Следствие вел опытный следователь Соловьев Вениамин Макарыч. Первое впечатление от встречи с привезенным из КПЗ Акимом было у него двойственное.
С одной стороны – доброе. Когда речь заходила о лошадях, подозреваемый в убийстве конюх преображался и находил такие слова, какие не каждый человек мог бы сказать о своих родных братьях.
С другой стороны, Бычков становился равнодушным или даже злым, когда речь заходила о людях, каким-то образом замешанных в этом деле.
– Какие отношения вас связывали с Леонидом Тлепсоруковым? – задал вопрос следователь.
– А кто это такой? – не понял Аким.
– Это убитый кабардинец, вы что, не знали его фамилии?
– Не знал, его по фамилии никто не называл.
– И все-таки, что вас связывало с ним? Вы друзья?
– Нет, я друзей не заводил, тем более таких сволочных. Мои друзья – кони.
– Почему же он сволочной?
– Потому что он не любит лошадей и не имеет к ним жалости.
– Так, значит, правду говорят, что вы хотели его убить – за то, что он завалил вашего любимого жеребца для кастрации?
– Да, я так говорил. Но это так, простая угроза, от злости. Хотя, если бы кастрировали не жеребца, а его, я бы против ничего не имел.
– Тогда зачем же вы позвали его на дежурство вместо себя, когда поехали на похороны?
– Позвать больше некого было, все были заняты. Я уехал без спроса и хотел, чтобы об этом никто не знал. А он болтать не умеет.
– Значит, вам придется отвечать и за то, что вы уехали без спроса, и за то, что в такую страдную пору угнали коня.
– За это отвечу, но Кабардинца я не убивал.
– А какие отношения у вас были с другим убитым, Петром Буровым, известным по кличке Прокурор?
– А какие у меня могут быть отношения с этой гадиной, которая издевается над лошадьми? Ему что трактор, что лошадь: допусти – он всех переломает.
– А правда то, что вы его избили? И за что?
– Этот Прокурор издевался над лошадью, которая недавно ожеребилась.
– Он хотел вам отомстить?
– Да. Однажды набросился на меня с ножом и, если бы не мой любимец, он бы меня прирезал.
– А что это за любимец такой? Второй конюх, что ли?
– Кто? Серега? Да он размазня. Меня спас жеребенок Рыжик.
– Вас послушать, так все люди у вас размазни и сволочи, а хорошие только кони.
– Так и есть, добро я получал только от коней. А люди? Видимо, хороших людей около меня мало было.
– Как вы думаете, кто убил Леонида Тлепсорукова, если не вы?
– Я думаю, Петька Прокурор. Пришел убивать меня и ошибся.
– А кто же тогда завалил его? Не мог ли это сделать ваш любимец Рыжик?
– Не знаю, вам видней, разбирайтесь.
«Нет, этот человек не мог быть убийцей, – размышлял следователь Соловьев. – Сгоряча он может искалечить любого, силища дикая, но чтобы вот так все обдумать, собрать всех в одно место – на это он не способен. Да и хитрости для этого у него нет, тем более связав все с похоронами брата».
В рамках расследования были проведены экспертизы и многочисленные допросы колхозников, большинство из которых отзывалось положительно об Акиме Бычкове. Дал показания и Василий Шопин, дядя Петьки Прокурора. Не утаив при этом, что выдал племяннику график работы на конюшне и что Петька действительно отправился убивать Акима.
В результате все события той ночи стали понятны правоохранительным органам: Петр Буров убил Леонида Тлепсорукова, думая, что убивает Акима Бычкова. А жеребец Рыжик, возбужденный запахом крови и необычными действиями против его хозяина, убил Петьку Прокурора. Это подтвердила и экспертиза: в первом случае удар был нанесен кувалдой, во втором – лошадиным копытом.
Но суд над Акимом Бычковым все-таки состоялся. За самовольную отлучку с места работы и угон лошади в трудную для колхоза пору его приговорили к трем месяцам исправительных работ, но не по месту жительства, а в особом поселении.
Было вынесено и судебное определение в отношении Рыжика: «В связи с тем, что жеребец по кличке Рыжик, принадлежащий колхозу, представляет собой угрозу жизни людям, суд постановил: в течение месячного срока отправить его на бойню города Шахтерска».
Об исполнении данного определения следовало потом предоставить справку судебному секретарю.
13
Председатель колхоза Цибулевский, получив судебное предписание о ликвидации жеребца, обрадовался. «Вот и хорошо, – подумал он. – И спорить ни с кем не нужно, и препятствовать некому. Бычков сидит, а Сереге все равно, есть этот жеребец или нет его, все меньше хлопот».
