика, а тем более о сдаче его на мясокомбинат уже не могло быть и речи. Но без дела в колхозе никого не содержали, и поэтому в самое ближайшее время нужно было придумать, где использовать красавца жеребца.
– Вот что, Аким Фролыч, – обратился к конюху бригадир, – давай-ка мы сделаем легкие дрожки для Рыжика, да я буду на нем объезжать колхозные поля. Все быстрее будет, чем на тяжеловозе.
Так и сделали. Дрожки помог изготовить местный мастер по тележно-санным экипажам Иван Кириллович. Для этого приспособили кошевку – снабдили ее деревянными рессорами и поставили на колеса.
– Красота-то какая! – восхитился Астахов.
– Красота-то красота, да как воспримет эту красоту Рыжик? – все еще сомневался Аким. – Под седлом-то ходить его цыгане научили, а в упряжке он, по-моему, еще ни разу не ходил.
* * *
Рыжика поместили в тот же загон, что и раньше, вместе с Каштаном, и оба были этому рады: жеребец дружелюбно тыкался носом в морду мерину, а тот миролюбиво всхрапывал и довольно качал головой. В загоне напротив содержались кобылицы, в их числе и Зорька. Рыжик, подходя к ограждению, призывно ржал, кидая на нее нежные взгляды, но она отвечала сдержанно, так как была беременна и ей было не до любви.
Друг и хозяин жеребца, как и прежде, ухаживал за ним, чистил его, кормил и поил вдоволь. Однажды Рыжик увидел, что Добрый направляется к нему с уздечкой, но в этом не было ничего необычного, ничего страшного. Накинутые на голову ремни и засунутые в рот удила конь тоже воспринял спокойно и без сопротивления пошел за поводом, натянутым хозяином. Но дальше произошло нечто странное, вызвавшее у него сначала испуг, а затем и негодование. Добрый подвел его к сооружению на колесах и, поставив задом к этому предмету, накинул на шею кожаное колесо. Рыжик вспомнил, что такие колеса в большом количестве висели в избушке, где он жил когда-то вместе с хозяином. Только из уважения к нему жеребец с большим трудом сдерживал желание вырваться и скинуть это колесо со своей шеи. Тем временем Добрый, подняв длинные палки, лежавшие с двух сторон от Рыжика, прикрепил их к этому колесу. Затем зацепил еще длинные ремни, взял их в руки и дернул. Это означало, что пора идти вперед. И Рыжик пошел, но вместе с ним сзади двинулось и сооружение на колесах. Такого жеребец стерпеть не мог и, вырвав ремни из рук хозяина, понесся к воротам конного двора. Те были открыты, но жеребец летел без всякого управления и зацепился за столб. Он видел, как сзади разломилось на куски противное сооружение, а колеса покатились в разные стороны. Затем, одумавшись, Рыжик остановился. Он опасался, что сейчас последует какое-то наказание. Но этого не произошло. Добрый молча взял его за повод, привел в загон, снял уздечку и, кинув ему сена, ушел.
На другой день хозяин опять пришел с уздечкой и с тем же кожаным колесом. Накинул его на шею Рыжика, виновато опустившего голову, и оставил это приспособление на целый день. Сначала жеребец мотал головой, пытаясь освободиться, но затем, проголодавшись, начал есть и так – с хомутом на шее. Наевшись, он заснул, а когда проснулся, забыл о том, что висело у него на шее. На ночь Аким снимать хомут тоже не стал.
На следующий день он вывел Рыжика из загона и прикрутил к хомуту длинные палки. Потом оседлал коня, сам сел верхом и проездил целый день в таком снаряжении по полям. В общем, когда отремонтировали экипаж, жеребец уже привык к оглоблям. А еще через несколько дней Рыжик научился и ходить в упряжке.
Вдвоем с бригадиром Михаилом Алексеевичем они стали ежедневно объезжать колхозные поля и луга. Эта работа совсем не тяготила Рыжика, даже пришлась по нраву. Кроме того, иногда жеребца допускали и к прямым его обязанностям – любить кобылиц, что он делал с большим удовольствием. Возможно, так бы Рыжик и провел остаток своей лошадиной жизни, но обстоятельства сложились иначе...
17
Бригадир Астахов заочно учился на зоотехника, то есть на специалиста по научному содержанию сельскохозяйственных животных. Когда Рыжик попал под его начало и они стали много разъезжать по угодьям, срок обучения как раз подошел к концу.
Именно в то время на селе происходили глобальные перемены. Зарплату крестьянам начали платить деньгами. Колхозникам наконец-то стали выдавать паспорта, чего раньше не было. Мелкие колхозы объединялись в крупные совместные хозяйства.
Все это напрямую коснулось героев нашей повести, живших в Орловке. Из четырех колхозов соседнего района был образован совхоз, понадобились специалисты, и Михаила Алексеевича направили туда главным зоотехником, так что им с Рыжиком пришлось расстаться.
Жеребец был переведен в производители, но и от выездных работ не освобождался, так как рысаком в колхозе пока был единственным.
* * *
Первым свои права на владение Рыжиком заявил ветеринар Семен Терентьевич. А поскольку бригадиром никто пока назначен не был, по распоряжению председателя лошадей распределял старший конюх Бычков.
– Аким Фролыч, – заискивающе-льстиво подкатил к нему ветеринар, – скот угнали на выпаса, в летний лагерь, мне пешком ходить далеко. Закрепи за мной Рыжика, а я тебе спирта бутылочку уделю.
– Терентич, ты же знаешь, я не пью. И зачем тебе жеребец, он же убьет тебя. Вон Каштан стоит, свободен, запрягай, да и вперед.
– Акимка! – вспылил ветеринар. – Ты нос сильно не задирай, подумаешь, бригадир нашелся! Гуртов в колхозе три, пока я от одного до другого на Каштане дотяну, весь скот перемрет, отвечать тебе придется!
– Ну ладно, я тебя предупредил, – нехотя согласился Аким. – Но не забывай: Рыжик запаха крови и перегара не переносит. Почует – ничем его не удержишь.
– Ты меня еще учить будешь! Разберусь как-нибудь сам!
Увидев приближающегося ветеринара с уздечкой, жеребец заходил нервно: видимо, помнил, что тот хотел с ним сделать. И как ни старался Терентьевич ласково заговорить его, Рыжик не поддавался. В конце концов Акиму это надоело, он сам запряг для ветеринара экипаж. Но, передавая вожжи, еще раз попытался его отговорить:
– Семен Терентьевич, зря ты польстился на Рыжика. Он злопамятный, не забыл, наверное, как ты хотел его кастрировать. Будь с ним осторожен, не обижай его – разнесет вдребезги и дрожки, и тебя.
