* * *
Как на грех, именно тогда Аким на конном дворе отсутствовал, дежурил конюх Серега. И только он расположился за столом в «конюховке», только открыл бутылку, как со двора донесся грубый крик:
– Эй, есть тут кто-нибудь живой или все передохли?
Серега, торопливо спрятав бутылку под стол, выскочил наружу:
– Ну есть, чего орешь? – И тут, разглядев пришедшего, удивленно воскликнул: – О, Прокурор. Откинулся, что ли?
– Серега, ты? – в свою очередь спросил Петька. Потом сунул конюху записку: – Вот, держи. Я тут устроился на ферму, бригадир за какой-то кобылой послал.
– Кобыла? Есть такая, забирай ее к чертовой матери, мне все меньше забот будет. Пошли, покажу.
Прошли к станку, где находилась Рыжуха с Рыжиком. Петька привычно распахнул двери станка, он и не такие двери открывал без ключа.
– Да она с жеребенком! – недовольно воскликнул Прокурор. – На фиг она мне нужна!
– Другой нет. Наш бригадир сказал, чтобы мы вам эту кобылу отдали.
– Ладно. Мое дело телячье: выпил пойло – и жуй сено молча.
Серега принес сбрую, подал Петьке узду. Тот, оттолкнув ногой жеребенка, начал надевать ее кобылице на голову. Рыжуха, почуяв запах перегара, задрала голову, пытаясь увернуться от узды.
– Стой, а то кишки выпущу! – заорал Прокурор.
Жеребенок испуганно забился в угол, и Рыжуха, чтобы не пугать его больше, поддалась нежданному хозяину. Петька вывел кобылицу, запряг ее в стоящую во дворе телегу-короб. Затем, посмотрев на Серегу, гаркнул:
– Жеребенка забери!
– Да как же я его сейчас поймаю? – возмущенно сказал конюх. Ему хотелось скорее вернуться к бутылке с самогоном. – Да и кормить я его чем буду? Там ты его под кобылу подпустишь.
– Ну, смотри, тебе потом отвечать придется, нашел кормильца. Я накормлю – отрыжка долго будет мучить!
И, хлестанув кобылу вожжами, Петька выехал за ворота конного двора. Рыжик, разбрызгивая жидкую грязь, шустро побежал за телегой.
* * *
Только Серега, обрадованный наконец-то наступившей свободой, наполнил стакан самогоном, – дверь в «конюховку» распахнулась. На пороге стоял Аким.
– Все никак нажраться не можешь? – загудел он. – Рыжуху накормил?
– Какую Рыжуху?
– Ты что, от самогона совсем спятил, Рыжуху не помнишь?
– Так нет ее, Прокурор забрал. Петька Прокурор из лагеря вернулся.
– Петька! – возмущенно воскликнул Аким. – И зачем же ты ему дал кобылу? Он же ее пропьет или на махан прирежет!
– Да нет, он теперь на ферме работает, – попробовал оправдаться Серега.
– А жеребенок где? – выдохнул Аким, и на лице его Серега увидел панический страх, сменяющийся угрожающей ненавистью.
– Так за кобылой дернулся, – пролепетал Серега, весь сжимаясь.
– Да как же ты посмел этому живодеру лошадей отдать?! – взревел Аким, саданув кулаком об стол.
Недопитая бутылка подскочила и упала на пол, разливая остатки самогона.
– А что я мог сделать? Бригадир записку прислал! – прохныкал Серега.
– А Соловуха где?
– Где ж ей быть, на дворе валяется.
Аким схватил седло, походя ткнул кулаком Сереге в морду и выскочил за дверь. Старая кобыла использовалась на конном дворе для незначительных легких работ. Ее давно бы свезли на мясокомбинат, но Аким под разными предлогами старался не допустить этого. Увидев хозяина, Соловуха медленно поднялась на ноги и двинулась ему навстречу. Аким накинул ей на спину седло, уселся поудобнее. Соловуха, обернувшись, удивленно посмотрела на него: таких операций с ней не проделывали давно.
– Давай, матушка, поторопись, послужи еще разок! – уговаривал Аким старую лошадь.
Его тревога каким-то образом передалась Соловухе – неловко подкидывая круп, она рысцой устремилась в указанном направлении.
* * *
Петька Прокурор, не обращая внимания на жеребенка, гнал Рыжуху к ферме. Расстояние от конного двора было не очень большое, и через несколько минут кобыла, утопая по колено в весенней грязи, остановилась у огромной кучи навоза между двумя коровниками. Потеряв из виду жеребенка, Рыжуха постоянно оглядывалась и тревожно ржала.
– Заткнись, стерва, – соскакивая с телеги, выругался Петька. – Жив твой заморыш, вон в грязюке застрял, никуда не убежит.
И, схватив вилы, Прокурор начал остервенело кидать навоз в телегу. Вот короб заполнен уже до краев, но новый животновод, не останавливаясь, продолжал кидать не глядя. Только когда под ноги его с воза начали падать шлепенки навоза, Прокурор поднял голову и перевел дух.
– Ну давай, дергай, кляча паршивая! – стеганул он вожжами Рыжуху.
Кобыла, поднатужившись, дернулась, но взять с места воз не смогла. Петька еще раз огрел ее вожжами, добавив для убедительности несколько слов матом. Пользы никакой. Тогда Прокурор схватил вилы и, размахнувшись, саданул Рыжуху по спине. Она жалобно заржала, дернулась изо всех сил, сделала два шага и встала как вкопанная.
На шум из коровника вышел бригадир Василий Афанасьевич. Увидев происходящее, он поспешил к месту разыгравшейся драмы.
– Петька, паразит! Ты что же, подлец, делаешь? Это же не трактор, живое существо. Ты же на телегу накидал тонны две навозу!
– Уйди, дядя Вася, нечего меня учить, научили уже. Ты что думаешь, я этот навоз по два навильника возить буду? Это мне года на два хватит. Придуривается кобыла. Я в лагере такие воза возил, что тебе и не снилось.
– Так ты распряги ее и волоки сам, что ж ты издеваешься над животным?
– Ничего с ней не будет! – окончательно разозлился Прокурор и снова замахнулся на кобылу вилами.
– Петька, вон Аким скачет сюда, сейчас бойня будет. Остепенись.
Прокурор повернул голову в сторону дороги, увидел приближающегося верхового и узнал Акима. Он помнил, что Бычков был совсем пропащим пьяницей, и не догадывался, что теперь конюх всегда трезвый и имеет силу, соответствующую своей фамилии.
– Дядя Вася, нашел ты, кем меня пугать! У меня такие, как он, сапоги в зоне языком чистили! – презрительно скривился Петька и снова стукнул вилами кобылу.
– Ты что же это делаешь, гад! – закричал подлетевший Аким.
Прокурор снова поднял вилы и, как бы целясь в кобылу, резко развернулся и саданул ими Акима. Но не успел он снова поднять свое оружие, как разъяренный конюх опустил ему на голову пудовый кулак. Петька ойкнул и завалился в грязь. Бычков же перехватил упавшие вилы и стал охаживать Прокурора по ребрам, голове и заднице, тот только успевал поворачиваться.
– Аким, остановись! – умолял бригадир дядя Вася. – Ты же убьешь этого гада, посадят, за лошадьми будет некому ухаживать!
Вдруг черенок вил хрястнул и переломился, от неожиданности Аким потерял равновесие и упал. Петька тут же этим воспользовался: вскочил стремительно, как заяц, и, прихрамывая на обе ноги, кинулся бежать. Аким в бешенстве схватил телегу за заднее колесо и опрокинул накиданный Прокурором воз. Потом взял за узду Рыжуху, вывел на чистое место и дал ей клок сена из соседней скирды.
– Ты, Василий Афанасьевич, не переживай, пусть кобыла тут постоит. Я сейчас увезу на конный двор жеребенка и сам буду возить навоз, дней за пять вывезу, – успокоившись, сказал он.