Подняв трубку телефона, председатель попросил оператора соединить его с директором мясокомбината города Шахтерска.
– Андрей Петрович, привет, – услышав ответное «алло» в трубке, приветствовал Цибулевский директора мясокомбината. – Тебе, случайно, жеребец не нужен?
– Что за жеребец, красивый? – заинтересованно спросил тот. – Хотя откуда у тебя красивые лошади? Ты же тяжеловозов себе понабрал.
– А как ты думал, мне рабочие кони нужны, а не рысаки, я же не собираюсь скачки в колхозе устраивать. Но этот действительно хорош, красавец. Видимо, кобылица с моего конного двора схлестнулась с жеребцом с конезавода. Рысистая порода победила, ничего от моей кобылы ему не досталось, настоящий рысак.
– А что же ты от него хочешь избавиться? Пусть его конюхи обучат, и будет у тебя выездной жеребец. Заодно, если надо будет, он и отцовские обязанности выполнит.
– Да он уже много чего здесь навыполнял, не могу больше держать, суд постановил от него избавиться.
– А при чем здесь суд? – удивился Андрей Петрович.
– Да при том, что этот жеребец человека убил!
И Цибулевский подробно изложил всю историю, которая произошла на конном дворе Орловки.
– Так... А ты зачем мне его предлагаешь? – выслушав председателя колхоза, возмутился Андрей Петрович. – Хочешь, чтобы он и меня на тот свет отправил? Ну уж нет, спасибо!
– Ладно, не обижайся, это я так, на всякий случай предложил. Не хочешь покупать живьем – присылай «скотовозку». Придется отправить его на убой.
– Хорошо, завтра машина будет. Но я еще посмотрю на твоего рысака, может быть, татарам загоню, их в Шахтерске полно, две улицы большие занимают.
* * *
На другой день к обеду к конному двору Орловки подкатила машина – так называемая «скотовозка». Это был обыкновенный грузовик ЗИС-5, но борта его кузова высоко надшили досками, чтобы животные не могли выскочить при перевозке. С двух сторон на этих бортах были нарисованы рогатые коровьи головы.
Бригадир Михаил Алексеевич и конюх Серега, предупрежденные заранее об отправке Рыжика на убой, с утра ждали эту машину. Решили заодно отправить туда же и старую клячу Соловуху: она уже не только плохо ходила, но и на ноги почти не поднималась. Открыли задний борт, поставили трап.
Сначала вывели Соловуху. Она, еле перебирая ногами, кое-как дотянула до трапа. И тут, посмотрев подслеповатыми глазами на нарисованную коровью голову, вдруг свалилась на землю, словно поняв, какая участь ее ожидает. Мужики, позвав на помощь шофера, с большим трудом втроем завалили на трап старую клячу и чуть ли не волоком затащили в кузов.
– Ну, иди веди жеребца, – приказал бригадир Сереге.
– Нет, не могу, – вдруг захлюпал носом конюх.
– Ты чего? Ты же так его не любил, а теперь нюни распускаешь. Иди! – повторил приказ Астахов.
– Нет, Лексеич, что хочешь со мной делай, не могу я такую подлость совершить против Акима!
«Вот тебе и на, – изумился бригадир про себя. – Оказывается, совесть-то хоть и глубоко спит, но иногда просыпается».
– А я, значит, подлец? – вслух возмутился он. – Должен тащить сам этого жеребца? Мне, может, больше твоего его жалко. Ты же знаешь, что нам ослушаться нельзя, под суд пойдем.
– Нет, ты не подлец, но стойкости в тебе поболее моего, – уперся Серега.
Спорить было некогда, и бригадир, понурив голову, сам пошел в станок к Рыжику. Жеребец помнил, что когда-то определил этого большого человека в Добрые, даже ел сахар с его ладони. И поэтому, не ожидая ничего плохого, пошел за ним следом.
При виде необычной машины жеребец с удивлением широко раскрыл глаза. Ведомый по трапу, он не сопротивлялся, доверяя еще этому человеку, но недовольно фыркнул. Потом начал искать глазами Акима и, не найдя его, жалобно заржал. И только увидев лежащую на полу Соловуху, Рыжик понял, что его заманили в ловушку. Хотел, развернувшись, спрыгнуть на землю, но было уже поздно, задний борт захлопнулся, стукнув его к тому же верхней доской по голове.