– Хватит каркать, ничего со мной не случится. Думаю, удила его сдержат, – отмахнулся ветеринар, складывая на дрожки свои сумки с инструментами.
Рыжик с места припустил бегом и, миновав благополучно ворота конного двора, перешел на крупную рысь.
* * *
Понимая, что в дорогу его благословил сам Добрый, Рыжик без особой охоты, но подчинялся нелюбимому человеку, причиняющему боль его сородичам, лошадям. Он ведь не мог знать того, что ветеринар просто исполнял свои обязанности.
Семен же Терентьевич ощущал себя ангелом с девятого неба. Да и как иначе мог чувствовать себя человек, управляющий таким красавцем жеребцом, тем более запряженным в расписную кошеву – экипаж руководящего состава?!
В первый выезд, слава богу, обошлось без происшествий. И потом еще несколько дней Рыжик, получив с утра ласковое напутствие от Акима, вел себя спокойно. Он почти уже начал привыкать к Семену Терентьевичу. Не то чтобы полюбил его или зауважал – нет, скорее понял необходимость работы ветеринара и своей помощи ему. Но заносчивый характер Семена все испортил...
Настало время весенней обработки крупного рогатого скота, то есть колхозных коров. И одним из видов этой обработки являлся забор крови у животных для исследования на заболевание бруцеллезом.
Заметив, что ветеринар начал загружать в кошевку пробирки для крови, Аким забеспокоился.
– Послушай, Семен Терентьевич, запряги сегодня Каштана! С пробирками тебе спешить некуда, наберешь ты эту кровь и потихоньку доставишь в аптеку, – попытался он уговорить ветеринара. – Жеребец не переносит запаха крови, он уже несколько раз был им напуган. Оставь Рыжика сегодня на конюшне.
– Акимка, ты опять за свое? Что ты лезешь не в свои сани, командир нашелся! – отбрил Терентьевич конюха. – Я всю жизнь с животными, сам разберусь, кого мне запрягать.
Он бы, может, и прислушался к словам Акима, но внутренний голос упорно твердил свое: «Оставишь коня на конном дворе, а его кто-нибудь присвоит. И будешь потом всю оставшуюся жизнь кондылять на мерине».
Благополучно добравшись до летнего коровьего стойбища, ветеринар разнуздал жеребца и привязал его к столбу недалеко от площадки, где стояли фляги с надоенным молоком. Затем насыпал в ящик комбикорма для Рыжика и приступил к работе.
Рядом с площадкой был вкопан второй столб, к которому скотники и подводили коров. Ватным тампоном, намоченным в спирте, Семен Терентьевич смазывал вену, прокалывал ее толстой иглой и забирал в пробирку определенное количество крови.
«Кровавый» столб находился всего в трех метрах от Рыжика, и он, чуя неприятный запах, начал волноваться. Но вкусный комбикорм все-таки отвлекал его от принятия каких-то решительных мер. Процесс забора крови был завершен, пробирки с их содержимым уже погрузили в кошевку. Но в это самое время корова, отпущенная на волю после процедуры, подошла к ящику с комбикормом и, нагло отодвинув морду жеребца, начала поедать остатки лакомства. От такого нахальства Рыжик сначала опешил, затем попытался оттолкнуть непрошеную гостью плечом – ничего не получалось. И тогда он цапнул хамку зубами за шею. Корова взревела и кинулась прочь, залетев при этом на площадку с флягами и перевернув две из них. Вылившееся молоко образовало целую лужу под ногами Рыжика.
Перед этим Семен Терентьевич, видно, нанюхавшись спирта от ватного тампона, решил, несмотря на предупреждение Акима, принять этой благородной жидкости и внутрь. Зайдя в вагончик для отдыха скотников, он набулькал себе полстакана, зажмурил глаза и залпом выпил. И только по его телу начало разливаться вожделенное тепло, как с улицы донеслись громкие крики.
Выскочив из вагончика и увидев лужу молока под ногами жеребца, захмелевший эскулап, не разобравшись, с ходу сунул в морду Рыжика свой пропахший кровью кулак, одновременно дыхнув ему в нос спиртовым перегаром.
Жеребец озверел. Порвав повод уздечки, которым был привязан к столбу, он взлетел на дыбы и попятился назад. Потом развернул дрожки и, сразу перейдя на крупную рысь, помчался прочь.
Семену Терентьевичу, видя такую ярость животного, не следовало бы цепляться за экипаж: дьявол с ней, с этой кровью, раз уж такое случилось! Но он, ухватившись за бортик кошевки, как-то смог забросить в нее свое бренное тело. Более того, отвязав вожжи от поручней, ветеринар попытался остепенить коня, но необузданный жеребец еще больше разъярился, перешел на галоп и готов был разбить дрожки обо что угодно – лишь бы только избавиться от сидящего в них ненавистного человека.
На пути к Орловке протекала небольшая, но глубокая речушка. Преодолевать ее вброд приходилось только в определенном месте, хотя и там вода доходила до ступиц колес телеги. А Рыжик на сей раз ринулся в реку без разбору. Вода уже доходила ему до высоко поднятой головы, он слышал, как сзади орал этот мерзкий человечишка, как зазвенели стекляшки пробирок, уносимые водой, и как в конце концов забулькал и заткнулся этот «коровий кровосос»...
Аким издали заметил несущегося к конному двору Рыжика и, не увидев в кошевке Семена Терентьевича, встревожился. Поймав жеребца за порванный повод, он с трудом успокоил его, распряг и запустил в загон. Потом сразу оседлал Рыжуху и выехал на поиски ветеринара.
Долго искать его не пришлось. Отъехав примерно с километр, Аким увидел бредущего по проселку Семена Терентьевича – мокрого, грязного и без сапог. По лицу его катились крупные слезы, он всхлипывал. Но при виде Акима злобно заскулил:
– Вся работа коту под хвост! Утопил пробирки и инструменты, сволочь, и меня чуть не угробил! Все, я добьюсь, чтобы мне разрешили его кастрировать!
Спешившийся Аким, уловив запах спиртного, понял все.
– Самого тебя надо кастрировать, Терентич. Я тебя предупреждал. Понять не могу: как же ты лечишь животных и не понимаешь их? Тебе бы на мясокомбинате работать, хорошим живодером стал бы!
На другой день ветеринар запряг в большую телегу Каштана и двинулся исправлять вчерашнюю оплошность. Больше он к Рыжику не подходил.
18
Бригадира полеводческой бригады пока так и не назначали. Колхоз, в который входило Орловское отделение, готовился к слиянию с двумя другими колхозами в большое совместное хозяйство, но какова будет структура его управления, еще не было ясно. Поэтому с назначениями руководящего состава члены правления колхоза не спешили.