– Да, Акимушка, зря ты связался с этим подлецом. Мстить будет. Он родного дядю чуть в навозной жиже не утопил, – посочувствовал бригадир.
– Бог не выдаст, свинья не съест, – прогудел Бычков.
Они вместе обмыли вытащенного из грязи жеребенка, напоили его коровьим молоком. Затем Аким взобрался в седло, принял у дяди Васи Рыжика, и они покондыляли в сторону конного двора.
Приехав на конюшню, Аким занес жеребенка в «конюховку». Серега с разбитым носом пускал пузыри на лежанке.
«С полу он слизал самогон, что ли?» – подумал Бычков.
Когда напарник проснулся, Аким сразу сообщил ему твердо:
– С этого дня Рыжик будет жить с нами в «конюховке»!
– Ладно, ладно, – закивал Серега, – пусть живет, мне-то что.
Вот так к двум конюхам на постоянное место жительства подселился маленький жеребенок.
5
Теперь, уважаемый читатель, настало время пояснить, что же это за «конюховка» такая, в которой будет жить Рыжик.
«Конюховка» – это обычная деревянная постройка, избушка, в которой отдыхают конюхи, работающие на конном дворе. Кроме того, в ней хранится лошадиная сбруя, развешанная на стенах на металлических клиньях; над клиньями прибиты таблички с кличками лошадей, которым эта сбруя принадлежит. Напомню, что для рабочей лошади в состав сбруи входят: уздечка, хомут, шлея, седелка, чересседельник и вожжи.
Также в этой избушке находится металлическая печь-буржуйка, которая топится чаще всего березовыми дровами. И уж конечно, в «конюховке» не обойтись без лежаков. Они обычно располагаются вдоль стен, по всему периметру помещения, и одновременно служат в качестве сидений для колхозников, приходящих за закрепленными за ними лошадьми.
Рыжику Аким отвел место в свободном углу, настелив свежей соломы. Обещанную бригадиру молочной фермы работу он так и выполнил за пять дней, особо не утруждая Рыжуху. Рыжика Аким подпускал под кобылу с утра и, дождавшись, когда он вдоволь напьется материнского молока, уносил его на новое место жительства; такое же кормление повторялось в обед и вечером.
Первые несколько дней Рыжик, скучая по матери, начинал верещать в «конюховке» тоненьким голоском, мешая захмелевшему Сереге дремать, но скоро освоился на новом месте и привык к такому режиму. Серега тоже привык к новому жильцу и иногда даже пытался его погладить, но Рыжик, учуяв запах перегара, недовольно прядал ушами и взбрыкивал.
– Вот шкет, еще что-то из себя выкаблучивает! – недовольно ворчал конюх и, отвернувшись к стенке, продолжал дремать.
Аким, вывезя навоз с фермы, упросил бригадира Михаила Алексеевича, чтобы Рыжуху он закрепил за конным двором, так как Соловуха уже не могла выполнять здесь основные ра-боты.
Выезжая в поле косить траву для лошадей, Аким брал жеребенка с собой, вот тогда-то Рыжик и узнал, что такое вольная воля. Вокруг зеленела трава, шумела растревоженная ветром березовая листва, и жеребенок во весь дух носился по полю, не отбегая, впрочем, от телеги слишком уж далеко.
Прислушиваясь к щебетанию разных птиц, Рыжик со временем понял, что люди не ржут, как лошади, а произносят звуки, как птицы. Когда их собирается несколько человек вместе, они щебечут, как воробьи. Когда начинают кричать друг на друга – каркают, как вороны. А если встречаются несколько людей с тонкими голосами и с длинными волосами, они тараторят, как сороки.
Когда же начинал говорить Аким, Рыжик сразу представлял филина, который встречался им в дальней роще. Подслеповато глядя на него, эта странная птица пыталась напугать Рыжика своим уханьем. Жеребенок поначалу действительно пугался, но постепенно привык и понял, что филин – птица не злая.
* * *
Вот так размеренно протекала жизнь трех божьих тварей – двух никому не нужных, отвергнутых сельским обществом людей и одного маленького жеребенка.
Если бы кому-то удалось понаблюдать незаметно, как Аким общается со своими подопечными, он был бы очень удивлен. Раздавая в кормушки сено, этот мрачный и неразговорчивый конюх то и дело останавливался, чтобы погладить по холке очередную лошадку. Вид у него становился умиротворенным, подобие улыбки озаряло обросшую щетиной физиономию. Можно было даже услышать приглушенное урчание, напоминающее мурлыканье большой дикой кошки, – вероятно, это была его душевная песня. Но стоило появиться человеку, Аким сразу замыкался и делался недоступным каменным идолом.
Пьяница Серега жил просто: день прошел, и ладно. Основным стремлением его было поскорее найти спиртное. И это порой создавало конфликтную ситуацию между ним и третьим жителем «конюховки», жеребенком.
Прошло около трех месяцев, Рыжик подрастал, крепчал и начинал уже кое-что понимать. В отношениях с Акимом все было ясно: они любили друг друга. А вот с Серегой дружбы у Рыжика не получалось. Мало того что от конюха всегда несло перегаром, Серега еще не выпускал изо рта самокрутку, и когда он дежурил, в «конюховке» постоянно стоял едкий махорочный дым. Жеребенок чихал и выскакивал во двор, благо дверь открывалась свободно. А Серега злорадно смеялся, приговаривая:
– Что, антилигент, не нравится – вали на конюшню, обоим вам там место, вместе с твоим хозяином!
Но Акима он побаивался и поэтому, немного покуражившись, все же загонял жеребенка на место.
Рыжик заметил, что иногда в «конюховке» появлялись какие-то мешки, чем-то наполненные. Затем Серега грузил их на телегу и куда-то увозил. Вернувшись, он заносил авоську с несколькими бутылками беловатой жидкости, напоминающей молоко. Садился за стол, открывал одну из бутылок и начинал поглощать эту жидкость. Вокруг распространялся отвратительный запах – и от бутылок, и от Сереги. Через некоторое время конюх пытался встать из-за стола, но сделать этого не мог и, завалившись набок, начинал храпеть.
Однажды, когда Серега в очередной раз занес таинственный мешок, а сам куда-то вышел, любознательный Рыжик не выдержал. Он подошел к лежащему на лежанке мешку и прокусил его своими острыми зубами. Внутри оказался комбикорм, и жеребенок, прорвав дырку побольше, начал поедать довольно вкусную смесь. Но тут послышались шаги Сереги, и Рыжик лег на свое место. А нужно сказать, что в «конюховке» электричества не было и основным освещением в темное время являлись отблески огня из печки. Ничего не подозревающий Серега схватил мешок, поднял, и все его содержимое через проделанную дыру вывалилось на пол.
– Это какая же тварь порвала мешок?! – захлебнулся конюх в страшной злобе.
А поскольку жеребенок притих и прикинулся спящим, не совсем трезвый Серега решил, что сам где-то зацепился за гвоздь. Долго он в темноте собирал в новый мешок рассыпавшийся комбикорм, не переставая ругаться при этом. Затем взвалил на плечо мешок и вышел. Рыжик услышал скрип тележных колес, удаляющихся от конного двора.
Вернулся Серега к утру, когда уже занималась заря. В руке у него снова была авоська с бутылками. Он уже было расположился за столом, чтобы похмелиться, но снаружи донесся звук шагов. Конюх вскочил и быстро спрятал авоську с бутылками в ближайший висящий на штыре хомут.
Дверь заскрипела, и на пороге появился Аким.
– У, дьявол угрюмый, – заворчал Серега, – я-то думал, бригадир идет...