Машина взревела и двинулась по ухабистой дороге. Бригадир и конюх, слушая прощальное ржание жеребца, опустив головы и не глядя друг другу в глаза, разошлись в разные стороны.
* * *
Дорог до города из Орловки было две. Одна – грунтовая насыпная (шоссе), другая – полевая, то есть проторенная прямо по полям, лугам и березовым перелескам. Эта полевая дорога была гораздо хуже грунтовой, но короче и спокойнее: движения транспорта на ней почти не наблюдалось. Шоферу «скотовозки» особо торопиться было некуда, но не только поэтому он выбрал спокойный путь через поля. Самое главное, Павлу Гавриловичу (в то время водители автомобилей были в большом почете и иначе как по имени-отчеству их не называли) очень хотелось опохмелиться. Перевозчику скота частенько выпадала калымная подработка: то доставить животину на мясокомбинат, то перевезти от одного хозяина к другому, то просто подкинуть по пути какой-нибудь нужный груз. А расчет за выполненную работу всегда бывал один – пол-литра водки.
Отъехав от Орловки на приличное расстояние, Павел Гаврилович завернул в лесок и поставил машину на взгорок – так, чтобы по завершении задуманного перерыва можно было задом выкатиться на дорогу и продолжить маршрут. Достал бутылку, налил стакан водки, с удовольствием выпил и, закусив колбаской с огурчиком, задремал, развалившись на мягкой траве.
Рыжик тем временем никак не мог понять, что происходит. Зачем его заточили в какой-то движущийся ящик. Что за рев издает эта вонючая телега. И почему вместе с ним в этом тесном месте заперли старую Соловуху. Кроме того, из-под ног у него исходил стойкий запах крови, впитавшейся в деревянный настил. Он нервно перебирал ногами, боясь наступить на бессильно развалившуюся внизу Соловуху. И вдруг это движущееся сооружение, повернув в лесок, остановилось.
«Сейчас меня выпустят на волю», – надеялся Рыжик, но напрасно. Что происходило снаружи, ему увидеть не удавалось, не позволяли высокие борта. Рыжик попробовал навалиться на эти деревянные щиты – они потрескивали, но не ломались. Опустив голову, жеребец обреченно затих.
Молчала и Соловуха. Но она не впала в забытье, сознание ее оставалось ясным. Она вспоминала всю свою жизнь, проведенную на конном дворе вместе с лошадьми и людьми. Вспоминала сытное время и периоды голода, плохое и хорошее отношение к ней. Хорошего было больше, ее ценили, особенно после того случая, когда она из пурги вывезла человека и тот стал бережно за ней ухаживать. Но помнила она и то, что в конечном итоге, несмотря на всю благодарность людей, старых либо больных лошадей всегда грузили в этот ящик с нарисованными коровьими головами и увозили куда-то, откуда они больше не возвращались. Соловуха инстинктивно догадывалась, куда исчезали лошади, но то, что происходило сегодня, сейчас, было и непонятно, и противно самой природе: «Зачем же в этот предсмертный ящик загнали молодого красивого жеребца в самом расцвете его жизни?!» Видимо, испытывая какие-то непреодолимые материнские чувства, она решила не допустить такой несправедливости. Но как? Этого она пока не знала.
И вот, когда в пелене, застилающей ее потускневшие глаза, она с трудом разглядела, как жеребец пытается сломать удерживающий его заплот и не может этого сделать, Соловуха поняла, что ей нужно. Ради спасения рода лошадиного она решила пожертвовать собой. В это время их гудящая телега, свернув в лесок, остановилась. И встала так, что пол наклонился в сторону задней стенки. В самом конце жизни удача сопутствовала Соловухе! Собрав оставшиеся силы и дрожа от напряжения, она приподнялась на ноги и бросила весь вес своего тела на задний борт автомобиля.
Павел Гаврилович, услышав треск и грохот, возникший неизвестно откуда, вскочил с травы и кинулся к машине. «Мотор взорвался!» – мелькнула первая мысль, но под капотом все было нормально. И тут он заметил какую-то возню у заднего борта. Быстро метнулся туда и застал поразительную картину. На земле лежала старая кляча, а над ней, тревожно вздрагивая всем телом, стоял растерявшийся рыжий жеребец. Вывалившись за борт следом за Соловухой, он еще не осмыслил происшедшего. Но тут из-за машины выскочил человек, и вид его не предвещал ничего хорошего. Кинув прощальный взгляд на свою спасительницу, Рыжик взвился на дыбы и маханул в лес.
Веки Соловухи медленно сомкнулись на потускневших глазах, и она, вздрогнув всем телом, вытянулась во весь свой лошадиный рост.