Временно обязанности бригадира исполнял учетчик Василий Петрович. Это был особенный человек: никто другой так хорошо, как он, не знал колхозные полевые и луговые земельные наделы. Он один мог точно определить расположение сенокосных угодий каждого члена хозяйства, что входили в реестр, и «запасных», о которых мало кому было известно.
Правда, знания свои Василий Петрович использовал не только на благо колхоза. Он так ловко мог закрутить разум контролирующих органов, что о большой части сенокосных угодий, расположенных за околками и оврагами, проверяющие даже не догадывались.
И вот эти потаенные участки хитрый учетчик потихоньку сплавлял жителям поселка Лесозаводского. Никакого отношения к колхозу они не имели, зато имели собственных коров, которым требовалось сено. Афера эта проворачивалась Василием Петровичем так ловко, что уже долгое время ему все сходило с рук. В деревне у каждого был свой сенокос, а откуда поселковые везли сено домой – никому до этого дела не было. Хотя при желании уличить учетчика в нечистоплотности можно было без труда.
По окончании полевых работ, когда сено уже находилось на сеновалах, орловские колхозники замечали в Лесозаводском Рыжуху (именно на ней разъезжал учетчик), подолгу стоящую у ворот поселковых жителей – владельцев коров. А ближе к вечеру хозяева выносили из этих ворот Василия Петровича, укладывали его на телегу или сани, разворачивали лошадь в нужную сторону и, хлопнув ее по крупу, отправляли домой. Рыжуха, привыкшая к такой процедуре, благополучно доставляла недвижимое тело учетчика в Орловку. Осуществлялся процесс строго поочередно: сегодня – у одного должника, завтра – у другого. И продолжалось это до самых новогодних праздников, после которых Петрович переключался на местных жителей. А поскольку самогона для «благодетеля» людям было не жалко, в себя учетчик приходил только к весне, когда начинались полевые работы. И с этого момента исправно выполнял свои обязанности до глубокой осени.
Той весной, когда Рыжик не совсем благополучно расстался с ветеринаром, Василий Петрович как раз занимался кипучей полеводческой деятельностью. И бог знает почему, но захотелось хитроумному учетчику новизны. Однажды утром на конном дворе Аким, как обычно, протянул Василию Петровичу сбрую Рыжухи. Но тот брать ее не стал и выдвинул неожиданное требование:
– Аким Фролыч, а где же бригадирский конь и кошевка? Я ведь как-никак выполняю его обязанности.
– А чем же тебе, Петрович, Рыжуха не угодила? – опешил Аким.
– Ничем, но я хочу разъезжать на красивом жеребчике и в кошевке. Чем я хуже Астахова?
«Да дьявол с ним, пусть ездит, – подумал Аким. – По полям да по лугам – работенка нетяжелая, да и Петрович мужик незлой. До осени далеко, может, еще одумается». Он сразу вспомнил об осени, когда начинались загулы учетчика, потому что не мог себе представить Рыжика, часами стоящего у чужих ворот.
– Ладно, Василий Петрович, раз ты бригадир, так и быть. Сам сейчас запрягу тебе Рыжика, только ты с ним аккуратней обращайся.
– Ну, спасибо, уважил, – растаял учетчик. – Не бойся, я твоего любимца не обижу, в лугах травы полно, благодать для него.
* * *
Рыжик недоверчиво посмотрел на человека, принявшего вожжи от Доброго. Но, принюхавшись и не уловив от него никаких посторонних запахов, успокоился. Однако, когда новый владелец влез в кошевку, жеребец почувствовал, что этот человек его боится. Рыжику сразу захотелось сделать что-нибудь неприятное новому хозяину, разбежаться и опрокинуть кошевку например. Но, вспомнив о том, что вожжи этот человек получил из рук его друга, ничего такого делать не стал.
Луга и поля, по которым жеребцу предстояло возить учетчика Василия Петровича, были ему хорошо знакомы, ведь и Михаил Алексеевич наведывался в эти же места. Только теперь поездки наверняка станут другими... Астахов объезжал угодья в ту пору, когда на них кипели полевые работы – посевная, заготовка кормов, уборочная, подвозил подручный инвентарь, иногда доставлял обеды. На месте он распрягал Рыжика, пускал его на вольную пастьбу, а сам помогал вершить стога либо таскал мешки с семенами, заправляя сеялки. В общем, не только руководил процессом производства, но и сам активно участвовал в нем. Жеребец, пощипывая траву, краем глаза наблюдал за тем, как ловко управляется с делами его хозяин, забрасывая на стог навильники сена размером с хорошую копну или ворочая тяжеленные мешки. Наработавшись в одном звене, бригадир переезжал в другое и, так же отпустив Рыжика, помогал и там.
Уверенность и сила Михаила Алексеевича каким-то образом передавались Рыжику. Жеребец, управляемый крепкой рукой бригадира, подняв гордо голову, выпятив мускулистую грудь и широко раскидывая стройные ноги, казалось, не бежал, а летел над дорогой, распластавшись соколом в неудержимой рыси.
Совершенно другой была поездка с учетчиком Василием Петровичем. Неуверенность нового хозяина сразу передалась Рыжику. Выбежав за ворота конного двора, он ощутил легкие подергивания вожжей руками сидящего в кошевке – сначала вправо, а затем влево. Похоже было на то, что этот человек сам не знает, куда ему нужно ехать. И жеребец по привычке направился в поле, постепенно прибавляя шаги и переходя на рысь. Однако новый хозяин, видимо, испугавшись большой скорости, резко натянул вожжи, из-за чего Рыжик сбился с ритма отработанной рыси, неуклюже подскочил козлом и вылетел с дороги в ржаное поле. И так повторялось несколько раз: стоило только жеребцу перейти на рысь и увеличить скорость, как тут же в его губы впивались удила, натягиваемые вожжами неопытного седока. В конце концов такой процесс знакомства Рыжику надоел, и он, превозмогая боль от удил и перейдя в итоге на бешеный галоп, за несколько минут долетел обратно до конного двора.
– Что случилось? – бросился к возбужденному коню Аким, раздававший в это время сено молодняку. – Кто тебя так напугал? Василий Петрович, в чем дело?
– Этот... этот подлец чуть... не убил ме... меня, – заикаясь, промямлил белый от страха учетчик. – Летит, сволочь, как угорелый, невозможно удержать.
– Я ж тебе говорил, что самая лучшая для тебя лошадь – Рыжуха, – распрягая жеребца, назидательно гудел Аким. – А тебе приспичило: Рыжика подавай! Это рысак, он ходить шагом не умеет, основная его задача – показать красивую пробежку рысью, чтобы скорость была!
