В подтверждение его мыслей раздался голос Семена Бредихина:
– А что, братва, не пора ли уж нам и откушать чего-нибудь горяченького, типа супчика, да понаваристей? Вы как на это дело смотрите? Положительно?
Все тотчас же дружно согласились. И кухаря долго не выбирали, единодушно доверили это дело самому молодому – Лешке Пшеннику.
– Давай-ка, Леха, сваргань похлебку погуще да посытней. И на всю артель вари! – сказал ему Бредихин. – Готовь с прицелом на два раза: утром некогда будет поварничать. Подхарчимся остатками по-быстрому – и в путь!
– В самый раз! И не экономь на тушенке, пяток банок заправь! Оно ведь как говорится: сытому-то коню и овраги нипочем.
Пшенник немедля потащился на реку, там сапогами разбил береговой припай и, начерпав воды с ледяным крошевом, понес ведро на костер. А пока он занимался варевом, рыбаки сообща соорудили вместительный шалаш на всю братию. Потом завалили пихту, наломали лапника для подстилки и вдобавок печурку поставили – создали максимум уюта, чтоб по-людски отдохнуть перед дальней дорогой.
Тут вскоре и баланда у Лешки подоспела. Чего он только туда не намешал: и картошку, и лапшу, и крупу рисовую, не пожалел и тушенки, а еще для смаку и сальца с чесночком добавил. Сытенько-густо получилось и вкусно – мужики ели да нахваливали, об одном лишь сожалели – что спирт весь уж давно оприходовали. Дождалась своей порции и Урма и теперь сытенехонька и довольнехонька млела от сосущих ее цуциков.
Ночи в это время хоть и стылые уже, но еще не жестки по-зимнему, а с горячей-то печуркой да в спальниках рыбакам было и вовсе комфортно дремать. Только Кулешову опять, как и в прошлую ночь, не спалось – он смотрел то на притихшую в уголке Урму с кутятами, то на играющие язычки пламени в печи. Иногда вставал, подбрасывал в топку дровишки и кумекал – как же он завтра с тяжелым грузом и пятью малыми щенками потащится по холодному дикому бе-регу?
Решение пришло к нему утром. Сразу после завтрака рыбаки стали собирать заплечные короба с уловом. Валентин же, накормив собаку, вытащил свой кан с рыбой и, ни слова не говоря, вывалил всю ее под берег – серебряными струями растекся хариус по натоптанному снегу. От такого фортеля товарищи его даже слегка опешили. А Кулешов все так же молчком тщательно промыл пустой кан в реке и принес его обратно к костру на просушку.
– Не жалко? – спросил Семен, догадавшись, ради чего Валентин пожертвовал уловом.
– Да как не жалко? Жалко! Но собачки-то мне все ж дороже! – ответил Кулешов. – А рыбку мы еще наловим... потом.
Тем временем Лешка Пшенник, изумленный выходкой Кулешова, все ходил вокруг вороха рыбы и дивился на крупного отборного хариуса:
– Да такую рыбу, если в Междуреченске на базар вынести, в очередь по три рубля за кило расхватают! – Он приподнял за жабры пару черноспинных рыбин. – У меня таких даже и нет! Наверно, по килограмму хайруза будут! Можно я себе крупняка возьму?
– Да хоть всю забирай, – улыбнулся в ответ Валентин. – Все одно норка схряпает иль какое другое зверье растащит.
– Лопнет та норка! – злоехидно ответил Пшенник и, отобрав экземпляры покрупнее, понес рыбу в свой короб.
Металлический кан у костра просох быстро. Кулешов настелил внутрь него тряпки (даже не пожалел свой самый теплый шерстяной свитер) и под контролем Урмы переместил на мягкую подстилку беспомощных еще щенят. Собака волновалась – кружила вокруг и заглядывала то внутрь кана, то в глаза Валентина, но вскоре поняла намерения хозяина и успокоилась. Хорошо утеплив кан, Кулешов всунул его в походный рюкзак.