14
Животные умеют ориентироваться в пространстве, и лошади, несомненно, делают это лучше других. Рыжик мог бы свободно найти обратную дорогу на свой родной конный двор, но события последних дней удерживали его от такого шага. Кроме того, жеребец не забыл, что в той стороне он однажды повстречался с волками. Откуда ему было знать, что летом сытые волки близко к селу не подходят, а скрываются в глубине тайги, где занимаются увеличением и обучением своего потомства.
Поэтому, постояв несколько минут на месте, Рыжик двинулся не к Орловке, а в противоположном направлении. Он медленно брел по редкому березовому лесочку, поедая свежую траву, и так, переходя от одного лужка к другому, приближался к городской окраине. Что бы делал деревенский жеребец на городских улицах? Трудно сказать. Но добраться даже до первых домов ему не удалось.
Внезапно из неглубокого ложка послышалось ржание. Рыжик поднял голову и расширенными ноздрями глубоко втянул воздух. Пахло дымком – точно таким, как из печурки в «конюховке». Почуяв родной запах, жеребец двинулся в сторону ложбины. Преодолел пригорок и настороженно замер, озадаченный увиденным. Его взору открылся странный поселок: дома, издали похожие на деревенские избушки, меняли свои очертания под порывами ветерка, проносившегося по лощине. Между странными домиками горели дрова, но не в печурках, а прямо на земле, над этими пылающими поленьями висели ведерки, окутанные клубами пара, распространяя неприятный для коня запах – запах вареного мяса. Вокруг мелькали непривычные своим обличием люди: все они были одной вороной масти, обросшие черными кудрявыми волосами, и даже их маленькие дети носили на голове шапки густых черных завитушек. Разговаривали они тоже странно. Рыжику вспомнилось то время, когда он сравнивал разговор людей со щебетанием птиц; так вот, эти вороные люди, если перевести на птичий язык, каркали, как вороны.
Отдельно в стороне стояли другие домики – на колесах. Они напоминали телеги с его конного двора, только верхняя их часть представляла собой огромный цветной шатер. Еще дальше, на большом лугу, паслось несколько лошадей. Они были не такие большие, как на его родной конюшне, и не такие красавцы, как на конезаводе, – что-то среднее между теми и другими.
Рыжик, все равно пока еще не определивший, что будет делать дальше, решил подойти поближе к соплеменникам. Осторожно, с опаской, оглядываясь, он двинулся в сторону табуна на лугу.
Наученный горьким опытом, жеребец думал, что лишить его свободы он больше никогда не позволит никому. Но Рыжик ошибался. Если бы он знал, что его здесь ждет, обошел бы это поселение далеко стороной.
* * *
Иона Чорбу, то ли молдавский, то ли румынский цыган, не был бароном, но он был здесь старшим. В этом таборе объединились все его родственники и одинокие безродные цыгане, принятые сюда в качестве рабов и беспрекословно выполняющие все прихоти старшего. В поисках лучшей жизни табор за три месяца из далекой Молдавии добрался до Сибири. Ходили слухи, что в этих краях можно сытно есть, сладко пить, а если подвернется удача, то и быстро разбогатеть. Но на деле все оказалось совсем иначе. Сибирь не принимала бездельников и вымогателей, здесь тоже, как и по всей России тех времен, нужно было добывать себе пропитание тяжелым трудом. А цыгане к этому не привыкли. Они хотели легкой добычи, промышляя воровством, гаданием и обманом.
К тому же люди здесь оказались суровыми и прощать цыганам воровство и мошенничество не собирались. Иона уже испытал это на своей шкуре. Недавно он решился на кражу коней в одном поселке и по незнанию забрался с четырьмя своими подельниками-невольниками на конный двор вольного поселения одного из множества сибирских лагерей. Все сделали очень тихо, вывели каждый по одной лошади и, обрадованные успехом рейда, решили тут же оседлать их. Но как только они запрыгнули на спины краденых коней и их фигуры стали хорошо видны на фоне звездного неба, раздались винтовочные выстрелы. Оказалось, охранники давно обратили внимание на расположившийся в нескольких километрах от поселения цыганский табор. Зная норов пришельцев, насторожились и были начеку. И когда незваные гости действительно попытались угнать лошадей, вместо того чтобы отпугнуть их, решили раз и навсегда покончить с похитителями. Четырех рабов Ионы уложили на месте, сам он чудом спасся, соскочив с лошади и упав в канаву, по которой потом метров триста полз по-пластунски. В ту же ночь табор спешно снялся с нагретого места, бросив своих убиенных (и эти безродные рабы, как беглые зэки, были зарыты в суровую сибирскую землю без опознавательных знаков). Иона не имел жалости ни к кому.