– Сволочь он, а не рысак! Вот распоряжусь, чтобы ему овса не выписывали, посмотрим, как он забегает, – не унимался Василий Петрович.
– Сам ты сволочь! Посмотри, ты ему все губы порвал, задергал совсем жеребца. Хоть ты и за бригадира сейчас, но Рыжика больше не получишь. Я до председателя дойду, если будешь над ним издеваться, – разозлился Аким. – А еще гнусавил: «Я твоего любимца не оби-и-ижу!»
– Да пошел ты вместе со своим Рыжиком! – выругался отошедший от страха Василий Петрович и, махнув рукой, отправился восвояси.
Больше желающих владеть Рыжиком какое-то время не находилось.
После того как лошади, сломав задний борт, вывалились из кузова, шофер Павел Гаврилович сразу протрезвел. «Что же теперь делать? – лихорадочно думал он. – Что я скажу директору комбината? Сопроводительные документы я подписал, теперь не отвертеться, платить колхозникам за коней придется. Где искать этого проклятого жеребца? И как я объясню всем, на кой дьявол заехал в эти кусты?»
Как назло, растерявшись во время суматохи, он даже не заметил, в каком направлении скрылся конь. Побегав малость вокруг машины, Павел Гаврилович завел ее, привязал мертвую Соловуху тросом за ногу, выволок на дорогу. А потом, бросив труп лошади поперек проселка, полетел на мясокомбинат.
– Андрей Петрович, беда! – ворвавшись в кабинет директора, запричитал он. – Жеребец по дороге взбесился, разбил борт и убежал неизвестно куда!
– Какой жеребец? – опешил ничего не понимающий Андрей Петрович. – Ты что, Петров, белены объелся? Ты чего орешь? В этой машине быков-производителей возили, и то они не могли ничего разбить. Да и как он мог это сделать, если машина по проселку болтается как проклятая? Там стоять на ногах невозможно.
После того как вызванные представители Орловского колхоза собрались на месте происшествия вместе с представителями комбината, Павел Гаврилович начал путать следы:
– Вот на этом месте, слышу, что-то грохнуло! Я по тормозам. Выхожу, смотрю: борт вдребезги, а его и след простыл.
– Так ты что, не заметил, куда он побежал? – спросил бригадир Михаил Алексеевич.
– Не успел.
– Так тут же ровное поле, до леса метров двадцать. Ты что, на четвереньках из машины вылезал?
– По-моему, он рванул вон туда, – поняв, что промахнулся с ответом, соврал Петров и наугад показал в сторону от леса (а Рыжик, кстати, убежал в противоположном направлении).
– А как же Соловуха оказалась на земле? – снова спросил Астахов.
– А я когда остановился, эта дохлятина поднялась на ноги и прыгнула на дорогу.
– Как же она прыгнула, когда мы ее с тобой вместе еле затащили лежачую в кузов?
– А вот так, взяла и прыгнула.
– А это что за след? – вдруг спросил председатель колхоза Цибулевский. – Это кого здесь волокли из леса? Никак бедную Соловуху.
Все двинулись по найденному следу, и вскоре все стало ясно. На поляне валялась пустая бутылка из-под водки, колбасные шкурки и щепки от разбитого борта.
– Вот что, уважаемый Павел Гаврилович! – строго заявил директор Андрей Петрович. – Если через две недели жеребец не найдется, будешь платить за нанесенный ущерб из своей зарплаты. Подпишешь добровольно соглашение. А не подпишешь – пойдешь в суд. А там, может быть, еще и посадят годиков на пять.
Петрову пришлось согласиться. Жеребца искали долго, но не в той стороне. Поверили словам шофера. Никто и предположить не мог, что необученный жеребец двинется в сторону города. Заявили в милицию, там тоже оказывали содействие, но это не помогло. На цыган не подумали: как раз в это время их изгнали из колхоза за «ремонт» борон.
Отбыв свой срок наказания, вернулся на конный двор Аким Бычков. Весть о пропаже Рыжика стала для него ударом. С разрешения бригадира он объехал все ближайшие колхозы, лесхозы, побывал и на конезаводе. Там ему сказали, что жеребца видели, но только давно. Аким догадался, что это было еще во время побега Рыжика после попытки кастрации.
– Все, Акимка, крышка твоему жеребчику, – сделал вывод Серега.
– Не бреши, дурак! Чую, жив он и находится где-то рядом, – не сдавался Аким.
* * *
Текущий год для Орловского колхоза выдался удачным. Сена заготовили больше, чем планировали, в два раза. Пшеница уродилась на славу: золотистый, наливной ее колос разливался до самого горизонта во всех направлениях обширных колхозных полей. И осенью с погодой повезло, поэтому урожай был собран вовремя и без потерь.
Трудодень в этом году для членов колхоза оказался богатым, многие получали натуроплату в несколько центнеров пшеницы (хлеба, как говорили в деревне), а особо трудолюбивые – и в несколько тонн. Отпраздновав окончание уборки урожая, многие колхозники потянулись на базар в соседний поселок Лесозаводской. Там они намеревались продать часть полученной пшеницы и на вырученные деньги приобрести что-то необходимое.
Засобирался на базар и Михаил Алексеевич. У него было четверо детей с разницей в возрасте в два года, все уже учились в школе и нуждались в смене обносившейся одежды на новую – хотя бы частично. Причем поехать бригадир решил на рынок Шахтерска, там население окраины и пригорода имело большое количество скота и пшеницу можно было продать дороже. Но ехать туда было гораздо дальше, поэтому немногие соблазнялись городскими ценами. Астахов же выбрал поездку в Шахтерск еще и потому, что где-то в глубине его души таилась надежда найти жеребца Рыжика. Ведь там же, рядом с рынком, через забор, велась распродажа живого скота.
«Дался мне этот Рыжик!» – ворчал про себя Михаил Алексеевич, но желание вернуть утерянного коня не покидало его.
Узнав о намерениях бригадира, Аким пришел к нему домой и, смущаясь, попросил:
– Лексеич, возьми меня с собой, мне тоже надо продать два мешка пшеницы. За использование лошадей заплатим пополам.
– Что, надеешься Рыжика там встретить? – сразу понял Астахов.
– Чем черт не шутит! Сейчас самое время продать коня. На зиму запрут его во дворе – никто не увидит. Или татары на махан пустят...
– Ладно, поехали. В четыре утра запрягай Каштана коренным и Зорьку пристяжной, грузимся – и с богом...
Выехали потемну, решили сократить путь и на большак выбираться не стали, двинулись по проселочной дороге. Аким все время молчал или отвечал односложно, как ни пытался разговорить его Михаил Алексеевич. Рассвело, через часок показалась окраина города.
