Алеша ради укрупнения здоровья все-таки немного поработал.
Раньше-то он воду прямо из речек пил, но тут постепенно химкомбинат построили, три домны-чемпионки, две гидрошахты, сколько-то там обогатительных фабрик, еще одну ГРЭС, цинковый завод, коксовые печи – а ведь и прежнее добро, хоть с натугой, но планы перекрывает.
Панельные дома тоже быстрее травы растут, а, хочешь не хочешь, при каждой новой квартире своя уборная есть.
По хорошей погоде откуда ему прикажете пить: из пожарного крана, да с хлоркой, чтобы уникальный желудок спортить?
Другое дело, если те тучи мимо идут: он их или целиком заглотит, или прямо в рот дождик организует. А вот как июльская засуха? Опять же, того хуже, наша славная зима: набьется морозный снег в горло, хрустит, ровно крахмал, а не тает. Нервничает человек и всё.
Ну и весной он со злости что-то железное себе на голову по бровь нахлобучил, с вечера нырнул, как червяк, под землю и уже только в Оби вынырнул: железо, пока полз, намертво стесалось, так и не узнали, чего надевал.
Поплескался он в Оби-матушке, глину смыл с курточки и штанов и домой со своим пушкинским котом вернулся: привет, землячки! Бабушка Куваво в четырех подъездах подробно обсказала, как кошак ему крепко под землей подмог, когда позади орал с голодухи и мохнатым хвостом стены полировал.
Ну а дома акселерат уж где пальцем, где пяткой вокруг заводов обводные канавы процарапал и всю гадость мимо Томи прямо под землю направил. И лежит теперь он обок с Царапаем на площади с таким видом, будто вокруг них нету другой работы, кроме как пыль с пряников сдувать или футбольные мячи причесывать.
Кто нету слов рад, что акселерат хоть раз в жизни что-то заметное сделал, а кто с первых дней сомневаться начал, надолго ли этот подземный канал в веках продержится. К тому же, вся гадость не у нас, так на Оби всплыла, рыбка гибнет.
– Я под теми толщами пластался, которые еще полторы тыщи лет терпеть будут, не рухнут, – объяснил Алеша. – А насчет обской рыбки ну чо могу сказать, когда Антонов однако четвертый раз меня в нарсуд манит за то, что вон те деревья сечь не даю.
ФУТУРОЛОГИЯ
Трепались о международной жизни, а один и спроси:
– Алеша, а о будущем ты чего-нибудь знаешь?
– До фига, если по правде.
– Ага! Ну а это… м-м.. как бы это… ну, узнать хоть приблизительно можно?
– Не боись, в двадцать первом веке плотно поживешь.
– И чо, все время – тут, в Сибири?
– Тут.
– А ты?
– Я-то? Я в нашем крае еще пять тысяч лет поошиваюсь. Потом уйду.
– Да ты чо! Все эти тыщи так и будешь на одном месте топтаться?
– Буду. Пока другое не начнется.
– А другое – это чо?
– Ты, Боря, все равно не поймешь.
– Ну, ясно.
АЛЖИРСКАЯ ФИГА
Ни с того, ни с сего Любка разговорилась, Фадеева. Жутко расстроенная, хоть и посмеивается.
– Тошно мне, Алешенька, – кокетничает. – Муж у меня Вовик – золото. Крановщик, а со смены придет, сам сготовит, квартиру уберет, без меня рюмки в рот не кинет. А ведь симпатяга, ты знаешь. И хахали, когда надо, при мне, да. И комнаты я мебелью завалила. И детей нету. Книжки читаю. Выпить всегда есть. Иномарка японская лунного цвета. Вот так. Все у меня налицо, Алеша.
– Ты, Люба, шибко-то не бойся, – утешает он, – войны пока что у нас в Сибири не будет.
У ней ротик нараспашку, и золотишко сверк, сверк.
– Ты это точно знаешь?
– Я кому врал когда?
Заплакала. Сморкается и сморкается.
– А теперя – чо? – таращится на нее.
– Ну почему, – рыдает, – почему я раньше к тебе не пришла, Алеша? Ведь не жизнь у меня, не жизнь, а фига алжирская.
ДИСПУТ
Бригаду Шмакова в забое завалило – жуткое дело.
Малость и сами виноваты.
День повышенной добычи был, ночная смена, то да сё, ну и не поостереглись. А у них на Желтых Горках всего жди.
Вот и дождались.
Да не в одном чтобы месте, а по всей выработке пошло сыпать. Димка Варенцов, пим дутый, даже голову не успел отдернуть – всмятку! А остальных по рассечкам намертво закупорило.
Кранты, мужики.
Ни влево, ни вправо.