Ничего не ответив, Аким уселся на лавку к печке. Облегченно вздохнув, Серега потянулся к хомуту за авоськой, но за дверью опять послышались тяжелые шаги и в избушку зашел бригадир Михаил Алексеевич. На улице уже рассвело, через единственное окно в «конюховку» пробивалось достаточно света, и остатки рассыпанного комбикорма на полу сразу бросались в глаза.
– А что это у вас здесь за мельница, откуда комбикорм? – строго спросил Астахов.
Аким молчал, и тогда Серега, заморгав красными глазами, залопотал:
– Так это, Лексеич, я тут хотел жеребца Битюка подкормить, да вот малость рассыпал.
– Не бреши! – нахмурился бригадир. – Где же тогда этот мешок с остатками комбикорма? Не ночью же ты его кормил, ты и днем-то путем ничего не делаешь.
Поглядев на молчащего Акима, бригадир повернулся к жеребенку:
– Ну что, Рыжик, изо всех здесь проживающих ты, видимо, самый умный. Может, ты мне скажешь, что тут было?
Что в этот момент нашло на Рыжика? Трудно сказать. То ли он просто хотел избавиться от ненавистной авоськи, а может, и впрямь решил отомстить Сереге за все перенесенные издевательства. В общем, как бы то ни было, он вдруг подошел к висящему на стене хомуту и зубами выдернул из него авоську. Бутылки с грохотом свалились на пол и разбились, «конюховка» наполнилась отвратительным самогонным смрадом.
– Так вот, значит, что здесь происходит! – пришел в ярость Астахов. – Воруешь комбикорм на ферме, сволочь, и обмениваешь его на самогон. То-то мне Василий Афанасьевич жаловался, что мешки по ночам с фермы пропадают!
– Лексеич, прости, больше никогда не буду, только председателю не говори! – упал на колени Серега. – Они меня и так за человека не считают...
– А ты сам-то себя человеком чувствуешь или нет? Встань с колен, ты вон даже жеребенку своими выходками надоел. Что толку председателю на тебя доносить, все равно ничего тебе не будет. Но знай: еще раз попадешься – я сразу напишу заявление в милицию!
И, громко хлопнув дверью, бригадир ушел запрягать коня.
Угрюмый Аким поднялся с лавки, презрительно глянул на напарника и тоже вышел: пора было кормить лошадей.
* * *
Вот так неожиданно Рыжик стал главным героем в истории с разоблачением горе-конюха.
После этого случая отношение к жеребенку окружающих людей изменилось. Аким твердо уверовал, что сознание Рыжика довольно близко человеческому и по умственному развитию тот находится на одном уровне с людьми. Поэтому в присутствии жеребенка он стал более осторожен в своих действиях и словах. Все неприличное вообще отмел. И потребовал от Сереги не только перестать ругаться, но и курить выходить на улицу.
Серега после этого какое-то время ходил трезвый либо чуть-чуть навеселе и мешки с комбикормом на конный двор уже не таскал. По привычке матюгнувшись, с опаской оглядывался на Рыжика, словно боялся, что тот все расскажет Акиму.
Бригадир Михаил Алексеевич приходил в «конюховку», садился на лавку, доставал кусочек сахара и, протягивая его на вытянутой руке, подзывал Рыжика:
– Ну, иди ко мне, милок, поговорим. Больше-то здесь разговаривать не с кем.
И Рыжик начал понимать, что этот человек, как и Аким, тоже Добрый. Он подходил к бригадиру, осторожно брал губами сахар и, похрустывая им, довольно махал хвостом. Астахов гладил жеребенка по спине, холке, по высоко поднятой голове и что-то говорил – приятное, ласковое.
Но однажды бригадир, зайдя к конюхам, обратился к Акиму другим тоном – озабоченно:
– Ну что, Аким, я понимаю твою любовь к Рыжику, но ему уже скоро полгода будет, смотри, какой он большой, четвертую часть вашей избушки занимает. Да и Серега мне все время жалуется, места ему мало. Надо Рыжика переводить в конюшню к остальным жеребятам.
– Сам знаю, мне этот иуда тоже надоел своими жалобами. Боюсь я, обижать его там наши толстяки будут. Пусть побудет еще дней десять, и уберу.
* * *
В один из этих оставшихся дней (точнее, в одну из ночей) случилось новое происшествие, и на сей раз уже не забавное, а страшное.
Аким Бычков, занятый повседневной работой и воспитанием жеребенка, совсем забыл о конфликте с Петькой, да, в общем, ему и помнить об этом не хотелось. Но не таков был Прокурор, он еще ни разу в своей поганой жизни не забывал нанесенных ему обид.
Шла уже вторая половина октября, на улице выпал первый колючий снежок. Так случилось, что в эту ночь остались дежурить оба конюха. Серега, опять под хмельком, завалился спать с вечера. Аким, растопив печку березовыми дровами, сходил во двор и принес охапку поленьев в запас, на ночь. Последив за разгорающимся пламенем, он закрыл дверку топки и тоже устроился на лежаке. Через некоторое время «конюховка» наполнилась громким храпом: оба конюха крепко спали. В своем углу дремал и Рыжик, но его сон был легким, он улавливал каждый шорох.
Вдруг жеребенок открыл глаза и настороженно поднял уши: на улице слышались крадущиеся шаги. Они показались Рыжику до ужаса знакомыми. Где-то он их уже слышал, так мог ходить только Враг. У всех животных сохранился веками выработанный инстинкт самосохранения. Стоит им только раз услышать шаги враждебно настроенных особей, и они эти звуки запоминают на всю жизнь.
Да, это были шаги Врага, запомнившиеся Рыжику с первой встречи, когда он еще вместе с матерью стоял в станке. Рыжик поднялся на ноги и начал внимательно прислушиваться. Вот захрустел снег у окна сторожки, чья-то тень закрыла звездное небо. Постояв у окна, кто-то перелез через жерди забора и медленно направился к двери. Дверь «конюховки» изнутри не запирались, ведь дежурные конюхи одновременно являлись сторожами на конном дворе. А какие сторожа охраняют вверенное им имущество, закрывшись на засов в сторожке?
Шаги приближались, вот они уже почти у самой двери. Что делать? Рыжик быстро подошел к Акиму и, крепко вцепившись зубами в его фуфайку, дернул спящего друга.
– Ты что? – вытаращил глаза Аким, сразу проснувшись.
Скрип снега за стеной прекратился, видимо, крадущийся услышал шум в избушке. Аким присел на лежанку, недоуменно уставившись на жеребенка, но тут и сам уловил шорох за дверью.
«Кто это может быть?» – промелькнуло в сознании Бычкова, и у него тоже сработал инстинкт самосохранения. Аким вскочил на ноги, схватил первый попавшийся под руку хомут и постарался укрыться за косяком двери. Раздался осторожный скрип, и отблески печного огня высветили в проеме чью-то голову. Аким поднял хомут и хотел надеть его на вошедшего, но чуть замешкался, голова успела отдернуться назад, а хомут, пролетев мимо, бесполезно исчез в темноте. В тот же миг сильный удар ногой в живот отбросил Акима к печке, он запнулся за сложенные поленья и упал на пол. Петька Прокурор (а это был, конечно, он) бросился сверху. Придавил грудь Акима ногой и левой рукой, правой же полез в голенище своего сапога.
Рыжик все это время, дрожа всем телом, переступая с ноги на ногу, не решался что-либо сделать. Да и что он мог? Он видел, как его друг и хозяин упал на пол, видел, как Злой сел на него верхом. Жеребенок хотел выскочить на улицу, но сцепившиеся в схватке люди оказались у него на пути. Затем Рыжик увидел, как Злой потянулся к своей ноге, и вдруг в поднятой руке его сверкнул кусок металла. Рыжик рванулся и, перелетев через дерущихся, выскочил в дверь. Но в прыжке жеребенок, взбрыкнув, сам того не желая, нанес задними ногами сокрушительный удар в голову Врага.