Бригадир обернулся на неподвижно сидящего Акима и сказал язвительно:
– Да, Аким, замучил ты меня, язык даже заболел!
– Это отчего? – удивился тот.
– Уморил ты меня своими разговорами. С тобой только в засаду ходить.
Вскоре добрались до многолюдной базарной площади. Аким, как только подъехали, сразу метнулся в конный ряд. Лошадей на продажу было немного, и Рыжика среди них не оказалось. Конюх и потом через каждые полчаса, пока продавали зерно, приходил сюда, но все без толку.
Закончив торговлю, мужики, перекусив в чайной, которая находилась тут же на площади, выехали из ворот рынка. Двигались нарочито медленно, завернув в конный ряд. Рыжика видно не было. Аким совсем приуныл. Но вдруг серая пристяжная Зорька, высоко подняв голову, призывно заржала. И в ответ раздалось близкое, радостное ржание жеребца!
* * *
Аурел, выехав из табора, особо не торопился. Документов, подтверждающих принадлежность жеребца, у него не было. Поэтому продать коня нужно было быстро, без лишней возни. Самая большая масса покупателей в городе собиралась на рынке к обеду, вот Аурел и не спешил. На других лошадях его сопровождали два цыгана из табора. Они должны были изображать первых покупателей, громко спорящих, кто даст за жеребца больше денег, тем самым наращивая ему цену.
Рыжик, уже привыкший к седлу и седоку на своей спине, двигался легко, иногда слегка гарцуя, как бы показывая всю красоту и преимущество своей стати. Вот он зашел в непривычное скопище каких-то строений, причем постепенно они становились все выше и больше. А вот показалось и большое количество разных людей. Глаза Рыжика забегали, он растерялся. Только вид лошадей у базарной привязи его немного успокоил. И вдруг он услышал знакомое ржание. Завертев головой, Рыжик заржал в ответ и тут же увидел серую в яблоках кобылицу – свою любимую Зорьку и мерина Каштана. То, что они были запряжены в телегу, его не удивило, представление жеребца о жизни сильно изменилось. Поразило его то, что вместе с ними были и самые близкие, самые любимые люди.
Рыжик дернул удила, ослабив натянутый повод уздечки, и рванулся в сторону, к телеге. Седок наверху, опомнившись, что есть силы натянул повод, раздирая губы жеребца железными удилами. Превозмогая боль, Рыжик взвился на дыбы, пытаясь сбросить седока с седла, но это ему не удалось; зато он увидел, как с телеги соскочил Добрый и бросился в их сторону. Чувствуя, что никакими прыжками наездника не сбросить, жеребец упал на бок и придавил ногу седока к земле. В этот момент к ним и подбежал Добрый...
* * *
– Рыжик! – воскликнул Аким, посмотрев в ту сторону, куда повернула голову Зорька.
– Где? – выдохнул возбужденно Михаил Алексеевич.
– Вон, цыган на нем сидит.
И оба тут же увидели, как взвился на дыбы жеребец, пытаясь освободиться от наездника. Аким кинулся ему на помощь. Подбежав к упавшему на бок жеребцу, конюх схватил за шиворот придавленного цыгана. Рыжик, вскочив на ноги, радостно гарцевал на месте.
– Ты где, сволочь, взял коня? – прорычал Аким.
– Мро грай! (Мой конь!) – злобно выпалил цыган.
– По-русски говори, гаденыш, не то ребра поломаю!
В это время подскочили еще два цыгана и набросились на Акима. Но на выручку ему подоспел бригадир, и вдвоем они начали так отделывать воров, что оба цыгана из «подкрепления», бросив своего товарища, быстро смылись. К месту драки уже бежали милиционеры, дежурившие на базарной площади. И вскоре возмутители спокойствия вместе с лошадьми отправились в отделение районной милиции.
Там выяснилась принадлежность жеребца (подняли заявление от руководства Орловского колхоза о его пропаже с описанием всех примет). Рыжик был торжественно передан представителям колхоза – бригадиру Астахову и конюху Бычкову. О чем и был составлен соответствующий акт в двух экземплярах.
Цыган же Аурел был подвергнут тщательному допросу.
– Один ли чужой конь находился в вашем таборе? – в числе прочего спросил следователь.
– Пока один, – ответил потрясенный случившимся Аурел.
– Что значит «пока»? – насторожился следователь.
Поняв, что сболтнул лишнего, цыган начал выкручиваться. Но опытный следователь, применив не совсем дозволенные методы, оброненного намека не упустил. И, прижатый к стене изолятора, Аурел выложил все о готовящемся ограблении колхозной конюшни.
После этого он, разумеется, был оставлен в изоляторе, чтобы не иметь возможности предупредить цыган о срыве их плана.
– Баре тысенцы хасинэ, нэ! (Даром тысячи пропали!) – бормотал Аурел, сидя на холодных нарах.
А счастливые орловские мужики возвращались в родную деревню. При этом Михаил Алексеевич особенно поражался изменившемуся поведению Акима: тот всю дорогу разговаривал и с ним, и с Рыжиком, и с Каштаном, и с Зорькой. Наверняка конюх произнес за это время больше слов, чем прежде за все годы с самого рождения. Рыжик от радости тоже не знал, куда себя девать: то подбегал к Зорьке и тыкался своими губами в ее широкий нос, то отставал и пытался схватить шапку с головы Акима, причем тот одобрительно что-то гудел, пытаясь поддержать игру. Жеребца не стали привязывать к телеге, он и сам с удовольствием бежал рядом, сияя глазами.
16
Когда в деревне узнали о возвращении Рыжика домой в колхоз, посмотреть на него приходили все. Слухи об удивительном спасении коня обрастали все новыми подробностями, и в конечном итоге говорилось уже о том, что план по освобождению жеребца из цыганского плена был заранее разработан бригадиром Астаховым и конюхом Бычковым. Односельчане стали называть Акима не иначе как Аким Фролович, а Михаил Алексеевич заслужил еще большего уважения.
О кастрации Рыжика, а тем более о сдаче его на мясокомбинат уже не могло быть и речи. Но без дела в колхозе никого не содержали, и поэтому в самое ближайшее время нужно было придумать, где использовать красавца жеребца.
– Вот что, Аким Фролыч, – обратился к конюху бригадир, – давай-ка мы сделаем легкие дрожки для Рыжика, да я буду на нем объезжать колхозные поля. Все быстрее будет, чем на тяжеловозе.
Так и сделали. Дрожки помог изготовить местный мастер по тележно-санным экипажам Иван Кириллович. Для этого приспособили кошевку – снабдили ее деревянными рессорами и поставили на колеса.
– Красота-то какая! – восхитился Астахов.