Ворожба цыганок тоже разбогатеть не помогала. В сибирских деревнях люди не чета легкомысленным европейцам и при виде цыганок, идущих по улицам, размахивающих яркими юбками и галдящих, как воронье, выпускали на них собак и наглухо закрывали ворота. А в городах поживиться гаданием не давала милиция, прогоняя ворожеек за пределы городской черты. Жить приходилось на небольшие деньги тех наивных и мнительных, которые сами приходили в табор, чтобы узнать свою дальнейшую судьбу.
И тогда Иона, чтобы хоть как-то оправдать перед родственниками свою руководящую роль, придумал новую, как ему казалось идеальную, аферу. Он объявил всем в округе, что создал цыганскую бригаду по ремонту сельхозинвентаря. Да, в таборе был свой кузнец Матей, в общем-то, неплохой мастер, но больше никто из его соплеменников молотка в руках не держал ни разу. А новый бригадир цыганских «мастеров» начал объезжать колхозы с предложением ремонтных услуг. Желающих долго не находилось. Но, как говорится, кто ищет – тот всегда найдет.
В одном из колхозов – то ли потому, что председатель был неопытный, то ли соблазнившись низкими расценками – Ионе наконец пошли навстречу. Договорились, что к началу вспашки зяби цыгане отремонтируют бороны, зубья которых расшатались и износились. Нужно было выковать новые зубья и поставить на место – в каждую борону по шестьдесят штук. Работы много, цыган – тоже, а кузнец-то один. Вот тут-то и понадобилась смекалка Ионы. Пока все делали вид, что заняты непосильным трудом, перетаскивая бороны с места на место, он раздобыл где-то две бочки черной клеевой смолы (видимо, стояла без присмотра). Ночью цыгане покрасили все бороны смолой, к утру она засохла и зубья замерли в своих гнездах неподвижно. Для виду еще пару дней «мастера» побегали вокруг колхозной кузни, а на третий день для приемки выполненной работы пригласили председателя. Тот как увидел блестящие новизной бороны, душа от радости зашлась.
– Мужики, да я вам не только обещанное по договору, но еще и премию в виде зернового довольствия выдам!
– Да ты уж, батька, позвони другим председателям, что мы добрые мастера, – залился соловьем Иона. – Видно, ты в Сибири самый умный человек.
– Позвоню, обязательно позвоню! – сиял председатель.
Но тут, на беду Ионы, пришел свой, деревенский кузнец Петрович, отлученный от своей работы из-за «заманчивого» предложения цыган.
– Разбросали тут, черти, бороны – не пройти, – проворчал он и, схватив первую попавшую в руки, отшвырнул ее в сторону. Борона звякнула, и смола осыпалась, обнажив старые разболтанные зубья.
– Ах, мать вашу! – взревел Петрович, хватая полупудовую кувалду. – Отремонтировали, значит?! – И замахнулся на Иону.
Тот вылетел стрелой из кузни, за ним и остальная цыганская свора. К их ужасу, услышав ругань, из гаража бежали на помощь Петровичу сельские трактористы, держа в руках различные металлические предметы...
На этом цыганские злоключения не закончились. Именно в день приемки «ремонтных работ», подбодренные удачным трудоустройством своих мужиков, цыганки решили, что теперь местное население будет к ним относиться терпимей. И двинулись по деревне на промысел – с предложением погадать. И верно, прослышав о заключенном договоре, люди собак на галдящих цыганок уже не спускали, правда, и ворота с запора снимать не спешили. И тогда гадалки, не сумев поживиться с помощью этой своей профессии, занялись хищением гуляющих по деревне кур, хватая их на ходу и пряча под многочисленные юбки. Однако сельские бабы были не лыком шиты и не робкого десятка, они умели постоять за свое имущество. Самая боевая разведенка, Нюрка Рябая, быстро сколотила группу захвата из десятка бывалых бабенок. Цыганки были перехвачены посреди площадки, где стояла общая поилка для скота – огромное корыто, до краев наполненное водой.
И вот взору бегущего Ионы предстала такая позорная картина: цыганки из его табора взлетали вверх ногами и ныряли в поилку с водой, при этом из их юбок выскакивали куры. Бабы, прихватившие воровок, увидев толпу цыганских мужиков, побросали помятых цыганок в поилку и скрылись в соседнем дворе. Цыгане промчались мимо. Вслед за ними, вылезшие из мутной воды, похожие на мокрых куриц, кинулись и цыганки. И вовремя: в конце улицы показались сельские механизаторы с ломами наперевес.