Петька, вскрикнув, повалился набок, нож выпал из руки. Опрокинув Прокурора, разбрасывая ногами поленья, Аким вскочил с пола и выдернул из стены металлический штырь. Все это он проделывал молча, тяжело дыша. Петька, изрыгая немыслимые маты, схватил с пола нож и тоже быстро поднялся, но замахнуться не успел: железный штырь, высоко поднятый Акимом, с силой опустился ему на правое плечо. Рука Прокурора обвисла плетью, нож выпал и впился острием в деревянный пол.
– А чтой-то вы тут делаете? – испуганно спросил проснувшийся Серега.
– В поддавки играем, – ответил Аким, туго скручивая Петьку вожжами.
– Ладно, твоя взяла, – зло прошипел Прокурор. – Скажи спасибо этому лошадиному рахиту, а то бы сейчас уже в аду на сковородке жарился.
Связав Прокурора, Аким хотел подобрать нож, но вовремя понял, что тогда на ручке останутся следы от его пальцев, и делать этого не стал. Он всунул штырь обратно в стену и повернулся к Сереге:
– Ты присмотри, чтобы эта тварь не развязалась. Я пойду найду Рыжика, после запрягу коня и увезу этого подонка в милицию.
Жеребенка искать долго не пришлось, он стоял за углом и мелко трясся от страха.
– Рыжик, ты настоящий друг! – сказал Аким и, не удержавшись от нахлынувших чувств, обнял жеребенка и крепко поцеловал его в мокрый нос. – Пойдем запряжем Рыжуху да этого гада доставим в его любимое место!
И Рыжик, успокаиваясь, двинулся вслед за хозяином.
А в избушке в это время Петька Прокурор обрабатывал Серегу:
– Слушай, Серега, развяжи меня!
– Нет, Акимка меня убьет.
– Акимка не убьет, ему в тюряге париться не с руки, а вот я тебе, как освобожусь, точно голову откручу. Тебе и твоей вороне, а также всем председательским. Мне ведь много не дадут, ну, может, года три, не больше. Давай развязывай, а я скажу бабке Марье, она тебе каждый день будет наливать по кружке самогона.
Трудно сказать, что больше убедило Серегу: страх перед Петькиными угрозами или предвкушение ежедневной порции самогона, но он быстро развязал Прокурора.
– А это тебе на закуску к самогону! – прошипел тот и саданул своего спасителя левой рукой.
Серега, вякнув, как жаба, залетел под лавку. Петька же исчез в ночи.
– А где Прокурор? – спросил вошедший Аким.
– Убег, гад! – шмыгая разбитым носом, простонал Серега.
– А ты чего валяешься, благодарность получил? – догадавшись обо всем, прорычал Аким. – Ну ты и иуда! Переломал бы я тебе ребра, да рук марать не хочется!
И, хлопнув дверью, Аким пошел распрягать Рыжуху.
* * *
Утром пришел бригадир Михаил Алексеевич. Рассвет, добравшись до окна сторожки, высветил последствия происшедшего здесь ночью: по полу были разбросаны поленья, на плохо оструганных плахах засохли пятна крови. На лежанке сидел Серега с разбитым носом, вокруг его глаз расползлись фиолетовые синяки. У прогоревшей печки торчал впившийся в пол нож-финка. Аким сидел у входа в «конюховку» на чурбаке, держа в руках брошенный ночью хомут, и угрюмо смотрел себе под ноги.
– Вы что, подрались, что ли? – растерянно осматривая поле боя, воскликнул бригадир. – Совсем спятили!
– Да нет, – загундосил плаксиво Серега, – это нас Петька Прокурор отделал. Акимку чуть не прирезал и мне морду начистил.
– А вы что же, двое не могли с ним справиться?
– Справились, – зло плюнув под ноги, поднялся Аким, – да вот эта тварь его развязала. Послушай, бригадир, убери этого паскудника от меня, а не то я его когда-нибудь придушу.
– Ладно, после разберемся. А сейчас садитесь пишите заявления на имя начальника милиции и объяснительные.
– Я не хочу с Прокурором связываться, вон пусть этот поганец Серега пишет, – сказал Аким. – Да я и писать-то не умею.
– А я так прямо писарь, с тобой одну школу заканчивали, – загнусавил Серега. – И я не хочу Петьке на перо попасть.
– Ладно, архаровцы, я сам напишу, а вы подпишете. Вас он перебьет – не жалко, двумя дураками меньше в деревне будет. А вот если он конный двор спалит вместе с конями, колхозу крышка придет!
Михаил Алексеевич написал бумагу, и конюхи поставили на ней какие-то каракули.
Ближе к обеду приехали два милиционера и следователь. Допросили Акима и Серегу, составили протоколы, забрали финку...
Петьку взяли в больнице поселка Лесозаводского, в пяти километрах от Орловки. У него была сломана правая ключица и рассечен лоб.
В те времена следствие надолго не затягивалось, так что суд состоялся уже через три недели после задержания виновного. Перед зачтением приговора Прокурору предложили произнести речь в свою защиту. Но он на скамье подсудимых находился не первый раз, а уже четвертый и усвоил, что вся эта болтовня ни к чему. Поэтому от речи он отказался. Только отыскал злобным взглядом Акима, находящегося здесь в качестве главного свидетеля, и выдал:
– А ты, Акимка, жди! Выйду я – с тобой рассчитаюсь и тварь эту рыжую прирежу!
В связи с тем, что особого урона Петька не нанес, а от ножа наотрез отказался, сказав, что поднял его у «конюховки», в очередной раз он был приговорен только к двум годам лишения свободы.
Акиму на общем колхозном собрании объявили благодарность. А еще здесь же приняли решение: для большей надежности по охране лошадей выдать ему дробовик – старое ружье, которое давно валялось на складе. Серегу в расчет никто не брал, все знали о его трусости.
6
После этого случая Аким окончательно уверовал, что всех его любимых лошадей – и Соловуху, и Рыжуху, и Рыжика – ему послал Господь. Но кто такой Господь? Сам он своим недалеким умом об этом никак додуматься не мог. Аким представлял только, что это какое-то всемогущее существо, которое лучше не гневить, и старался этого не делать.
Рыжика он продержал в «конюховке» еще месяц, но жеребенок настолько подрос, что приходившие за лошадьми колхозники начали ворчать:
– Ты, Акимка, еще бы жеребца Битюка завел сюда, совсем бы уж конюшня была. Нам скоро места здесь не будет. И чего это бригадир смотрит на все сквозь пальцы?
Но бригадир все видел, и в один из дней, когда Аким отсутствовал, они вместе с Серегой отправили Рыжика в общий загон. Там находилось еще голов двадцать жеребят, приблизительно одного возраста. Жеребчики и кобылки пока содержались вместе.
Они-то жили в одном табуне почти со своего рождения и давно привыкли друг к другу, а тут вдруг появился чужак – высокий, с длинной выгнутой шеей и аккуратной головой. Совсем непохожий на них – коротконогих, толстоватых, с широкими черепами «битючков». Естественно, прием Рыжика в их общество оказался не самым теплым. Каждый жеребчик старался толкнуть его своей тяжеловесной головой либо лягнуть толстой ногой с широким копытом. Особенно старался один из них, по кличке Валет. Он был выше и шире других, чувствовал себя вожаком среди этого стада и, видимо, в скором времени должен был заменить стареющего жеребца-производителя Битюка. Валета, конечно, бесило то, что неожиданно нашелся соперник такого же роста и не совсем обычного обличия, как он считал – уродливого. Но кобылки, находящиеся в табуне, бросали на чужака восхищенные взгляды, и это особенно не нравилось ему – «хозяину». Валет всячески старался навредить Рыжику. Пытался отбить его от кормушки. Вытолкнуть из теплого сарая под падающие с неба снежные хлопья. Или наоборот – прижать в углу и давить своим не по возрасту тяжелым весом.