– Красота-то красота, да как воспримет эту красоту Рыжик? – все еще сомневался Аким. – Под седлом-то ходить его цыгане научили, а в упряжке он, по-моему, еще ни разу не ходил.
* * *
Рыжика поместили в тот же загон, что и раньше, вместе с Каштаном, и оба были этому рады: жеребец дружелюбно тыкался носом в морду мерину, а тот миролюбиво всхрапывал и довольно качал головой. В загоне напротив содержались кобылицы, в их числе и Зорька. Рыжик, подходя к ограждению, призывно ржал, кидая на нее нежные взгляды, но она отвечала сдержанно, так как была беременна и ей было не до любви.
Друг и хозяин жеребца, как и прежде, ухаживал за ним, чистил его, кормил и поил вдоволь. Однажды Рыжик увидел, что Добрый направляется к нему с уздечкой, но в этом не было ничего необычного, ничего страшного. Накинутые на голову ремни и засунутые в рот удила конь тоже воспринял спокойно и без сопротивления пошел за поводом, натянутым хозяином. Но дальше произошло нечто странное, вызвавшее у него сначала испуг, а затем и негодование. Добрый подвел его к сооружению на колесах и, поставив задом к этому предмету, накинул на шею кожаное колесо. Рыжик вспомнил, что такие колеса в большом количестве висели в избушке, где он жил когда-то вместе с хозяином. Только из уважения к нему жеребец с большим трудом сдерживал желание вырваться и скинуть это колесо со своей шеи. Тем временем Добрый, подняв длинные палки, лежавшие с двух сторон от Рыжика, прикрепил их к этому колесу. Затем зацепил еще длинные ремни, взял их в руки и дернул. Это означало, что пора идти вперед. И Рыжик пошел, но вместе с ним сзади двинулось и сооружение на колесах. Такого жеребец стерпеть не мог и, вырвав ремни из рук хозяина, понесся к воротам конного двора. Те были открыты, но жеребец летел без всякого управления и зацепился за столб. Он видел, как сзади разломилось на куски противное сооружение, а колеса покатились в разные стороны. Затем, одумавшись, Рыжик остановился. Он опасался, что сейчас последует какое-то наказание. Но этого не произошло. Добрый молча взял его за повод, привел в загон, снял уздечку и, кинув ему сена, ушел.
На другой день хозяин опять пришел с уздечкой и с тем же кожаным колесом. Накинул его на шею Рыжика, виновато опустившего голову, и оставил это приспособление на целый день. Сначала жеребец мотал головой, пытаясь освободиться, но затем, проголодавшись, начал есть и так – с хомутом на шее. Наевшись, он заснул, а когда проснулся, забыл о том, что висело у него на шее. На ночь Аким снимать хомут тоже не стал.
На следующий день он вывел Рыжика из загона и прикрутил к хомуту длинные палки. Потом оседлал коня, сам сел верхом и проездил целый день в таком снаряжении по полям. В общем, когда отремонтировали экипаж, жеребец уже привык к оглоблям. А еще через несколько дней Рыжик научился и ходить в упряжке.
Вдвоем с бригадиром Михаилом Алексеевичем они стали ежедневно объезжать колхозные поля и луга. Эта работа совсем не тяготила Рыжика, даже пришлась по нраву. Кроме того, иногда жеребца допускали и к прямым его обязанностям – любить кобылиц, что он делал с большим удовольствием. Возможно, так бы Рыжик и провел остаток своей лошадиной жизни, но обстоятельства сложились иначе...
17
Бригадир Астахов заочно учился на зоотехника, то есть на специалиста по научному содержанию сельскохозяйственных животных. Когда Рыжик попал под его начало и они стали много разъезжать по угодьям, срок обучения как раз подошел к концу.
Именно в то время на селе происходили глобальные перемены. Зарплату крестьянам начали платить деньгами. Колхозникам наконец-то стали выдавать паспорта, чего раньше не было. Мелкие колхозы объединялись в крупные совместные хозяйства.
Все это напрямую коснулось героев нашей повести, живших в Орловке. Из четырех колхозов соседнего района был образован совхоз, понадобились специалисты, и Михаила Алексеевича направили туда главным зоотехником, так что им с Рыжиком пришлось расстаться.
Жеребец был переведен в производители, но и от выездных работ не освобождался, так как рысаком в колхозе пока был единственным.
* * *
Первым свои права на владение Рыжиком заявил ветеринар Семен Терентьевич. А поскольку бригадиром никто пока назначен не был, по распоряжению председателя лошадей распределял старший конюх Бычков.
– Аким Фролыч, – заискивающе-льстиво подкатил к нему ветеринар, – скот угнали на выпаса, в летний лагерь, мне пешком ходить далеко. Закрепи за мной Рыжика, а я тебе спирта бутылочку уделю.
– Терентич, ты же знаешь, я не пью. И зачем тебе жеребец, он же убьет тебя. Вон Каштан стоит, свободен, запрягай, да и вперед.
– Акимка! – вспылил ветеринар. – Ты нос сильно не задирай, подумаешь, бригадир нашелся! Гуртов в колхозе три, пока я от одного до другого на Каштане дотяну, весь скот перемрет, отвечать тебе придется!
– Ну ладно, я тебя предупредил, – нехотя согласился Аким. – Но не забывай: Рыжик запаха крови и перегара не переносит. Почует – ничем его не удержишь.
– Ты меня еще учить будешь! Разберусь как-нибудь сам!
Увидев приближающегося ветеринара с уздечкой, жеребец заходил нервно: видимо, помнил, что тот хотел с ним сделать. И как ни старался Терентьевич ласково заговорить его, Рыжик не поддавался. В конце концов Акиму это надоело, он сам запряг для ветеринара экипаж. Но, передавая вожжи, еще раз попытался его отговорить:
– Семен Терентьевич, зря ты польстился на Рыжика. Он злопамятный, не забыл, наверное, как ты хотел его кастрировать. Будь с ним осторожен, не обижай его – разнесет вдребезги и дрожки, и тебя.
– Хватит каркать, ничего со мной не случится. Думаю, удила его сдержат, – отмахнулся ветеринар, складывая на дрожки свои сумки с инструментами.
Рыжик с места припустил бегом и, миновав благополучно ворота конного двора, перешел на крупную рысь.
* * *
Понимая, что в дорогу его благословил сам Добрый, Рыжик без особой охоты, но подчинялся нелюбимому человеку, причиняющему боль его сородичам, лошадям. Он ведь не мог знать того, что ветеринар просто исполнял свои обязанности.
Семен же Терентьевич ощущал себя ангелом с девятого неба. Да и как иначе мог чувствовать себя человек, управляющий таким красавцем жеребцом, тем более запряженным в расписную кошеву – экипаж руководящего состава?!