Шорцы, наблюдавшие за хлопотами Валентина, улыбались и понимающе кивали. Они уже подготовили свои берестяные торбы с рыбой для дальнего перехода и теперь ожидали остальных.
Вскоре сборы закончились, и рыбаки с котомками за плечами, скользнув тоскливым прощальным взглядом по оставленным на берегу лодкам, двинулись в путь на придуманных Тибекаем лыжах.
Идти было непросто. Мало того что лыжи эти были тяжеловаты, они еще и скользили по пухляку плохо, а вот пятка, наоборот, начинала скользить по дощечкам, когда снег набивался под резиновую подошву болотных сапог. Однако двигаться так все равно было легче и быстрее: без этих снегоступов путники просто проваливались бы по колено в рыхлом снегу.
Шорцы ушли вперед. Привыкшие к дальним переходам, они в привычном для охотников ритме семенили лыжами, и хоть не так уж легко было идти на досках без подбитого оленьего камуса, Тибекай, чувствуя свою ответственность за придумку, старался этого не показывать. Следом шел Валентин: он почти не ощущал за спиной тяжести своей живой, иногда попискивающей ноши; неотступно за ним, принюхиваясь и прислушиваясь, двигалась Урма. Далее тяжело ступал Семен Бредихин – здоровьем мужик не обделенный, и потому пер он свой недельный улов, что тот конь, «закусив удила». Чуть приотстав, согнувшись под грузом, тащился Лешка Пшенник. Ополовинить бы ему короб, не по силе ведь взвалил он на себя груз, но куда там: жаба задавила Леху... И это его глупое жмотство понуждало мужика упираться и терпеть.
Первый привал путники сделали на Кибрасской петле под кроной старого кедра.
– Сколько же теперь мы прошли-то? – немного отдышавшись, поинтересовался Лешка.
– Да где-то километров пять, – ответил Кулешов.
– Эт че?! Нам еще двадцатку шлепать?! – возмущенно удивился Пшенник. – Не, я на этих досках не дойду...
– Оставайся, – спокойно произнес Семен Бредихин и, улыбнувшись, добавил: – Весной придем за тобой. Мож, че родным передать?
Пшенника передернуло от такой мрачной шутки, он накинул на голову капюшон штормовки и призадумался.
– Как ни крути, а понятно, что не в лыжах дело, – вслух начал рассуждать Семен. – Не фирменные снегоступы, конечно, но верно и то, что поклажа за спиной тяжеловата... Не зря ж тертыми-то людьми сказано: жадность фраера погубит.
Бредихин посидел еще немного у кедра, затем встал, развязал рюкзак, вынул короб и отошел с ним к стволу поваленного дерева. Там он натоптал площадку в снегу и высыпал на нее рыбу. Но напрасно все подумали, что Семен, следуя примеру Кулешова, решил избавиться от своего улова; поступил он куда хитрее: вынул из ножен широкий тесак и принялся ловко обрубать рыбинам хвосты да головы, а оставшуюся серединку заново укладывать в короб.
Когда Лешка Пшенник понял замысел своего напарника, то прямо-таки воспрянул духом и шустро занялся облегчением и своей доверху набитой хариусом торбы. Он больше всех устал от чрезмерной ноши и теперь с каким-то торжествующим злорадством отсекал рыбьи головы вместе с грудными плавниками. Забавно было наблюдать за тем, как Лешка театрально свирепел; сдержанные шорцы и те иронично щерились на этот спектакль, покуривая чуть поодаль свои тонкие трубочки. Даже Кулешов отвлекся от забавы со щенками и тоже стал наблюдать за Пшенником, причем краем глаза он заметил, что его крупных хайрузов Лешка почему-то помиловал. Видно, собирался похваляться ими в городе.