Как на грех, именно тогда Аким на конном дворе отсутствовал, дежурил конюх Серега. И только он расположился за столом в «конюховке», только открыл бутылку, как со двора донесся грубый крик:
– Эй, есть тут кто-нибудь живой или все передохли?
Серега, торопливо спрятав бутылку под стол, выскочил наружу:
– Ну есть, чего орешь? – И тут, разглядев пришедшего, удивленно воскликнул: – О, Прокурор. Откинулся, что ли?
– Серега, ты? – в свою очередь спросил Петька. Потом сунул конюху записку: – Вот, держи. Я тут устроился на ферму, бригадир за какой-то кобылой послал.
– Кобыла? Есть такая, забирай ее к чертовой матери, мне все меньше забот будет. Пошли, покажу.
Прошли к станку, где находилась Рыжуха с Рыжиком. Петька привычно распахнул двери станка, он и не такие двери открывал без ключа.
– Да она с жеребенком! – недовольно воскликнул Прокурор. – На фиг она мне нужна!
– Другой нет. Наш бригадир сказал, чтобы мы вам эту кобылу отдали.
– Ладно. Мое дело телячье: выпил пойло – и жуй сено молча.
Серега принес сбрую, подал Петьке узду. Тот, оттолкнув ногой жеребенка, начал надевать ее кобылице на голову. Рыжуха, почуяв запах перегара, задрала голову, пытаясь увернуться от узды.
– Стой, а то кишки выпущу! – заорал Прокурор.
Жеребенок испуганно забился в угол, и Рыжуха, чтобы не пугать его больше, поддалась нежданному хозяину. Петька вывел кобылицу, запряг ее в стоящую во дворе телегу-короб. Затем, посмотрев на Серегу, гаркнул:
– Жеребенка забери!
– Да как же я его сейчас поймаю? – возмущенно сказал конюх. Ему хотелось скорее вернуться к бутылке с самогоном. – Да и кормить я его чем буду? Там ты его под кобылу подпустишь.
– Ну, смотри, тебе потом отвечать придется, нашел кормильца. Я накормлю – отрыжка долго будет мучить!
И, хлестанув кобылу вожжами, Петька выехал за ворота конного двора. Рыжик, разбрызгивая жидкую грязь, шустро побежал за телегой.
* * *
Только Серега, обрадованный наконец-то наступившей свободой, наполнил стакан самогоном, – дверь в «конюховку» распахнулась. На пороге стоял Аким.
– Все никак нажраться не можешь? – загудел он. – Рыжуху накормил?
– Какую Рыжуху?
– Ты что, от самогона совсем спятил, Рыжуху не помнишь?
– Так нет ее, Прокурор забрал. Петька Прокурор из лагеря вернулся.
– Петька! – возмущенно воскликнул Аким. – И зачем же ты ему дал кобылу? Он же ее пропьет или на махан прирежет!
– Да нет, он теперь на ферме работает, – попробовал оправдаться Серега.
– А жеребенок где? – выдохнул Аким, и на лице его Серега увидел панический страх, сменяющийся угрожающей ненавистью.
– Так за кобылой дернулся, – пролепетал Серега, весь сжимаясь.
– Да как же ты посмел этому живодеру лошадей отдать?! – взревел Аким, саданув кулаком об стол.
Недопитая бутылка подскочила и упала на пол, разливая остатки самогона.
– А что я мог сделать? Бригадир записку прислал! – прохныкал Серега.
– А Соловуха где?
– Где ж ей быть, на дворе валяется.
Аким схватил седло, походя ткнул кулаком Сереге в морду и выскочил за дверь. Старая кобыла использовалась на конном дворе для незначительных легких работ. Ее давно бы свезли на мясокомбинат, но Аким под разными предлогами старался не допустить этого. Увидев хозяина, Соловуха медленно поднялась на ноги и двинулась ему навстречу. Аким накинул ей на спину седло, уселся поудобнее. Соловуха, обернувшись, удивленно посмотрела на него: таких операций с ней не проделывали давно.
– Давай, матушка, поторопись, послужи еще разок! – уговаривал Аким старую лошадь.
Его тревога каким-то образом передалась Соловухе – неловко подкидывая круп, она рысцой устремилась в указанном направлении.
* * *
Петька Прокурор, не обращая внимания на жеребенка, гнал Рыжуху к ферме. Расстояние от конного двора было не очень большое, и через несколько минут кобыла, утопая по колено в весенней грязи, остановилась у огромной кучи навоза между двумя коровниками. Потеряв из виду жеребенка, Рыжуха постоянно оглядывалась и тревожно ржала.
– Заткнись, стерва, – соскакивая с телеги, выругался Петька. – Жив твой заморыш, вон в грязюке застрял, никуда не убежит.
И, схватив вилы, Прокурор начал остервенело кидать навоз в телегу. Вот короб заполнен уже до краев, но новый животновод, не останавливаясь, продолжал кидать не глядя. Только когда под ноги его с воза начали падать шлепенки навоза, Прокурор поднял голову и перевел дух.
– Ну давай, дергай, кляча паршивая! – стеганул он вожжами Рыжуху.
Кобыла, поднатужившись, дернулась, но взять с места воз не смогла. Петька еще раз огрел ее вожжами, добавив для убедительности несколько слов матом. Пользы никакой. Тогда Прокурор схватил вилы и, размахнувшись, саданул Рыжуху по спине. Она жалобно заржала, дернулась изо всех сил, сделала два шага и встала как вкопанная.
На шум из коровника вышел бригадир Василий Афанасьевич. Увидев происходящее, он поспешил к месту разыгравшейся драмы.
– Петька, паразит! Ты что же, подлец, делаешь? Это же не трактор, живое существо. Ты же на телегу накидал тонны две навозу!
– Уйди, дядя Вася, нечего меня учить, научили уже. Ты что думаешь, я этот навоз по два навильника возить буду? Это мне года на два хватит. Придуривается кобыла. Я в лагере такие воза возил, что тебе и не снилось.
– Так ты распряги ее и волоки сам, что ж ты издеваешься над животным?
– Ничего с ней не будет! – окончательно разозлился Прокурор и снова замахнулся на кобылу вилами.
– Петька, вон Аким скачет сюда, сейчас бойня будет. Остепенись.
Прокурор повернул голову в сторону дороги, увидел приближающегося верхового и узнал Акима. Он помнил, что Бычков был совсем пропащим пьяницей, и не догадывался, что теперь конюх всегда трезвый и имеет силу, соответствующую своей фамилии.
– Дядя Вася, нашел ты, кем меня пугать! У меня такие, как он, сапоги в зоне языком чистили! – презрительно скривился Петька и снова стукнул вилами кобылу.
– Ты что же это делаешь, гад! – закричал подлетевший Аким.
Прокурор снова поднял вилы и, как бы целясь в кобылу, резко развернулся и саданул ими Акима. Но не успел он снова поднять свое оружие, как разъяренный конюх опустил ему на голову пудовый кулак. Петька ойкнул и завалился в грязь. Бычков же перехватил упавшие вилы и стал охаживать Прокурора по ребрам, голове и заднице, тот только успевал поворачиваться.
– Аким, остановись! – умолял бригадир дядя Вася. – Ты же убьешь этого гада, посадят, за лошадьми будет некому ухаживать!
Вдруг черенок вил хрястнул и переломился, от неожиданности Аким потерял равновесие и упал. Петька тут же этим воспользовался: вскочил стремительно, как заяц, и, прихрамывая на обе ноги, кинулся бежать. Аким в бешенстве схватил телегу за заднее колесо и опрокинул накиданный Прокурором воз. Потом взял за узду Рыжуху, вывел на чистое место и дал ей клок сена из соседней скирды.
– Ты, Василий Афанасьевич, не переживай, пусть кобыла тут постоит. Я сейчас увезу на конный двор жеребенка и сам буду возить навоз, дней за пять вывезу, – успокоившись, сказал он.