В первый выезд, слава богу, обошлось без происшествий. И потом еще несколько дней Рыжик, получив с утра ласковое напутствие от Акима, вел себя спокойно. Он почти уже начал привыкать к Семену Терентьевичу. Не то чтобы полюбил его или зауважал – нет, скорее понял необходимость работы ветеринара и своей помощи ему. Но заносчивый характер Семена все испортил...
Настало время весенней обработки крупного рогатого скота, то есть колхозных коров. И одним из видов этой обработки являлся забор крови у животных для исследования на заболевание бруцеллезом.
Заметив, что ветеринар начал загружать в кошевку пробирки для крови, Аким забеспокоился.
– Послушай, Семен Терентьевич, запряги сегодня Каштана! С пробирками тебе спешить некуда, наберешь ты эту кровь и потихоньку доставишь в аптеку, – попытался он уговорить ветеринара. – Жеребец не переносит запаха крови, он уже несколько раз был им напуган. Оставь Рыжика сегодня на конюшне.
– Акимка, ты опять за свое? Что ты лезешь не в свои сани, командир нашелся! – отбрил Терентьевич конюха. – Я всю жизнь с животными, сам разберусь, кого мне запрягать.
Он бы, может, и прислушался к словам Акима, но внутренний голос упорно твердил свое: «Оставишь коня на конном дворе, а его кто-нибудь присвоит. И будешь потом всю оставшуюся жизнь кондылять на мерине».
Благополучно добравшись до летнего коровьего стойбища, ветеринар разнуздал жеребца и привязал его к столбу недалеко от площадки, где стояли фляги с надоенным молоком. Затем насыпал в ящик комбикорма для Рыжика и приступил к работе.
Рядом с площадкой был вкопан второй столб, к которому скотники и подводили коров. Ватным тампоном, намоченным в спирте, Семен Терентьевич смазывал вену, прокалывал ее толстой иглой и забирал в пробирку определенное количество крови.
«Кровавый» столб находился всего в трех метрах от Рыжика, и он, чуя неприятный запах, начал волноваться. Но вкусный комбикорм все-таки отвлекал его от принятия каких-то решительных мер. Процесс забора крови был завершен, пробирки с их содержимым уже погрузили в кошевку. Но в это самое время корова, отпущенная на волю после процедуры, подошла к ящику с комбикормом и, нагло отодвинув морду жеребца, начала поедать остатки лакомства. От такого нахальства Рыжик сначала опешил, затем попытался оттолкнуть непрошеную гостью плечом – ничего не получалось. И тогда он цапнул хамку зубами за шею. Корова взревела и кинулась прочь, залетев при этом на площадку с флягами и перевернув две из них. Вылившееся молоко образовало целую лужу под ногами Рыжика.
Перед этим Семен Терентьевич, видно, нанюхавшись спирта от ватного тампона, решил, несмотря на предупреждение Акима, принять этой благородной жидкости и внутрь. Зайдя в вагончик для отдыха скотников, он набулькал себе полстакана, зажмурил глаза и залпом выпил. И только по его телу начало разливаться вожделенное тепло, как с улицы донеслись громкие крики.
Выскочив из вагончика и увидев лужу молока под ногами жеребца, захмелевший эскулап, не разобравшись, с ходу сунул в морду Рыжика свой пропахший кровью кулак, одновременно дыхнув ему в нос спиртовым перегаром.
Жеребец озверел. Порвав повод уздечки, которым был привязан к столбу, он взлетел на дыбы и попятился назад. Потом развернул дрожки и, сразу перейдя на крупную рысь, помчался прочь.
Семену Терентьевичу, видя такую ярость животного, не следовало бы цепляться за экипаж: дьявол с ней, с этой кровью, раз уж такое случилось! Но он, ухватившись за бортик кошевки, как-то смог забросить в нее свое бренное тело. Более того, отвязав вожжи от поручней, ветеринар попытался остепенить коня, но необузданный жеребец еще больше разъярился, перешел на галоп и готов был разбить дрожки обо что угодно – лишь бы только избавиться от сидящего в них ненавистного человека.
На пути к Орловке протекала небольшая, но глубокая речушка. Преодолевать ее вброд приходилось только в определенном месте, хотя и там вода доходила до ступиц колес телеги. А Рыжик на сей раз ринулся в реку без разбору. Вода уже доходила ему до высоко поднятой головы, он слышал, как сзади орал этот мерзкий человечишка, как зазвенели стекляшки пробирок, уносимые водой, и как в конце концов забулькал и заткнулся этот «коровий кровосос»...
Аким издали заметил несущегося к конному двору Рыжика и, не увидев в кошевке Семена Терентьевича, встревожился. Поймав жеребца за порванный повод, он с трудом успокоил его, распряг и запустил в загон. Потом сразу оседлал Рыжуху и выехал на поиски ветеринара.
Долго искать его не пришлось. Отъехав примерно с километр, Аким увидел бредущего по проселку Семена Терентьевича – мокрого, грязного и без сапог. По лицу его катились крупные слезы, он всхлипывал. Но при виде Акима злобно заскулил:
– Вся работа коту под хвост! Утопил пробирки и инструменты, сволочь, и меня чуть не угробил! Все, я добьюсь, чтобы мне разрешили его кастрировать!
Спешившийся Аким, уловив запах спиртного, понял все.
– Самого тебя надо кастрировать, Терентич. Я тебя предупреждал. Понять не могу: как же ты лечишь животных и не понимаешь их? Тебе бы на мясокомбинате работать, хорошим живодером стал бы!
На другой день ветеринар запряг в большую телегу Каштана и двинулся исправлять вчерашнюю оплошность. Больше он к Рыжику не подходил.
18
Бригадира полеводческой бригады пока так и не назначали. Колхоз, в который входило Орловское отделение, готовился к слиянию с двумя другими колхозами в большое совместное хозяйство, но какова будет структура его управления, еще не было ясно. Поэтому с назначениями руководящего состава члены правления колхоза не спешили.
Временно обязанности бригадира исполнял учетчик Василий Петрович. Это был особенный человек: никто другой так хорошо, как он, не знал колхозные полевые и луговые земельные наделы. Он один мог точно определить расположение сенокосных угодий каждого члена хозяйства, что входили в реестр, и «запасных», о которых мало кому было известно.
Правда, знания свои Василий Петрович использовал не только на благо колхоза. Он так ловко мог закрутить разум контролирующих органов, что о большой части сенокосных угодий, расположенных за околками и оврагами, проверяющие даже не догадывались.