Давно по бассейну такой трагедии не слыхали.
Ну и акселерат спросонок-то как чесанул туда, ажно воздух вокруг спекся. Кто видел, как он эти двести километров бежал в темноте да по тому снегу, они говорят, что где там ураган «Флора», а то и реактивный самолет. Один Алеша и может у нас так бегать.
Прибег, еще только телефоны названивали, технику ту второпях включали и выключали, а спасатели инструмент разбирали, чтобы повкось к шмаковским доломиться. Вообще-то ребята на ходу подметку срежут, но козе ясно, что надежды нету.
Ну он тогда чо? Сперва ладошками поддел те домики, что поверху как раз над ихим забоем стоят, и со спящими на пустырь переставил. Нежно переставил, только одна шибко чуткая бабка и проснулась, пока нёс, да и то, как потом узнали, ее клоп допек. Тут он бахилами в огороды надежненько уперся и давай из-под себя пласты выколупывать да за Лысый бугор кидать. Там теперь на два террикона породы будет, не меньше. С непривычки-то к настоящей работе взмок он весь, точно конь, но шустро, стервец, до них доколупался, вылущил всех по одному, раздал санитарам, тут уже утро, морозец под сорок, начальство съехалось и на него ласково смотрит, как на передовика битвы, а он сидит возле ямки и сопли по скулам размазывает:
– Митьку мне, мужики, жалко. Из-за меня погиб. Ведь скребло же, скребло у меня чего-то внутри, а не проснулся я вовремя. Только когда он на последний раз вякнул, тогда только я расслышал.
– Не расстраивайся ты так, – говорит Пилипенко. – С меня тоже теперь голову снимать будут, но я же не кисну, держусь. Лучше давай перебирайся к нам, я тебя оформлю горноспасателем. А что, это, брат, мысль!
Ну, Алеша под плохое настроение ему и выдал.
Нет, материться он никогда не матерится, но зашипел так, что на пятом переезде разобрали.
– Ты што жа, – шипит, – рассчитывашь, што я за тебя твое дело сполнять буду, так?
– Причем тут мое? – защитился Пилипенко. – Людей спасать это всеобщее и благородное дело. Главное-то – человеческая жизнь.
– У тебя на шахте, – рубит Алеша, – три тыщи народу, а спасателей сколь? Двадцать. А почему не наоборот, если главное?
– Шахте план надо давать.
– Ладно, шахте, – говорит Алеша. – Но раз такое благородное дело, чего сам в горноспасатели не идешь?
– Я же начальник шахты, – объясняет Пилипенко.
– А я Алеша, – разозлился Алеша. – Может, слыхал?
ТАЙНЫЙ БОГ
Студенты приходили, занозы.
– Алеша, это правда, что и поболе тебя кто-то есть?
– Правда, парни, – кивает Алеша.
– Интересно, а кто же это? Бог?
– Ага.
– А где же он скрывается? На небе?
И глазки прячут.
– Тута! – говорит.
И замолчал.
Лег, спинкой по соломе поелозил, кота на брюхо, кемель на нос и чихать на все хотел.
Они, понятно, приставали, но это пустяки.
Так и ушли, не разгадав.
А Конюхов из Госбанка, который там на скамейке сидел, потом сказал:
– Я понимаю тебя, Алеша. Ох, до чего ж я тебя понимаю! Уж я-то – кто? А ведь тоже всегда так получается, что сам себя меньше.
– То-то и оно, – вздохнул Алеша.
ВОСЬМОЕ МАРТА
Морозы после Хрущева уже не те.
Воробьи чирик, чирик.
А этот залил шары. Пала, кричит, птичек жалеют, собак жалеют! Бармалеи, меня от этих стишков про природу – выворачиват!
– Перебрал, Вахонин? – интересуется Алеша.
– А ты-то чо выступашь? Тоже – природа-мать? Чирикашь тут возле Пушкина, обжираешься пельменями за мой счет, да? А я, пала, Бармалей ты, между делом, тоже не паровоз, это ты понять можешь?
– Повторяешься, Вахонин! – строжится Алеша. – Завязывать тебе пора. Манька еще с полгода потерпит, потом уйдет. Колька ваш, считай, вырос, кажный раз тебе циферблат чистить будет, если не бросишь.
– Не могу, Лёха! Не могу. Алкоголик я, веришь? Распадаюсь, как личность… а эти про птичек стишки пишут, а?
– Эх, Вахонин, эх ты, Вахонин! Ладно, в соломе место есть, ложись, не замерзнешь… Не то, гляди, в вытрезвитель загребут.
НЛО
Те-то, салатные, ну, поросшие шерсткой, на площадь Пушкина под вечер сели, а выходить стесняются, спрашивают в мегафон:
– Лёша, а, Лёша, выйти можно?