– Да, Акимушка, зря ты связался с этим подлецом. Мстить будет. Он родного дядю чуть в навозной жиже не утопил, – посочувствовал бригадир.
– Бог не выдаст, свинья не съест, – прогудел Бычков.
Они вместе обмыли вытащенного из грязи жеребенка, напоили его коровьим молоком. Затем Аким взобрался в седло, принял у дяди Васи Рыжика, и они покондыляли в сторону конного двора.
Приехав на конюшню, Аким занес жеребенка в «конюховку». Серега с разбитым носом пускал пузыри на лежанке.
«С полу он слизал самогон, что ли?» – подумал Бычков.
Когда напарник проснулся, Аким сразу сообщил ему твердо:
– С этого дня Рыжик будет жить с нами в «конюховке»!
– Ладно, ладно, – закивал Серега, – пусть живет, мне-то что.
Вот так к двум конюхам на постоянное место жительства подселился маленький жеребенок.
5
Теперь, уважаемый читатель, настало время пояснить, что же это за «конюховка» такая, в которой будет жить Рыжик.
«Конюховка» – это обычная деревянная постройка, избушка, в которой отдыхают конюхи, работающие на конном дворе. Кроме того, в ней хранится лошадиная сбруя, развешанная на стенах на металлических клиньях; над клиньями прибиты таблички с кличками лошадей, которым эта сбруя принадлежит. Напомню, что для рабочей лошади в состав сбруи входят: уздечка, хомут, шлея, седелка, чересседельник и вожжи.
Также в этой избушке находится металлическая печь-буржуйка, которая топится чаще всего березовыми дровами. И уж конечно, в «конюховке» не обойтись без лежаков. Они обычно располагаются вдоль стен, по всему периметру помещения, и одновременно служат в качестве сидений для колхозников, приходящих за закрепленными за ними лошадьми.
Рыжику Аким отвел место в свободном углу, настелив свежей соломы. Обещанную бригадиру молочной фермы работу он так и выполнил за пять дней, особо не утруждая Рыжуху. Рыжика Аким подпускал под кобылу с утра и, дождавшись, когда он вдоволь напьется материнского молока, уносил его на новое место жительства; такое же кормление повторялось в обед и вечером.
Первые несколько дней Рыжик, скучая по матери, начинал верещать в «конюховке» тоненьким голоском, мешая захмелевшему Сереге дремать, но скоро освоился на новом месте и привык к такому режиму. Серега тоже привык к новому жильцу и иногда даже пытался его погладить, но Рыжик, учуяв запах перегара, недовольно прядал ушами и взбрыкивал.
– Вот шкет, еще что-то из себя выкаблучивает! – недовольно ворчал конюх и, отвернувшись к стенке, продолжал дремать.
Аким, вывезя навоз с фермы, упросил бригадира Михаила Алексеевича, чтобы Рыжуху он закрепил за конным двором, так как Соловуха уже не могла выполнять здесь основные ра-боты.
Выезжая в поле косить траву для лошадей, Аким брал жеребенка с собой, вот тогда-то Рыжик и узнал, что такое вольная воля. Вокруг зеленела трава, шумела растревоженная ветром березовая листва, и жеребенок во весь дух носился по полю, не отбегая, впрочем, от телеги слишком уж далеко.
Прислушиваясь к щебетанию разных птиц, Рыжик со временем понял, что люди не ржут, как лошади, а произносят звуки, как птицы. Когда их собирается несколько человек вместе, они щебечут, как воробьи. Когда начинают кричать друг на друга – каркают, как вороны. А если встречаются несколько людей с тонкими голосами и с длинными волосами, они тараторят, как сороки.
Когда же начинал говорить Аким, Рыжик сразу представлял филина, который встречался им в дальней роще. Подслеповато глядя на него, эта странная птица пыталась напугать Рыжика своим уханьем. Жеребенок поначалу действительно пугался, но постепенно привык и понял, что филин – птица не злая.
* * *
Вот так размеренно протекала жизнь трех божьих тварей – двух никому не нужных, отвергнутых сельским обществом людей и одного маленького жеребенка.
Если бы кому-то удалось понаблюдать незаметно, как Аким общается со своими подопечными, он был бы очень удивлен. Раздавая в кормушки сено, этот мрачный и неразговорчивый конюх то и дело останавливался, чтобы погладить по холке очередную лошадку. Вид у него становился умиротворенным, подобие улыбки озаряло обросшую щетиной физиономию. Можно было даже услышать приглушенное урчание, напоминающее мурлыканье большой дикой кошки, – вероятно, это была его душевная песня. Но стоило появиться человеку, Аким сразу замыкался и делался недоступным каменным идолом.
Пьяница Серега жил просто: день прошел, и ладно. Основным стремлением его было поскорее найти спиртное. И это порой создавало конфликтную ситуацию между ним и третьим жителем «конюховки», жеребенком.
Прошло около трех месяцев, Рыжик подрастал, крепчал и начинал уже кое-что понимать. В отношениях с Акимом все было ясно: они любили друг друга. А вот с Серегой дружбы у Рыжика не получалось. Мало того что от конюха всегда несло перегаром, Серега еще не выпускал изо рта самокрутку, и когда он дежурил, в «конюховке» постоянно стоял едкий махорочный дым. Жеребенок чихал и выскакивал во двор, благо дверь открывалась свободно. А Серега злорадно смеялся, приговаривая:
– Что, антилигент, не нравится – вали на конюшню, обоим вам там место, вместе с твоим хозяином!
Но Акима он побаивался и поэтому, немного покуражившись, все же загонял жеребенка на место.
Рыжик заметил, что иногда в «конюховке» появлялись какие-то мешки, чем-то наполненные. Затем Серега грузил их на телегу и куда-то увозил. Вернувшись, он заносил авоську с несколькими бутылками беловатой жидкости, напоминающей молоко. Садился за стол, открывал одну из бутылок и начинал поглощать эту жидкость. Вокруг распространялся отвратительный запах – и от бутылок, и от Сереги. Через некоторое время конюх пытался встать из-за стола, но сделать этого не мог и, завалившись набок, начинал храпеть.
Однажды, когда Серега в очередной раз занес таинственный мешок, а сам куда-то вышел, любознательный Рыжик не выдержал. Он подошел к лежащему на лежанке мешку и прокусил его своими острыми зубами. Внутри оказался комбикорм, и жеребенок, прорвав дырку побольше, начал поедать довольно вкусную смесь. Но тут послышались шаги Сереги, и Рыжик лег на свое место. А нужно сказать, что в «конюховке» электричества не было и основным освещением в темное время являлись отблески огня из печки. Ничего не подозревающий Серега схватил мешок, поднял, и все его содержимое через проделанную дыру вывалилось на пол.
– Это какая же тварь порвала мешок?! – захлебнулся конюх в страшной злобе.
А поскольку жеребенок притих и прикинулся спящим, не совсем трезвый Серега решил, что сам где-то зацепился за гвоздь. Долго он в темноте собирал в новый мешок рассыпавшийся комбикорм, не переставая ругаться при этом. Затем взвалил на плечо мешок и вышел. Рыжик услышал скрип тележных колес, удаляющихся от конного двора.
Вернулся Серега к утру, когда уже занималась заря. В руке у него снова была авоська с бутылками. Он уже было расположился за столом, чтобы похмелиться, но снаружи донесся звук шагов. Конюх вскочил и быстро спрятал авоську с бутылками в ближайший висящий на штыре хомут.
Дверь заскрипела, и на пороге появился Аким.
– У, дьявол угрюмый, – заворчал Серега, – я-то думал, бригадир идет...