И вот эти потаенные участки хитрый учетчик потихоньку сплавлял жителям поселка Лесозаводского. Никакого отношения к колхозу они не имели, зато имели собственных коров, которым требовалось сено. Афера эта проворачивалась Василием Петровичем так ловко, что уже долгое время ему все сходило с рук. В деревне у каждого был свой сенокос, а откуда поселковые везли сено домой – никому до этого дела не было. Хотя при желании уличить учетчика в нечистоплотности можно было без труда.
По окончании полевых работ, когда сено уже находилось на сеновалах, орловские колхозники замечали в Лесозаводском Рыжуху (именно на ней разъезжал учетчик), подолгу стоящую у ворот поселковых жителей – владельцев коров. А ближе к вечеру хозяева выносили из этих ворот Василия Петровича, укладывали его на телегу или сани, разворачивали лошадь в нужную сторону и, хлопнув ее по крупу, отправляли домой. Рыжуха, привыкшая к такой процедуре, благополучно доставляла недвижимое тело учетчика в Орловку. Осуществлялся процесс строго поочередно: сегодня – у одного должника, завтра – у другого. И продолжалось это до самых новогодних праздников, после которых Петрович переключался на местных жителей. А поскольку самогона для «благодетеля» людям было не жалко, в себя учетчик приходил только к весне, когда начинались полевые работы. И с этого момента исправно выполнял свои обязанности до глубокой осени.
Той весной, когда Рыжик не совсем благополучно расстался с ветеринаром, Василий Петрович как раз занимался кипучей полеводческой деятельностью. И бог знает почему, но захотелось хитроумному учетчику новизны. Однажды утром на конном дворе Аким, как обычно, протянул Василию Петровичу сбрую Рыжухи. Но тот брать ее не стал и выдвинул неожиданное требование:
– Аким Фролыч, а где же бригадирский конь и кошевка? Я ведь как-никак выполняю его обязанности.
– А чем же тебе, Петрович, Рыжуха не угодила? – опешил Аким.
– Ничем, но я хочу разъезжать на красивом жеребчике и в кошевке. Чем я хуже Астахова?
«Да дьявол с ним, пусть ездит, – подумал Аким. – По полям да по лугам – работенка нетяжелая, да и Петрович мужик незлой. До осени далеко, может, еще одумается». Он сразу вспомнил об осени, когда начинались загулы учетчика, потому что не мог себе представить Рыжика, часами стоящего у чужих ворот.
– Ладно, Василий Петрович, раз ты бригадир, так и быть. Сам сейчас запрягу тебе Рыжика, только ты с ним аккуратней обращайся.
– Ну, спасибо, уважил, – растаял учетчик. – Не бойся, я твоего любимца не обижу, в лугах травы полно, благодать для него.
* * *
Рыжик недоверчиво посмотрел на человека, принявшего вожжи от Доброго. Но, принюхавшись и не уловив от него никаких посторонних запахов, успокоился. Однако, когда новый владелец влез в кошевку, жеребец почувствовал, что этот человек его боится. Рыжику сразу захотелось сделать что-нибудь неприятное новому хозяину, разбежаться и опрокинуть кошевку например. Но, вспомнив о том, что вожжи этот человек получил из рук его друга, ничего такого делать не стал.
Луга и поля, по которым жеребцу предстояло возить учетчика Василия Петровича, были ему хорошо знакомы, ведь и Михаил Алексеевич наведывался в эти же места. Только теперь поездки наверняка станут другими... Астахов объезжал угодья в ту пору, когда на них кипели полевые работы – посевная, заготовка кормов, уборочная, подвозил подручный инвентарь, иногда доставлял обеды. На месте он распрягал Рыжика, пускал его на вольную пастьбу, а сам помогал вершить стога либо таскал мешки с семенами, заправляя сеялки. В общем, не только руководил процессом производства, но и сам активно участвовал в нем. Жеребец, пощипывая траву, краем глаза наблюдал за тем, как ловко управляется с делами его хозяин, забрасывая на стог навильники сена размером с хорошую копну или ворочая тяжеленные мешки. Наработавшись в одном звене, бригадир переезжал в другое и, так же отпустив Рыжика, помогал и там.
Уверенность и сила Михаила Алексеевича каким-то образом передавались Рыжику. Жеребец, управляемый крепкой рукой бригадира, подняв гордо голову, выпятив мускулистую грудь и широко раскидывая стройные ноги, казалось, не бежал, а летел над дорогой, распластавшись соколом в неудержимой рыси.
Совершенно другой была поездка с учетчиком Василием Петровичем. Неуверенность нового хозяина сразу передалась Рыжику. Выбежав за ворота конного двора, он ощутил легкие подергивания вожжей руками сидящего в кошевке – сначала вправо, а затем влево. Похоже было на то, что этот человек сам не знает, куда ему нужно ехать. И жеребец по привычке направился в поле, постепенно прибавляя шаги и переходя на рысь. Однако новый хозяин, видимо, испугавшись большой скорости, резко натянул вожжи, из-за чего Рыжик сбился с ритма отработанной рыси, неуклюже подскочил козлом и вылетел с дороги в ржаное поле. И так повторялось несколько раз: стоило только жеребцу перейти на рысь и увеличить скорость, как тут же в его губы впивались удила, натягиваемые вожжами неопытного седока. В конце концов такой процесс знакомства Рыжику надоел, и он, превозмогая боль от удил и перейдя в итоге на бешеный галоп, за несколько минут долетел обратно до конного двора.
– Что случилось? – бросился к возбужденному коню Аким, раздававший в это время сено молодняку. – Кто тебя так напугал? Василий Петрович, в чем дело?
– Этот... этот подлец чуть... не убил ме... меня, – заикаясь, промямлил белый от страха учетчик. – Летит, сволочь, как угорелый, невозможно удержать.
– Я ж тебе говорил, что самая лучшая для тебя лошадь – Рыжуха, – распрягая жеребца, назидательно гудел Аким. – А тебе приспичило: Рыжика подавай! Это рысак, он ходить шагом не умеет, основная его задача – показать красивую пробежку рысью, чтобы скорость была!
– Сволочь он, а не рысак! Вот распоряжусь, чтобы ему овса не выписывали, посмотрим, как он забегает, – не унимался Василий Петрович.
– Сам ты сволочь! Посмотри, ты ему все губы порвал, задергал совсем жеребца. Хоть ты и за бригадира сейчас, но Рыжика больше не получишь. Я до председателя дойду, если будешь над ним издеваться, – разозлился Аким. – А еще гнусавил: «Я твоего любимца не оби-и-ижу!»
– Да пошел ты вместе со своим Рыжиком! – выругался отошедший от страха Василий Петрович и, махнув рукой, отправился восвояси.
Больше желающих владеть Рыжиком какое-то время не находилось.