– А вы, Валентин Петрович, – покончив со своей работой, с хитрой улыбкой обратился Лешка к Кулешову, – совсем домой без рыбки явитесь, как тот гуляка? Ведь вроде как на рыбалку уехали, а к жене нарисуетесь – и без улова?!
– А я удовольствие от самого процесса получаю! – пытаясь скрыть раздражение, ответил Валентин. – А после того как ты ее выудил, она ведь... рыба-то... всего лишь еда.
Кулешова задел за живое вопрос Пшенника, однако больше он досадовал не на Лешку, а на себя – за то что поддался азарту и протянул до последнего, за то что вовремя не сорвался с верховьев... Ведь снимись он со стоянки днем раньше – мог бы еще вчера быть дома и с Урмиными щенками, и с богатым уловом, жене обещанным. На мгновение он представил удивленно-вопрошающее лицо Марии, ведь раньше с ним никогда такого не случалось, чтоб вернуться с рыбалки – и без хариуса... Нонсенс!
Перекур закончился. Шорцы спрятали трубки, закинули за спины торбы и, надев лыжи, неспешно двинулись в путь. За ними потянулись и остальные.
Шаг за шагом, километр за километром брели рыбари по занесенному снегом бечевнику. Справа от них стеной высились пихты да кедры с белыми шапками снега на ветках, а слева темной лентой катила свои замерзающие воды Уса. Иногда путь преграждали круто опускающиеся в реку скалы, и тогда приходилось снимать лыжи и поверху облазить эти прижимы.
На Казырсинских порогах, в отличие от привычного летнего шума воды на шиверах, теперь стоял зловещий шелест несущейся по реке ледяной шараши. На крутых изгибах русла эту стылую шубу напором воды иной раз выбрасывало на береговой припай, образуя вдоль берега мерзлые бурты. А в стремнинах порога еще недавно гладкие валуны, выступающие из воды мокрыми блестящими лбами, за минувшую ночь покрылись узорчатыми курчавыми ледышками, словно облачились в дамские каракулевые капоры.
Пороги растянулись на несколько километров, Верхний Кузырсу сменился Нижним, и на всем этом отрезке пути вдоль берега величаво возвышались гранитные скалы, уходящие уступами ввысь – куда-то в лазурное поднебесье. Это, пожалуй, был самый неудобный участок для ходьбы на лыжах: крутой берег был сплошь завален гранитными глыбами, и путникам иной раз приходилось карабкаться, ища проходы меж камней. К тому же теперь, после снегопада, каменные россыпи прикрыло пухляком, и эта сглаженная белизной поверхность могла таить какой-либо подвох.
Первая неприятность случилась у Семена Бредихина: правая лыжа лопнула под его солидным весом. Он глянул вперед: там Тибекай с Антисом, попеременно сменяя друг друга, уверенно прокладывали лыжню. Расстроился, конечно же, Семен из-за своей оплошности – присел на камень передохнуть да с мыслями совладать.
Вскоре подоспел и Лешка Пшенник, но Семен взмахом руки велел ему двигаться дальше:
– Давай, давай... Двигай помалу – я следом за вами по лыжне пойду самотопом...
Сломанную лыжную дощечку Бредихин отбросил в сторону, хотел выбросить и вторую, но, подумав, пристроил ее себе за спину, и, как позже окажется, не напрасно. Такой уж он человек был – и в собственном несчастье мог позаботиться о товарищах. И случай не заставил себя долго ждать: не прошел Семен и километра, как увидел сидящего на снегу Пшенника. В руках тот держал сломанную лыжу.
– Ну что, Леха, притомился? – поравнявшись со своим напарником, спросил Бредихин.
Алексей показал сломанную лыжу:
– Я тоже, как и ты, приехал! Щас вот передохну малехо да тоже потепаю дальше пехом за тобой следом.
Бредихин с едва уловимой улыбкой скинул заплечную ношу и отвязал от короба целехонькую лыжу:
– На, Леша, надевай и тепай.
– А ты? – удивился Алексей.