Ничего не ответив, Аким уселся на лавку к печке. Облегченно вздохнув, Серега потянулся к хомуту за авоськой, но за дверью опять послышались тяжелые шаги и в избушку зашел бригадир Михаил Алексеевич. На улице уже рассвело, через единственное окно в «конюховку» пробивалось достаточно света, и остатки рассыпанного комбикорма на полу сразу бросались в глаза.
– А что это у вас здесь за мельница, откуда комбикорм? – строго спросил Астахов.
Аким молчал, и тогда Серега, заморгав красными глазами, залопотал:
– Так это, Лексеич, я тут хотел жеребца Битюка подкормить, да вот малость рассыпал.
– Не бреши! – нахмурился бригадир. – Где же тогда этот мешок с остатками комбикорма? Не ночью же ты его кормил, ты и днем-то путем ничего не делаешь.
Поглядев на молчащего Акима, бригадир повернулся к жеребенку:
– Ну что, Рыжик, изо всех здесь проживающих ты, видимо, самый умный. Может, ты мне скажешь, что тут было?
Что в этот момент нашло на Рыжика? Трудно сказать. То ли он просто хотел избавиться от ненавистной авоськи, а может, и впрямь решил отомстить Сереге за все перенесенные издевательства. В общем, как бы то ни было, он вдруг подошел к висящему на стене хомуту и зубами выдернул из него авоську. Бутылки с грохотом свалились на пол и разбились, «конюховка» наполнилась отвратительным самогонным смрадом.
– Так вот, значит, что здесь происходит! – пришел в ярость Астахов. – Воруешь комбикорм на ферме, сволочь, и обмениваешь его на самогон. То-то мне Василий Афанасьевич жаловался, что мешки по ночам с фермы пропадают!
– Лексеич, прости, больше никогда не буду, только председателю не говори! – упал на колени Серега. – Они меня и так за человека не считают...
– А ты сам-то себя человеком чувствуешь или нет? Встань с колен, ты вон даже жеребенку своими выходками надоел. Что толку председателю на тебя доносить, все равно ничего тебе не будет. Но знай: еще раз попадешься – я сразу напишу заявление в милицию!
И, громко хлопнув дверью, бригадир ушел запрягать коня.
Угрюмый Аким поднялся с лавки, презрительно глянул на напарника и тоже вышел: пора было кормить лошадей.
* * *
Вот так неожиданно Рыжик стал главным героем в истории с разоблачением горе-конюха.
После этого случая отношение к жеребенку окружающих людей изменилось. Аким твердо уверовал, что сознание Рыжика довольно близко человеческому и по умственному развитию тот находится на одном уровне с людьми. Поэтому в присутствии жеребенка он стал более осторожен в своих действиях и словах. Все неприличное вообще отмел. И потребовал от Сереги не только перестать ругаться, но и курить выходить на улицу.
Серега после этого какое-то время ходил трезвый либо чуть-чуть навеселе и мешки с комбикормом на конный двор уже не таскал. По привычке матюгнувшись, с опаской оглядывался на Рыжика, словно боялся, что тот все расскажет Акиму.
Бригадир Михаил Алексеевич приходил в «конюховку», садился на лавку, доставал кусочек сахара и, протягивая его на вытянутой руке, подзывал Рыжика:
– Ну, иди ко мне, милок, поговорим. Больше-то здесь разговаривать не с кем.
И Рыжик начал понимать, что этот человек, как и Аким, тоже Добрый. Он подходил к бригадиру, осторожно брал губами сахар и, похрустывая им, довольно махал хвостом. Астахов гладил жеребенка по спине, холке, по высоко поднятой голове и что-то говорил – приятное, ласковое.
Но однажды бригадир, зайдя к конюхам, обратился к Акиму другим тоном – озабоченно:
– Ну что, Аким, я понимаю твою любовь к Рыжику, но ему уже скоро полгода будет, смотри, какой он большой, четвертую часть вашей избушки занимает. Да и Серега мне все время жалуется, места ему мало. Надо Рыжика переводить в конюшню к остальным жеребятам.
– Сам знаю, мне этот иуда тоже надоел своими жалобами. Боюсь я, обижать его там наши толстяки будут. Пусть побудет еще дней десять, и уберу.
* * *
В один из этих оставшихся дней (точнее, в одну из ночей) случилось новое происшествие, и на сей раз уже не забавное, а страшное.
Аким Бычков, занятый повседневной работой и воспитанием жеребенка, совсем забыл о конфликте с Петькой, да, в общем, ему и помнить об этом не хотелось. Но не таков был Прокурор, он еще ни разу в своей поганой жизни не забывал нанесенных ему обид.
Шла уже вторая половина октября, на улице выпал первый колючий снежок. Так случилось, что в эту ночь остались дежурить оба конюха. Серега, опять под хмельком, завалился спать с вечера. Аким, растопив печку березовыми дровами, сходил во двор и принес охапку поленьев в запас, на ночь. Последив за разгорающимся пламенем, он закрыл дверку топки и тоже устроился на лежаке. Через некоторое время «конюховка» наполнилась громким храпом: оба конюха крепко спали. В своем углу дремал и Рыжик, но его сон был легким, он улавливал каждый шорох.
Вдруг жеребенок открыл глаза и настороженно поднял уши: на улице слышались крадущиеся шаги. Они показались Рыжику до ужаса знакомыми. Где-то он их уже слышал, так мог ходить только Враг. У всех животных сохранился веками выработанный инстинкт самосохранения. Стоит им только раз услышать шаги враждебно настроенных особей, и они эти звуки запоминают на всю жизнь.
Да, это были шаги Врага, запомнившиеся Рыжику с первой встречи, когда он еще вместе с матерью стоял в станке. Рыжик поднялся на ноги и начал внимательно прислушиваться. Вот захрустел снег у окна сторожки, чья-то тень закрыла звездное небо. Постояв у окна, кто-то перелез через жерди забора и медленно направился к двери. Дверь «конюховки» изнутри не запирались, ведь дежурные конюхи одновременно являлись сторожами на конном дворе. А какие сторожа охраняют вверенное им имущество, закрывшись на засов в сторожке?
Шаги приближались, вот они уже почти у самой двери. Что делать? Рыжик быстро подошел к Акиму и, крепко вцепившись зубами в его фуфайку, дернул спящего друга.
– Ты что? – вытаращил глаза Аким, сразу проснувшись.
Скрип снега за стеной прекратился, видимо, крадущийся услышал шум в избушке. Аким присел на лежанку, недоуменно уставившись на жеребенка, но тут и сам уловил шорох за дверью.
«Кто это может быть?» – промелькнуло в сознании Бычкова, и у него тоже сработал инстинкт самосохранения. Аким вскочил на ноги, схватил первый попавшийся под руку хомут и постарался укрыться за косяком двери. Раздался осторожный скрип, и отблески печного огня высветили в проеме чью-то голову. Аким поднял хомут и хотел надеть его на вошедшего, но чуть замешкался, голова успела отдернуться назад, а хомут, пролетев мимо, бесполезно исчез в темноте. В тот же миг сильный удар ногой в живот отбросил Акима к печке, он запнулся за сложенные поленья и упал на пол. Петька Прокурор (а это был, конечно, он) бросился сверху. Придавил грудь Акима ногой и левой рукой, правой же полез в голенище своего сапога.
Рыжик все это время, дрожа всем телом, переступая с ноги на ногу, не решался что-либо сделать. Да и что он мог? Он видел, как его друг и хозяин упал на пол, видел, как Злой сел на него верхом. Жеребенок хотел выскочить на улицу, но сцепившиеся в схватке люди оказались у него на пути. Затем Рыжик увидел, как Злой потянулся к своей ноге, и вдруг в поднятой руке его сверкнул кусок металла. Рыжик рванулся и, перелетев через дерущихся, выскочил в дверь. Но в прыжке жеребенок, взбрыкнув, сам того не желая, нанес задними ногами сокрушительный удар в голову Врага.