Вот так бесславно закончилась для цыган «работа» в колхозе. Их вожак был посрамлен. В таборе назревал бунт. И тогда Иона Чорбу поклялся своим сородичам, что с их помощью отомстит этим проклятым деревенским: ближе к осени, перед тем как двинуться на родину, они угонят всех колхозных лошадей.
На том и порешили. Обнадеженные светлым будущим, цыгане успокоились и разошлись.
Табор срочно снялся с места и, отъехав на двадцать километров от негостеприимного колхоза, разбил свои разноцветные шатры под городом Шахтерском. Вот в это-то время Рыжик и вышел в его расположение.
* * *
– Иона, Иона! – шепотом позвал лежащего на траве предводителя племянник Аурел. – Смотри, Иона, какой красавец к нам пожаловал. Рысак сибирский, точно говорю.
– Заткнись, сам давно заметил. Возьми веревку, заходи от леса, а я по ложбине проползу навстречу ему. Смотри не спугни – убью.
Иона, действительно, сразу заметил появление Рыжика, упал на траву и притих. «Откуда такой красавец взялся? В ближайших колхозах таких и в помине нет, – сразу закрутились в его голове воровские мысли. – С конезавода? Это далеко, если поймать и спрятать, а лучше продать, быстро не хватятся. Появятся деньги, у городских татар они водятся. До осени доживем, а там ограбим паршивый колхоз – и в путь».
В этот момент его и окликнул племянник. Тут же отправив Аурела к жеребцу в обход, сам Иона, прихватив специальный аркан из тонкой волосяной веревки, ужом пополз по ложбинке к пасущимся неподалеку лошадям. В чем в чем, а в делах захвата животины цыгану Ионе Чорбу равных не было.
Рыжик, приблизившись к цыганским лошадям, наблюдая за ними, на некоторое время потерял бдительность. В этот момент из травы со стороны леса вдруг поднялся черный лохматый человек и кинулся к нему. Рыжик отскочил в сторону пасущихся лошадей, и это было ошибкой: из-за ближнего к нему мерина вдруг, как змея, вылетела петля и мгновенно обвила его шею. Рыжик рванулся в обратную сторону, но сбежать не смог: у него перехватило дыхание. Надо сказать, что веревка из конского волоса конокрадам приносит двойную пользу: во-первых, упругая петля никогда на лету не закручивается, а во-вторых, после захвата волос впивается в нежную кожу на шее пойманного коня и вызывает нестерпимую боль.
Рыжик сделал еще несколько попыток освободиться, но ничего не добился, стало только хуже. А то, что произошло после, словно парализовало его и на некоторое время вообще лишило способности к сопротивлению. Из-за мерина, не выпуская аркана, вышел приземистый косолапый лохмач и, перебирая веревку, вплотную подойдя к жеребцу, положил руку ему на грудь. И в этой руке Рыжик почувствовал такую силу, что замер, не в состоянии пошевелиться. Нет, это была не физическая сила, сила мускулов. Это было что-то другое сила бесстрашия, сила повелителя, проникшего в самую душу животного. «Ты мой, я твой хозяин, что захочу, то и сделаю с тобой!» – через прикосновение руки цыгана передавалось в сознание коня. (Уважаемый читатель, это не сказка, а чистая правда! Животное отлично понимает характер человека. За несколько метров чувствует труса и никогда ему не подчинится. И так же чувствует силу духа храброго, твердого характером хозяина и соглашается служить ему.)
Лохматый человек начал что-то бормотать своим каркающим голосом, и это бормотание, как ни странно, подействовало на жеребца успокаивающе. Человек даже ослабил петлю на шее коня и смело пошел вперед, повернувшись к нему спиной, не боясь, что тот прыгнет на него либо укусит. И Рыжик, глубоко вздохнув, покорно двинулся следом.
* * *
Иона, довольный результатами удачной охоты, предчувствуя богатый калым, завел жеребца подальше в лес. Там, выбрав глухую полянку, заставил Аурела вырубить и заколотить в землю посредине этой поляны надежный кол. К нему и был привязан Рыжик.
– Жеребец-то необученный, – осмотрев коня, сообщил Иона племяннику. – На плечах следов хомута нет, и на спину седло никто никогда на него не надевал.
– Да какая разница – обученный, необученный? Главное, он теперь у нас. Надо поскорее его сбыть, пока хозяин не нагрянул.