– Пойдем на лыжах по очереди: километр ты, километр я, – широко улыбаясь, ответил Семен. – Так сказать, для разнообразия... из-за нашего с тобой безобразия. Глядишь, и дохиляем до поселка потихоньку...
У Валентина Кулешова заботы были иного рода – он все время оборачивался и смотрел за Урмой. Собаке непросто было бежать по свежей лыжне: лапы то и дело проваливались в снег и такой рваный темп сбивал дыхание и выматывал лайку. Хорошо хоть, что щенки помалкивали: их, словно в люльке, укачивало во время ходьбы. Однако Кулешов беспокоился: «Как бы цуцики не замерзли!.. А не пора ли уже покормить кутят?» Время от времени Валентин останавливался и проверял щенков – трогал, тормошил и, как только те подавали признаки жизни, укрывал их свитером и, успокоив собаку, шел дальше вслед за удаляющимися шорцами.
По пути ему лезли в голову разные житейские мысли: «Вот съездил на рыбалку, наловил вдосталь харюзов, а рыбы за спиной нет – это убыток... Но вместо рыбы в кане щенки – это ж прибыток! Лодку в тайге оставил, мотор опять же – снова убыток...»
Кулешов машинально обернулся, в который раз посмотрел на собаку и по-дружески ободрил ее:
– Вот так и перебиваемся... да, Урма? Не зря ж в народе говорят, что прибытки с убытками рядышком живут, и никуда от этого не спрячешься!
Потом еще малость подумал и под нос себе пробурчал:
– Убытки-то, похоже, азартных шибко любят, а разумных людей они стороной обходят...
Через два часа, где-то на половине пути, шорцы остановились для большого роздыха – о том известил легкий синий дымок, вьющийся из ближайшего по ходу пихтача. Кулешов довольно скоро дошел до костерка, где шустрый Антис уже кипятил воду. Но не до чая было Валентину: у них с Урмой самой важной задачей сейчас было покормить цуциков. Выдав собаке пару сухариков, Кулешов занялся устройством подстилки, пожертвовав для этого своей теплой стеганой курткой. Материнский инстинкт довольно быстро подсказал лайке, для чего хозяин готовит лежанку, и, как только Кулешов стал вынимать щенков из кана, Урма была уже подле них и, обнюхав кутят, тут же улеглась для кормления.
Вскоре подтянулись и изрядно притомившиеся Семен с Алексеем. Бредихин еще как-то бодрился, подшучивал над «одной парой дежурных тапочек на двоих», а Лешка совсем измотался и способен был лишь на вымученную кривую улыбку. Однако, чуток отдышавшись, мечтательно вымолвил:
– Как до дому доберусь – сразу в горячую ванну залезу. Час в ней лежать буду!
– Тоже мне, нашел отраду, – оборвал его мечтания Семен. – Вот банька – это да! Я, пожалуй, к тестю в Сосновый Лог наведаюсь. Ох, парок у него в каменке знатный! С пихтовым духом! А в твоей городской ванне-то что толку: голову и жопу в одной кастрюле моешь!.. То ли дело в баньке – душевно отдыхаешь! Вся хворь что ни на есть наружу с потом выходит! После парилки не только тело, но и душа отмывается! Оттого и мысли правильные иногда в башке проступают. Уразумел?
– Ой, прям в бане я, че ли, не был? Пока не остаканишься, никаких путных мыслей в голове не проступает!
– Ну, это как полагается: опосля бани сам бог велел! Только сдается мне, что торопишься ты, парень, саму суть процесса-то упускаешь, а парилка спешки не любит. В баню-то небось ходишь, чтоб по-быстрому веничком отхлестаться да к стакану поближе? А, Леха?
Лешке нечего было на то возразить, и он снова лишь криво ухмыльнулся.
В этот раз отдыхали подольше – успели попить кипяточку с сухариками да и копченого сальца пожевать для пополнения потраченных калорий. Но вот уже неутомимые шорцы вновь засобирались в путь: до сумерек желательно было бы добрести до поселка.