Петька, вскрикнув, повалился набок, нож выпал из руки. Опрокинув Прокурора, разбрасывая ногами поленья, Аким вскочил с пола и выдернул из стены металлический штырь. Все это он проделывал молча, тяжело дыша. Петька, изрыгая немыслимые маты, схватил с пола нож и тоже быстро поднялся, но замахнуться не успел: железный штырь, высоко поднятый Акимом, с силой опустился ему на правое плечо. Рука Прокурора обвисла плетью, нож выпал и впился острием в деревянный пол.
– А чтой-то вы тут делаете? – испуганно спросил проснувшийся Серега.
– В поддавки играем, – ответил Аким, туго скручивая Петьку вожжами.
– Ладно, твоя взяла, – зло прошипел Прокурор. – Скажи спасибо этому лошадиному рахиту, а то бы сейчас уже в аду на сковородке жарился.
Связав Прокурора, Аким хотел подобрать нож, но вовремя понял, что тогда на ручке останутся следы от его пальцев, и делать этого не стал. Он всунул штырь обратно в стену и повернулся к Сереге:
– Ты присмотри, чтобы эта тварь не развязалась. Я пойду найду Рыжика, после запрягу коня и увезу этого подонка в милицию.
Жеребенка искать долго не пришлось, он стоял за углом и мелко трясся от страха.
– Рыжик, ты настоящий друг! – сказал Аким и, не удержавшись от нахлынувших чувств, обнял жеребенка и крепко поцеловал его в мокрый нос. – Пойдем запряжем Рыжуху да этого гада доставим в его любимое место!
И Рыжик, успокаиваясь, двинулся вслед за хозяином.
А в избушке в это время Петька Прокурор обрабатывал Серегу:
– Слушай, Серега, развяжи меня!
– Нет, Акимка меня убьет.
– Акимка не убьет, ему в тюряге париться не с руки, а вот я тебе, как освобожусь, точно голову откручу. Тебе и твоей вороне, а также всем председательским. Мне ведь много не дадут, ну, может, года три, не больше. Давай развязывай, а я скажу бабке Марье, она тебе каждый день будет наливать по кружке самогона.
Трудно сказать, что больше убедило Серегу: страх перед Петькиными угрозами или предвкушение ежедневной порции самогона, но он быстро развязал Прокурора.
– А это тебе на закуску к самогону! – прошипел тот и саданул своего спасителя левой рукой.
Серега, вякнув, как жаба, залетел под лавку. Петька же исчез в ночи.
– А где Прокурор? – спросил вошедший Аким.
– Убег, гад! – шмыгая разбитым носом, простонал Серега.
– А ты чего валяешься, благодарность получил? – догадавшись обо всем, прорычал Аким. – Ну ты и иуда! Переломал бы я тебе ребра, да рук марать не хочется!
И, хлопнув дверью, Аким пошел распрягать Рыжуху.
* * *
Утром пришел бригадир Михаил Алексеевич. Рассвет, добравшись до окна сторожки, высветил последствия происшедшего здесь ночью: по полу были разбросаны поленья, на плохо оструганных плахах засохли пятна крови. На лежанке сидел Серега с разбитым носом, вокруг его глаз расползлись фиолетовые синяки. У прогоревшей печки торчал впившийся в пол нож-финка. Аким сидел у входа в «конюховку» на чурбаке, держа в руках брошенный ночью хомут, и угрюмо смотрел себе под ноги.
– Вы что, подрались, что ли? – растерянно осматривая поле боя, воскликнул бригадир. – Совсем спятили!
– Да нет, – загундосил плаксиво Серега, – это нас Петька Прокурор отделал. Акимку чуть не прирезал и мне морду начистил.
– А вы что же, двое не могли с ним справиться?
– Справились, – зло плюнув под ноги, поднялся Аким, – да вот эта тварь его развязала. Послушай, бригадир, убери этого паскудника от меня, а не то я его когда-нибудь придушу.
– Ладно, после разберемся. А сейчас садитесь пишите заявления на имя начальника милиции и объяснительные.
– Я не хочу с Прокурором связываться, вон пусть этот поганец Серега пишет, – сказал Аким. – Да я и писать-то не умею.
– А я так прямо писарь, с тобой одну школу заканчивали, – загнусавил Серега. – И я не хочу Петьке на перо попасть.
– Ладно, архаровцы, я сам напишу, а вы подпишете. Вас он перебьет – не жалко, двумя дураками меньше в деревне будет. А вот если он конный двор спалит вместе с конями, колхозу крышка придет!
Михаил Алексеевич написал бумагу, и конюхи поставили на ней какие-то каракули.
Ближе к обеду приехали два милиционера и следователь. Допросили Акима и Серегу, составили протоколы, забрали финку...
Петьку взяли в больнице поселка Лесозаводского, в пяти километрах от Орловки. У него была сломана правая ключица и рассечен лоб.
В те времена следствие надолго не затягивалось, так что суд состоялся уже через три недели после задержания виновного. Перед зачтением приговора Прокурору предложили произнести речь в свою защиту. Но он на скамье подсудимых находился не первый раз, а уже четвертый и усвоил, что вся эта болтовня ни к чему. Поэтому от речи он отказался. Только отыскал злобным взглядом Акима, находящегося здесь в качестве главного свидетеля, и выдал:
– А ты, Акимка, жди! Выйду я – с тобой рассчитаюсь и тварь эту рыжую прирежу!
В связи с тем, что особого урона Петька не нанес, а от ножа наотрез отказался, сказав, что поднял его у «конюховки», в очередной раз он был приговорен только к двум годам лишения свободы.
Акиму на общем колхозном собрании объявили благодарность. А еще здесь же приняли решение: для большей надежности по охране лошадей выдать ему дробовик – старое ружье, которое давно валялось на складе. Серегу в расчет никто не брал, все знали о его трусости.
6
После этого случая Аким окончательно уверовал, что всех его любимых лошадей – и Соловуху, и Рыжуху, и Рыжика – ему послал Господь. Но кто такой Господь? Сам он своим недалеким умом об этом никак додуматься не мог. Аким представлял только, что это какое-то всемогущее существо, которое лучше не гневить, и старался этого не делать.
Рыжика он продержал в «конюховке» еще месяц, но жеребенок настолько подрос, что приходившие за лошадьми колхозники начали ворчать:
– Ты, Акимка, еще бы жеребца Битюка завел сюда, совсем бы уж конюшня была. Нам скоро места здесь не будет. И чего это бригадир смотрит на все сквозь пальцы?
Но бригадир все видел, и в один из дней, когда Аким отсутствовал, они вместе с Серегой отправили Рыжика в общий загон. Там находилось еще голов двадцать жеребят, приблизительно одного возраста. Жеребчики и кобылки пока содержались вместе.
Они-то жили в одном табуне почти со своего рождения и давно привыкли друг к другу, а тут вдруг появился чужак – высокий, с длинной выгнутой шеей и аккуратной головой. Совсем непохожий на них – коротконогих, толстоватых, с широкими черепами «битючков». Естественно, прием Рыжика в их общество оказался не самым теплым. Каждый жеребчик старался толкнуть его своей тяжеловесной головой либо лягнуть толстой ногой с широким копытом. Особенно старался один из них, по кличке Валет. Он был выше и шире других, чувствовал себя вожаком среди этого стада и, видимо, в скором времени должен был заменить стареющего жеребца-производителя Битюка. Валета, конечно, бесило то, что неожиданно нашелся соперник такого же роста и не совсем обычного обличия, как он считал – уродливого. Но кобылки, находящиеся в табуне, бросали на чужака восхищенные взгляды, и это особенно не нравилось ему – «хозяину». Валет всячески старался навредить Рыжику. Пытался отбить его от кормушки. Вытолкнуть из теплого сарая под падающие с неба снежные хлопья. Или наоборот – прижать в углу и давить своим не по возрасту тяжелым весом.