– Щенок тупоголовый, – выругался Иона. – Кто же возьмет необученного жеребца за хорошие деньги? Да и договориться в чужой земле быстро ни с кем не удастся, придется вести его на базар. Как ты это сделаешь с диким жеребцом?
– Ты же справился с ним.
– Не думаешь ли ты, болван, что я сам его поведу на базар? Буду я еще рисковать своей головой! Это сделаешь ты, хоть какая-то польза от тебя будет. Хватит болтать зря, завтра возьмешь Паула и начнете обучать жеребца, он в этом деле толк знает. Две недели вам на это даю, не сделаете – выгоню обоих, будете побираться в чужих краях. Сбыть его нужно скорее, он меченый, на правом плече шрам.
Паул, пятнадцатилетний оболтус, не раз ловленный и битый за карманные кражи, действительно был дока в верховой езде: если уж ему удавалось вскочить на спину любому коню, свалить его оттуда никто не мог.
На другой день, рано поутру, захватив с собой пеньковую веревку, уздечку и кнут, Аурел и Паул двинулись обучать пойманного жеребца. Паул, приплясывая от радости в предчувствии развлечения, ловко щелкал цыганской плеткой. Щелчок получался четкий, хлесткий, по звуку он напоминал сухой выстрел из винтовки-трехлинейки.
И эта плетка, и уздечка, и кнут заслуживают отдельного описания, потому что были действительно необычными. Питая особую слабость к лошадям, цыгане все конские принадлежности (сбрую) делали тщательно, красиво, с большой любовью. Плетка была сплетена из телячьей кожи, хорошо выделанной и покрашенной в черный цвет. Ручка ее была вырезана из вишневого сучка и украшена медными пластинами с завитушками, сияющими на солнце. Утолщенное от рукоятки плетение хлыста, постепенно сужаясь, вытягивалось метра на два и заканчивалось косицей конского волоса с вплетенной в нее медной проволокой.
Уздечка, сшитая из кожи высшего качества, тоже была усыпана медными бляхами, начищенными до золотого блеска.
Проходя мимо своего табуна, приятели прихватили с собой крепкого мерина, необходимого им для дела.
* * *
Рыжик, привязанный к колу, ночью не уснул ни на минуту. Волосяная веревка на его шее, хоть и была ослаблена лохматым колдуном, все-таки раздражала нежную кожу жеребца. Поесть он тоже толком не смог: возникшая после ухода лохмача тревога не давала покоя; нервно прохаживаясь вокруг кола, он вытоптал всю траву под ногами до земли. И еще ночью ему все время казалось, что вот-вот из леса выскочат злобные волки, а у него даже нет возможности обороняться от них.
Скоро забрезжил рассвет, и Рыжик услышал, как за лесом закаркали, загалдели эти странные люди.
На поляну, раздвинув березовые ветки, вышли два лохматых вороных человека. Одного, который повыше, жеребец узнал: это он был вчера в лесу. Этот лохмач нес веревку и ремни, которые надеваются на голову. У второго лохмача, поменьше ростом, был тоже известный жеребцу предмет – им некоторые люди с конного двора хлестали лошадей для ускорения хода. Только вот его самого хозяин Добрый никогда и ничем не хлестал...
Увидев бредущего за людьми мерина, Рыжик заржал. Тот, задрав голову, охотно ответил. Вороные лохмачи приблизились к нему на расстояние вытянутой руки, и Рыжик почувствовал, что эти двое его не боятся. Наоборот, они пришли навязать ему свою волю. И точно: высокий лохмач затянул на его шее веревку, накинул ремни на голову и воткнул в рот блестящие железяки.
– Послушай, Паул, а по-моему, этот жеребчик с уздой уже знаком, – обрадованно сообщил Аурел. – Он даже голову не отдернул!
– Ха, вот и славно, сейчас мы на нем прокатимся, – беспечно заявил Паул. – Снимай тогда волосяную веревку, она не нужна, сейчас я на него заскочу.
– Не спеши, давай мы все-таки попробуем пустить его за нашим мерином.
– Ну, давай. Нам торопиться некуда.
Высокий снял с шеи Рыжика волосяную веревку, затем, закрепив на уздечке один конец пеньковой, привязал второй к седлу мерина. Жеребец сразу вспомнил те же действия хозяина на родном конном дворе и без сопротивления последовал за вороным мерином, в седле которого разместился высокий лохмач.
– Что я говорил? Им уже кто-то до нас занимался! – убежденно сказал Аурел.
– Ну все, давай отвязывай. Сейчас моя очередь, – нетерпеливо потребовал Паул.