Братья опять ушли вперед. Им приходилось тяжелее всего, так как они пробивали лыжню, но для них это занятие было само собой разумеющимся, они так по жизни привыкли – в любом деле рассчитывать только на себя. За шорцами следовал Валентин со своими хлопотами и заботами о выживании щенков на морозе. В кильватере по проторенной лыжне тянулись сменяющие друг друга Семен с Алексеем. Когда очередь идти на лыжах доходила до Бредихина, он довольно быстро подтягивался к основной группе и потом долго ожидал еле телепающего Пшенника.
А вконец измотавшийся Лешка уже проклинал тот день и час, когда согласился на эту поездку – это ведь Бредихин соблазнил его легким богатым уловом... И теперь Пшенник шепотом ругал и Бредихина, и эту рыбалку, и эту тяжелую чертову рыбу. Иной раз, совсем обессилев, он садился на снег, и ему казалось, что остальные рыбаки нарочно оторвались от него подальше, оставили одного умирать в этой холодной, угрюмой тайге. Он думал, что все его бросили и никто за ним не вернется... Слезы текли из его глаз, он матюгался и размазывал их по щекам. В эти минуты Пшенник испытывал к себе непомерную жалость. Он снимал с плеч рюкзак, открывал короб, но прежде, чем выбросить часть рыбы, с жадностью обгрызал мясистые подсоленные спинки. Это немного приводило его в чувство. Утерев ладонями слезы, Лешка находил в себе силы подняться и снова идти вслед за другими. Однако зря он без меры наелся подсоленной рыбы: вскоре нестерпимая жажда овладела им. Горячими руками он уже бесконтрольно хватал на ходу снег и отправлял его в рот.
Теперь процессия растянулась более чем на километр. Разрыв между рыбаками мог стать еще больше, но идущий впереди Тибекай время от времени приостанавливал ход, оборачивался и всматривался в береговую кромку. И продолжал путь, лишь удостоверившись в продвижении замыкающего шествие.
За Казырсинскими порогами никакой случайной лодки они так и не повстречали: все лодочники с первым крутым морозом поспешили убраться на свои причалы. Так что зря Семен Бредихин рассчитывал на каких-нибудь им подобных чудаков – таковых на Усе больше не оказалось.
Изнуренные походом, они теперь шли очень медленно – уже даже не шли, а волочились, но все ж мало-помалу продвигались по засыпанному пухляком бечевнику. Иногда, вконец умаявшись, останавливались передохнуть, а то и делали короткие привалы. И снова вставали и шли, шли и шли под опостылевший уже хруст несущейся по реке ледяной шараши.
И вот, когда уже вечерние сумерки индиговой пеленой опускались на притихшую заснеженную тайгу, вдруг потянуло издали дымком... Как же сладок и желанен был этот запах! Ведь он оповещал, что близок уж конец их мытарствам, что скоро доберутся они до жилья и смогут наконец-то отдохнуть в теплой избе. От этого прибавилось сил даже у тех, кто уж отчаялся добрести до поселка до наступления ночи (особо это касалось Лешки Пшенника).
Вечер не совсем еще затушевал поблекшие краски тайги непроницаемой ночной чернью, как бредущие в сутемках рыбаки вышли к устью Иванака. На том берегу реки, где раньше был лагерный поселок, еще сохранились крепкие срубы домов, в которых доживал свой век уже корнями приросший к этим местам таежный люд.
Вброд переходили Иванак с опаской: река тащила с верховьев мерзлый колтужник сплошной ледяной лавой, и комья ее предательски били под колени, норовя свалить и унести людей вместе с собой. Кулешов же боялся еще и за кормящую Урму: собака и так вымоталась в пути, проваливаясь по брюхо в снег, а тут и вовсе могла подморозить соски. Валентин готов был даже перенести лайку на руках, но сначала нужно было перетащить щенков. Приказав собаке сидеть, Кулешов побрел на другой берег. Но когда он был уже на середине брода, Урма занервничала, сорвалась с места и, взвизгнув, ринулась следом.