– Ежели только по маленькому, – мысленно отвечает им Алеша. – А так, парни, не надо, рано еще.
– Почему? – удивляются про себя.
– Говорю, рано. Не надо.
А те-то, которые сначала обалдели, ну, зрители, кричат ему и руками показывают:
– Лёха, ты ее хватай, тарелочку, за ножки и якорек, не давай смыться. А мы за участковым живо смотаемся. Он этих мистиков суток на пятнадцать, как пить дать, пристроит.
– Слыхали? – спрашивает Алеша.
– Слыхали, – вздыхают салатные.
– И ведь что характерно, – продолжает абсолютно беззвучно Алеша, – народ-то гостеприимный. Но – растерялись. От растерянности и за участковым побежали. Да что уж там о вас говорить, я вот ведь свой же в доску, а меня Антонов чуть что – на ковер тащит.
– Но мы же с материалистических позиций, – оправдываются шерстяные, – это же легко доказать…
– А материализм в доказательствах не нуждается, – говорит Алеша. – Его и так видно. Вот кабы вы турпоход на тот свет организовали с обратным билетом, тогда другое дело.
– Этого мы не умеем, – лопочут.
– Я и говорю: рано, – отвечает Алеша. – Только чужое самолюбие мучить…
– Но ведь грустно же нам без братьев по разуму, тоскливо. Иной раз так хочется с человечеством обняться, хоть волком вой.
– В это верю, – соглашается Алеша. – Только я нижеследующий пример приведу. Вон Вовка Киржеманов, как от него баба к матери уйдет, тоже тоскует, переживает, письма ей шлет, а воротится к нему – на другой уже день хлесь-хлесь по морде. Нет, парни, тоска естеству нужна, она свое дело исподволь делает.
– Ну почему так, Алекс, почему так? – стонут инопланетяне.
– Инерция, – объясняет Алеша. – Слыхали?
– Ха, да у нас ее давным-давно…
– А у нас нет, – отвечает он.
– Мы вам другой путь укажем, короче и красивше, – предлагают.
– Не надо, – отказывается Алеша. – Когда на паровозе едешь, не фига на шоссейку сворачивать. Авария может произойти.
– Реакционер ты! – лупят всердцах. – В лучшем случае ксенофоб.
– Сами по Би-би-си выступали, – отплевывается он. – Какого хрена туда-то совались?
– По незнанию, – оправдываются.
– То-то и оно, – грустит он. – Рано и вам, рано и нам. Всякому овощу свое время.
– А будет ли оно, время то?
– Будет, – утешил.
– Но когда?
Он им и сказал.
Они прикинули и вроде как дух перевели, даже обрадовались.
– Ну, – щебечут, – до теих-то пор потерпим.
– Терпите, ребята, – говорит он им. – Не все сразу. А сейчас шуруйте отсюда. Вон уже участковый Максимов прискакал, за кобуру хватается. Пистолета у него там, ясное дело, нету, но матершинник, предупреждаю, жуткий. Просто ас рекуперации.
Они и улетели.
Максимов зевнуть не успел, а их уж и нету. Будто и не было никогда. Только солидолу немного на асфальте оставили.
Ну, чтобы не пропадать задаром выдоху, он и понес тех, кто за ним прибегал. А когда Федоров обиделся, он его на прием за руку взял и увел, как мальчика.
А Генка Седых, фотограф, который на площади возле Алеши кормится, спросил:
– Я тут полпленки на них извел. Как думаешь, я за нее что-нибудь получу?
– По шее! – ответил Алеша. – За псевдонаучную подделку. И еще спасибо скажешь, что тебе творчество без лицензии не пришьют.
ЛЮЛИ МОИ, ЛЮЛИ
Первомай, все смеются, Алеша тоже. Снег почти совсем стаял.
Кто подкосели, пристают:
– Запой, Алеша!
– Вы чо, от репродукторов еще не поглохли?
– Нет, ты запой, не ломайся.
– Нельзя, парни. Ежели в голос – самолеты попадают.
– А ты шепотом.
Запел.
Во поле береза стояла.
Во поле кудрява стояла.
Люли, люли, стояла.
Люли, люли, стояла.
Тут, пониаешь, на них солнце сыпется, всё там брызгается и сверкает, а у него лицо сморщилось, как скала на реке, и те шахтерюги вокруг, что еще посмеяться хотели, здоровые дураки, а тоже по одному, по одному – потихоньку все заплакали. И грустно им, и сердце будто горячим сиропом обливается. Стоят и сами уже через эти слезы ему подпевают – тоже шепотом, чтобы не спортить.