Высокий отвязал конец веревки от седла мерина и намотал себе на левую руку, а в правую взял плетку.
– Да отвязывай совсем! – поморщился Паул. – Не таких усмирял, а это просто телок.
– Ну уж нет! Если он уйдет, на этом месте будут наши могилы. Давай запрыгивай, посмотрим.
Рыжик беспрепятственно дал надеть на себя узду и так же, не сопротивляясь, следовал на привязи за мерином, потому что эти первые уроки он уже проходил со своим хозяином Добрым. Но потом процесс обучения был прерван. Сейчас же он видел, как высокий лохмач отвязал веревку от седла мерина и намотал себе на руку, при этом в другой его руке оказался хлыст, готовый в любой момент исполнить свое предназначение. Рыжик насторожился и опасливо попятился в сторону, полагая, что его сейчас начнут избивать. Но произошло совсем другое, хотя и тоже страшное: второй лохмач, маленький, вдруг, как волк, стремительно бросился ему на спину и, вцепившись в гриву, вонзил свои голые пятки Рыжику под бока. Такого жеребец не испытывал еще ни разу в жизни! Он испугался, рванулся в сторону, затем в другую, однако «волчонок» на его спине своей позиции не изменил, лишь снова больно ударил пятками в бока. Рыжик разозлился, взметнулся на дыбы и резко опустился вперед на землю. Но седок по-прежнему остался на месте. Это окончательно вывело из себя разъяренного коня, он как подкошенный упал на бок и, перевернувшись через спину, вскочил на ноги. Тоже не помогло: маленький лохмач вовремя отпрыгнул в сторону, а потом опять одним махом взлетел жеребцу на спину. Рыжик снова хотел совершить переворот через спину, надеясь раздавить наглого «волчонка», но в это время щелкнул кнут и острая боль выше голени вышибла из головы жеребца все помыслы о мести. Неожиданно для самого себя Рыжик рысью припустил по поляне вокруг высокого лохмача на расстоянии вытянутой веревки, которую тот держал в руках, – точно так же, как лошади на конезаводе, бегавшие кругами по манежу.
– Ну вот, давно бы так, – обрадовались быстрой победе цыгане.
Но жеребец не собирался сдаваться. Он не был уже лошадиным подростком, быстро теряющим волю при обучении, этот возраст Рыжик пережил, набрался опыта и хитрости. Пробежав несколько кругов и почувствовав, как постепенно веревка ослабевает, он вдруг резко изменил направление и, пригнув голову, нырнул под низко росший березовый сук. Раздался вопль, и наездник рухнул на землю. Но при этом веревка натянулась, и град ударов хлыстом обрушился на бархатную кожу жеребца. Маленький лохмач поднялся с земли, вытер кровь с лица и начал громко каркать. Рыжика отвели на место, снова привязали к забитому в землю колу. Еще немного злобно покаркав, лохмачи удалились.
Назавтра все повторилось сначала, только теперь обучение происходило в поле, где не было деревьев. Еще несколько дней Рыжик, выделывая различные кульбиты, показывал свой норов, однако учителям-лохмачам все было нипочем. Хлыстом его больше не били (Иона запретил), но гоняли до изнеможения, маленький же «волчонок» был неутомим. И постепенно жеребец стал уступать: терпеливо переносил сидящего на спине наездника, начал поддаваться управлению уздечкой, затем привык к седлу и чересседельнику, крепко опоясывающему его спину и бока. Через две недели это был уже вполне управляемый красавец жеребец рысистой породы.
Приближалась осень, ночами становилось холодно, цыгане засобирались домой в Европу. Но, прежде чем сорваться с места, они намерены были осуществить свой план по краже колхозных лошадей. Иона уже нашел покупателей в лице местных татар, которые жили в пригороде Шахтерска, улица так и называлась – Нацменовская. Дома там были обнесены высокими заборами, с глухими тесовыми воротами. Что творилось за ними, никто знать не мог: закрылись – и все, тишина. Иона хотел и жеребца сбыть им, но татары, увидев такого красавца, на мясо покупать его не захотели, а для двора – побоялись, слишком уж приметный. Да и цену цыган заломил высокую.
Чтобы задуманный план сработал, Чорбу даже предварительно подговорил колхозных сторожей, пообещав им большую мзду за оказанное содействие.
Но прежде нужно было избавиться от пойманного жеребца. И вот в один воскресный день Аурел, получив благословение от матушки своей Аделаиды, оседлал Рыжика и двинулся на колхозный рынок города Шахтерска.