– Урма, назад! Назад, дуреха! – взревел Кулешов, но было поздно: собаку напором шуги уже потащило вниз.
Лайка сопротивлялась давящей колючей массе мелкого льда и отчаянно гребла к противоположному берегу. На твердую поверхность ей удалось выбраться лишь метрах в пятидесяти ниже по течению. Валентин как мог быстро перебрел реку, сбросил с плеч рюкзак и поспешил Урме на помощь, но та, уже отряхиваясь от воды, семенила ему навстречу.
Пожурил Валентин собаку – не злосердно, а так, для порядка – за то что ослушалась команды. Но лайка, не уловив в его голосе угрозы да и вины за собой особой не чувствуя, смотрела на хозяина безвинными глазами.
Последним переходил брод Пшенник, и здесь его опять угораздило отчебучить номер: споткнулся уже под конец переката, окунулся по пояс и набрал в болотники ледяной воды. Переобуваться Лешке было лень, да, наверно, он и не смог бы сделать это быстро: его всего колотило от нервного перевозбуждения.
Поэтому, завернув сапоги, он, поочередно сгибая ноги в коленях, просто вылил воду из болотников и прохрипел:
– Погнали скорее к Степану, труба-то в его доме вон как дымит! У него щас там натуральный Ташке-е-ент!..
А пока товарищи молча взирали на него, Лешка, сверкнув на них какими-то обезумевшими глазами, добавил:
– Да, поди, в загашнике-то у него и согреться есть чем?
Изба престарелого, давно отмотавшего на зоне свой срок и теперь уж по привычке бедосирого Степана – давнишнего знакомца почти всех усинских рыбаков – стояла на взгорке и видна была со всех сторон. Степан всегда радушно встречал заезжих: скучно ему было одному, а так, глядишь, и рюмашку-другую опрокинешь за встречу, и с людьми пообщаешься – о жизни, о судьбинушке своей горькой побалакаешь. Или иной раз, если кто из гостей охоту проявит, так и по хозяйству поможет.
В этот раз гостевали рыбаки у деда Степана аж три дня, пока в поселок не прочистили дорогу да следом за трактором не подъехала крытая брезентом шишига с кормами для свиней.
...И вот наконец-то Кулешов в неотступном сопровождении исхудавшей, измызганной Урмы объявился на пороге городской квартиры. На заросшем почти двухнедельной щетиной лице Петровича гуляла насильно вымученная для жены улыбка, да и собака, интуитивно чуя что-то недоброе, попыталась изобразить на морде веселость. Однако, как ни старались вернувшиеся произвести на женщину приятное впечатление, ничего не получилось.
Давно уж прошли все сроки их возвращения, оттого хозяйка встретила их, мягко говоря, не очень радушно:
– Прибыли, гулены? Ох и заждалась я уж тут вас! Ох заждала-а-ася!.. Извелась ожидаючи-то, прям вся на нервах! Исхудала ажно... Где вас черти-то носили? А?!
И поскольку муж как-то вяло реагировал на ее упреки, нанесен был удар еще по одному больному месту:
– С работы тебе уж звонили! Вот уволят тебя!
Измытарившийся Кулешов, ни слова не говоря, снял с плеч рюкзак, разулся у двери и неспешно, немного вразвалочку, прошел в комнату – даже не глянув на слегка опешившую от такой дерзости супругу. Проводив взглядом мужа до дивана, Мария решила пока отстать от него и в предвкушении любимой снеди заглянула в оставленный у порога рыбацкий кан. И вместо наобещанного малосольного хариуса увидела там щенков...
Тут уж и вовсе оторопев, она перевела взгляд на притихшую в углу собаку и как-то отрешенно вполголоса задала мужу вроде бы вполне уместный вопрос: