… - Мне туда, наверх лезть не с руки, при моих-то габаритах, пояснила она своё решение устроиться на рундуке. – Да и вряд ли я смогу протиснуться в ваш люк, - добавила она, критически взглянув наверх и поставив свои дорожные сумки рядом с рундуком, под лестницей, ведущей на второй этаж. А меня её слова о протискивании в люк натолкнули на воспоминание о том, как действительно однажды художник Лев Борисович Гимов, тоже летом живущий на своей даче в Порту, решил написать мой портрет «за работой» (а писал я тогда до обеда, уж не помню почему, в свободной комнате на втором этаже) и даже не попытался протиснуть в этот люк приготовленный им и натянутый на подрамник внушительных размеров холст. Пришлось его на второй этаж транспортировать через окно, с улицы, подставив лестницу. - А здесь, на веранде хорошо. Просторно, прохладно… - продолжила дама из Питера обосновывать свой выбор данного места отдыха. - Дайте мне только что-нибудь свое новенькое, если есть, почитать. Мне Софья Михайловна (Соня Ефремова – для близких друзей. Софья Михайловна – для студентов ЛГУ и всех остальных. Ныне уже, впрочем, не Ленинградского, а Санкт-Петербургского государственного университета, доктор биологических наук. Моя добрая приятельница - аж с 70-х годов прошлого века, когда я тоже занимался наукой и учился в аспирантуре Зоологического института в Ленинграде) давала в Питере некоторые ваши вещи почитать. Мне они понравились. Есть в них и искренность, и доброта, и чистота. Редкие для нынешней литературы качества. Я даже в гимназии у нас, которую основал, кстати, не кто-нибудь, а сам Жорес Алфёров (крупный учёный, физик, лауреат Нобелевской премии), некоторые ваши рассказы с ребятами разбираю. И, похоже, они им тоже нравятся. Особенно вот эти два: «За шторой с этой стороны…» и «Морозный поцелуй». Может быть, оттого, что герои этих рассказов очень молоды. Фактически их ровесники.
Я дал ей свою крайнюю на тот момент и очень горькую для меня книгу «Куда всё это исчезает?..», вышедшую к 18 апреля 2010 года, к первой годовщине ухода в мир иной жены моей Наташи.
В книгу были включены повести и рассказы, как-то связанные с нашей семьёй, из уже вышедших ранее книг. Например, повесть «Пристань души», в которой рассказывалось, как мы с двадцатимесячным сыном Димой предприняли поездку по осеннему Байкалу на моторной лодке нашего приятеля Вити Егорова… Были и новые рассказы, написанные ещё при Наташе и в какой-то мере о ней. Такие, как «Фонарь на солнечных батареях»… Было там и эссе «Прости, прощай…», написанное уже после жизни Наташи – жизни здесь, на Земле. (Я верю, что она живёт и ждёт меня где-то там, на небесах, в неведомых нам далях. Ибо человек всегда получает именно то, во что он свято верил. Она - верила в бессмертие души).
На этом написанные прежде варианты данного повествования заканчивались следующей записью о начале работы над рукописью:
«16 июля. 12.30. За два с половиной часа я написал более трёх рукописных страниц! Невиданные для меня темпы.
Дождь уже почти перестал. И лишь редкие, кажется, большие и твёрдые, как горошины, капли изредка ударяют по железу крыши. К дымку, поднимающемуся из трубы Женькиного камина, присоединился клочками витающий белый туман закурившихся близких зелёных гор, лениво отделяющийся от мокрых, изумрудного цвета, полукруглых вершин деревьев.
Ну, что ж, продолжу завтра ткать нить повествования с неведомым доселе мне сюжетом».
Ну вот, а сейчас я пишу уже на 53-ей странице. И тоже до сих пор не знаю точно, что же у меня в конце концов получится.
А потом, после написания вещи, будет первая вычитка. Потом переписывание вычитанного текста набело. Введение чистового и ещё раз вычитанного текста в компьютер (прежде компьютер заменяла печатная машинка «Унис де люкс», или попросту «моя Унис», купленная в Москве на первый приличный гонорар). Вычитка и правка введенного текста, уже в компьютере. Распечатка вычитанного текста на бумаге. Вычитка распечатки, правка. И тогда, может быть, если удастся вложить в слова то, что я чувствую, что-то получится. То есть что-то вечное. Или хотя бы достаточно долговременное, интересное не только мне и моим знакомым, но и совершенно незнакомым людям. Поскольку в этом рассказе будет тогда отражено живое время уже исчезнувшего в никуда високосного года третьего тысячелетия, с его сиюминутностями и размышлениями о темах вечных: душе, жизни, смерти, любви, утрате или не утрате иллюзий и поисках утраченного времени…
А потом надо будет у неведомых и часто почти недосягаемых гипотетических спонсоров изловчиться добыть денег, убедив их в том, что литература ещё кому-то нужна. И если повезёт, то можно будет издать книгу, состоящую из новых, никому ещё неведомых рассказов. На написание которых, впрочем, уйдёт ещё года два – три. После чего и этот рассказ, и другие, доселе пока ненаписанные, а только вызревающие где-то в глубине души, возможно, прочтёшь и ты, мой неведомый читатель…
Продолжу завтра. Надо идти в магазин. У Карасишки закончился минтай. Да и время уже 11.30. Пишу почти два часа. Устал.
2 августа 2012 года. Четверг. Порт Байкал. 10 часов утра. Туманное утро. Или как там, у Ивана Сергеевича Тургенева: «Утро туманное. Утро седое…».
Да, как и вчера, туман как будто поглотил не только окрестности, но и звуки.
Не слышно птиц, кузнечиков. Всё словно спряталось и замерло в ожидании чего-то.
Из тумана шагах в десяти от веранды выглядывает с крупными бриллиантовыми каплями на иглах вершинка невысокой пушистой сосёнки. И от этой игольчатой зелёной пушистости, унизанной сверкающими чистыми каплями, на душе становится как-то спокойно и даже радостно, несмотря на то, что сегодня день рождения мамы, которой уже девять лет нет на этом свете. И я помню, как здесь, на даче, готовя сборник стихов «Памяти солнечный зайчик» написал второго августа первые строки будущего стихотворения: «Мамин день рождения без мамы я уже второй встречаю раз. Попросив у Господа покоя для души её. И памяти – для нас…».
Мама умерла 11 апреля 2003 года. Ей было 77 лет, а мне 55. Но как горько, помню, плакалось. И каким виноватым из-за того, что бывал порою с ней небрежен, груб, невнимателен, чувствовал я себя. И эти обильные слёзы, конечно, очищающие душу, помочь уже, увы, ничем не могли…
А вот молилось сегодня за усопших с утра очень хорошо. Не формально, как бывает иногда. И как-то очень светло. Ведь души их нуждаются в наших молитвах.
А ещё сегодня 82-я годовщина воздушно-десантных войск (это я из новостей по радио сведения почерпнул). И день Ильи или Илии – пророка. Значит, почти обязательно будет дождь. Ну и пусть!
И ещё, отчего-то (из-за тумана, наверное) с утра вспоминается Беломорье.
Так же вот, помнится, как моя сосёнка, выглядывала вершина тёмно-зелёной ели, растущей среди огромных валунов недалеко от домика, где я тогда живал летом на Беломорской биологической станции Зоологического института.
И ещё припомнилось, как я играл на этой биостанции в бильярд… с вороной. Её там никто не гонял, кроме собак сторожа-финна, которые, впрочем, обычно сидели на привязи у его домика, стоящего недалеко от причала. И поэтому ворона почти перестала бояться людей.
Большой бильярдный стол с выцветшим от солнца зелёным сукном стоял под навесом, на открытой просторной веранде, в нескольких десятках шагов за столовой, почти на краю биостанции. И на этой веранде отчего-то было всегда пустынно. И мне это нравилось – отсутствие людей. Я приходил туда в свободное от работы время поразмышлять в тиши. А заодно и погонять большие жёлтоватые (тоже ставшие таковыми от солнца) бильярдные шары, оттачивая меткость удара и глазомер. И как только раздавались первые удары кия по шару, невесть откуда прилетала ворона. Кося недоверчивой чёрной бусинкой глаза в сторону кия, она сначала садилась на доходящий до пояса бортик веранды. А через какое-то время перелетала на бортик стола, крепко держась за него своими цепкими лапами с длинными когтями и время от времени прохаживаясь по нему как-то боком, туда-сюда.
Она всегда с нескрываемым интересом наблюдала за движением шара по выцветшему сукну стола. А когда шар падал в лузу, неуклюже переступая лапами, добиралась до сетки, в которую он свалился, и с недовольным видом, будто даже покряхтывая, очень стараясь, тянула клювом сетку вверх, до тех пор пока шар снова не выкатывался на стол. В этот момент она довольно крякала, вытягивая шею, и продолжала внимательно следить за игрой.
И всё начиналось сначала. Поэтому выиграть у этой вороны было невозможно.
И там, за бортиком веранды ели тоже стояли в белых юбочках из тумана.
И ещё вспомнилась биостанция Ленинградского университета, которая была значительно бедней нашей и размещалась в бараках бывшего рыболовецкого колхоза, на одном из ближайших к нашему мысу Картеш островов. Помню, что у университетской биостанции тогда не было даже электричества. И, приезжая туда, ты как будто попадал из века двадцатого в век девятнадцатый. Поэтому вечерами в одной из комнат на втором этаже огромного барака из почерневших брёвен с длинным гулким коридором мы (я, аспирант Зоологического института, приезжающий время от времени для совместных экспериментальных работ с работниками ЛГУ со своей биостанции; Соня Ефремова, тогда ещё молодой, подающий надежды кандидат наук, и её весёлая студентка Наташа) собирались на общей кухне, в которую выходили двери двух комнат, занимаемых в этой части барака нами. В одной жили Соня с Наташей, в другой – я.
Нажарив с картошечкой белых грибов, собранных недалеко от дома, мы садились ужинать при свете керосиновой лампы. Соня доставала из шкафчика пузатенькую, из прозрачного стекла, колбочку с разведённым спиртом, настоянным, кажется, на можжевельнике. Отчего цвет у этого крепкого напитка был зеленоватый. Металлические рюмочки у нас были очень маленькие. И за время ужина мы могли выпить по две-три таких рюмки, в прямом смысле этого слова зелёного зелья.
А после ужина, будто находясь внутри большого тёплого жёлтого шара света, исходящего от керосиновой лампы, Соня начинала читать нам вслух, экспромтом переводя с французского, какую-нибудь новую повесть Франсуазы Саган или Анны Прейдаль, ещё не переведённую на русский язык даже журналом «Иностранная литература».
Помню, что Франсуаза мне нравилась гораздо больше Анны. А Соня с Наташей нравились вообще. Тем более что на острове нас было только трое. Да ещё штук пять закрытых на висячие замки бараков. И, как говорил поэт, да ещё при моей-то ветрености, «Я мог бы запросто влюбиться, но…». Но я уже был нешуточно влюблён. И не далее как несколько дней назад, в «почтовый день», перед тем как отправиться на университетскую биостанцию на вёсельной лодке для заранее согласованных с шефом совместных работ, получил от любимой девушки очень нежное письмо, заканчивающееся словами: « Где ты пропадаешь? И зачем?». И если на вопрос «где?» я мог ответить достаточно точно, то на вопрос «зачем?» вряд ли. Потому что это уже философский вопрос. А на философские вопросы отвечать всегда непросто. Слишком много в них разных нюансов.
Воспоминания цепляются одно за другое, как звенья цепи. И эту цепь из воспоминаний о ранее прожитом можно вытягивать, кажется, до бесконечности. Поэтому вернёмся всё же к нашей гостье из Питера.
Когда я утром попытался тихонечко выйти на веранду, дверные петли дома противно и протяжно заскрипели, и я в очередной раз вспомнил о том, что собирался их смазать ещё несколько дней назад. Осторожно прикрыв второй раз проскрипевшую дверь, я уловил за шторой, отделяющей рундук, какое-то шевеление.
- Извините, я вас, кажется, разбудил? – проговорил я в сторону шторы. – Всё забываю смазать в доме дверные петли. Вот они и скрипят, как ненастроенная скрипка.
- Вы меня не разбудили, Владимир Павлович. Я не спала. Я почти всю ночь читала вашу книгу. Правда, дочитать всё же не успела.
Через минуту из-за шторы с всклокоченными волосами и в каком-то цветистом халате появилась наша гостья. Не помню, как её звали. Летом у нас на даче, особенно при Наташе, всегда бывало много гостей отовсюду. Да и без Наташи какое-то время было так же. Инерция приездов знакомых, малознакомых, совсем незнакомых, но знакомых наших друзей сохранялась ещё долго. Поэтому для простоты повествования назовём гостью, скажем, Елена Ивановна.
- Я сейчас умоюсь, приведу себя в порядок и буду с вами разговоры говорить за чашкой кофе, - решительно произнесла она. – Вы ведь кофе собирались пить? – уточнила она.
- И завтракать, - добавил я.
- Вот и хорошо. Вместе позавтракаем. У меня есть отличный, намолотый из зёрен кофе и сыр.
Вернувшись на веранду (поскольку умывальник летом, а прочие удобства – круглогодично у нас на улице), розовощёкая, причёсанная, пышущая здоровьем и оптимизмом Елена Ивановна, положив на стол сыр и поставив кофе, от которого по веранде распространялся дурманяще приятный аромат, решительно заявила:
- Владимир Павлович, я сегодня уезжаю. Книгу дочитать не успею, поскольку мне хочется ещё и окрестности осмотреть. Поэтому вы мне должны её подарить.
Меня особенно резануло слово «должны», поскольку не далее как вчера, побывав в посёлке, я дважды услышал почти то же самое. Сначала в магазине «У Жанны», где одна из её продавщиц, очень молоденькая симпатичная девушка с белозубой улыбкой и постоянным, круглогодичным байкальским загаром, тоже попросила, вернее, как-то загадочно потребовала подарить ей книжку, «в которой есть рассказы про портовских».
- Мне наша билиотекарша, Оксана, об этом сказала, вы ведь им книжку подарили, что там много есть чего о наших жителях. Вот и мне стало интересно, вдруг там и про меня что-то написано, - кокетливо улыбнулась она, продолжая глядеть на меня доверчиво и просто своими синими глазами.
Я понял, что речь шла о книге «Предчувствие чудес», вышедшей в 2008 году у очень хорошего издателя Геннадия Сапронова. Именно эту книгу я и подарил некоторым своим здешним знакомым, прототипам героев повестей и рассказов. А также отдал по одному экземпляру в школьную и поселковую библиотеки. Тем более что большинство из этих рассказов и маленькая повесть «Такое вот Хироо…» были написаны в прежние годы (ещё при Наташе) здесь, в Порту. И многие местные жители в книжке действительно узнаваемы.
- Вера, подари мне батон колбасы и булку хлеба, - в тон весёлой продавшице, ответил я.
Она искренне удивилась такому моему наглому предложению, даже не поняв, по-моему, почему я его сделал. Перестав улыбаться, она растерянно ответила:
- Я не могу. Это не моя колбаса, а Жаннина.
Чтобы не обижать славную, наивную девушку, я примирительно сказал:
- Вот и я, Вера, тоже не могу подарить тебе книжку, хотя она и моя. Просто, во-первых, бесплатный труд безнравственен, а во-вторых, у меня её здесь, на даче просто нет. Если будешь в Иркутске, сможешь купить её в любом книжном магазине «Продалита». («Продалитъ» - сеть магазинов по всей области по продадаже литтературы). Они у меня несколько пачек брали. И, кажется, она вся ещё не разошлась. Тем более что стоит книга, которую я писал пять лет, не дороже килограмма колбасы.
- У! Так дорого! – искренне изумилась Вера.
Ну что я мог ей на это ответить?
Приблизительно такой же диалог, правда, с благоприятным для меня исходом состоялся у меня и с едва знакомым и уже (с утра!) «изрядно датым» местным рыбаком, когда я вышел из магазина и направился в фельдшерский пункт, вспомнив, что у меня на даче не обнаружилось лейкопластыря, который здесь всегда необходим.
- Ты слышь, Палыч, - тормознул меня рыбак недалеко от магазина. Сам он, по всей видимости, направлялся именно туда, - книжку-то мне свою чё не даришь? Про наших коренных жителей (да, быстро по деревне разносятся вести). Да и про нас, рыбаков, чё-нибудь напиши! У нас ведь доля, ой, какая опасная. Можно сказать, каждый день по краю жизни ходим.
- Может быть, по краю бездны? – уточнил я. Ибо Байкал – это, несомненно, бездна, почти такая же, как Космос.
- Ну, бездны, один хрен, - легко согласился рыбак Коля, бывший моторист судна «Комсомолец Бурятии», ржавеющего теперь уже несколько лет у одной из причальных стенок Порта. – Ты же писатель? – уточнил он на всякий случай.
- С ударением на каком слоге? На первом или на втором? – решил пошутить я.
- Да какая, хрен, разница! – запальчиво проговорил он. Но, о чём-то поразмыслив, добавил. – Не понял, ты это на чё намекаешь?
- Да ни на что, Коля, не обращай внимания. Хотя разница, между пИсателем и писАтелем всё-таки есть, согласись.
- Да какая хрен разница! (видно, любимый продукт это у Коли – хрен), - снова запальчиво проговорил он и уже более спокойно продолжил. - Я ведь книжку у тебя не просто так прошу. – Я ведь её про-чи-таю, - нараспев, по слогам проговорил он последнее слово. А тебе за это рыбки дам. Омулька там, хариуса…Бартер, так сказать, - без запинки произнеся иностранное слово, закончил рыбак очень заманчивым для меня предложением.
Кстати, одну свою книгу в этом году я здесь, в Порту уже сумел обменять на литр сухого красного, качественного краснодарского вина «Каберне». Обмен произошёл с хозяйкой магазина «Ручеёк», расположенного по пади Баранчик, чуть выше его впадения в Байкал. Я ей книгу – она мне литр вина в тетрапаке.
Вдохновлённый предложением Коли, даже двумя заманчивыми предложениями, во-первых, о прочтении книги, а во-вторых, о том, что я смогу её обменять на несколько «хвостов» свежей байкальской рыбы, и пообещав ему книгу выдать, я отправился в фельдшерский пункт.
Продав мне упаковку сантиметровой ширины лейкопластыря, фельдшерица, дама средних лет с усталым лицом, попросила, как и продавщица Вера, подарить ей книжку «Предчувствие чудес». Причём без какого-либо бартера и оговорок.
Может быть, вспомнив эти два халявных вчерашних предложения, я и ответил своей гостье не очень вежливо:
- Елена Ивановна, вот если бы вы пришли, скажем, в мастерскую к художнику и попросили подарить вам понравившуюся картину. Как вы думаете, что бы он вам ответил?
И тут же, спохватившись и вспомнив наш уговор с сыном именно об этой книге «Куда всё это исчезает?..», я примирительно добавил. – Впрочем, я вам её, конечно, подарю. Мы договорились с сыном о том, что кто не может эту книгу купить, но хочет её прочесть, в память о Наташе мы её дарим.
Кстати, Вере с фельдшерицей я, возвратившись на дачу, тоже решил в ближайшее время книги подарить. Просто их действительно в потребном количестве у меня сейчас не было.
- Я куплю, - поспешно отреагировала Елена Ивановна на мои слова о художнике и картине. – Сколько она стоит?
Мне почему-то всегда неловко называть цену книги, даже по её себестоимости. И чувствую я себя в этот момент каким-то крохобором. Но что же делать, если последние годы наш авторский гонорар издательства выдают писателям, как правило, их же произведениями.
- Двести рублей, - сказал я смущённо.
- Вот, - протянула она мне две тысячи двумя банкнотами…
3 августа 2012 года. Порт Байкал. Пятница.9.50.
Ура, завтра баня! Конец трудной недели.
Третий день с утра и посёлок, и Байкал внизу скрыты туманом. А с обеда обычно солнечно. Мне нравится такая погода. Может быть, оттого, что пишется…
Но вернёмся в день вчерашний, к нашим товарно-денежным отношениям с питерской гостьей.
- Елена Ивановна, - ответил я. – Вы меня не поняли. Я сказал двести рублей, а не две тысячи.
- Берите, берите. Поверьте мне, книга того стоит, - по-прежнему протягивая деньги, проговорила она.
Спустившийся несколько минут назад на кофейный запах со второго этажа мой шурин Саша, староста уже действующего, но всё ещё продолжающего строиться в Иркутске Петропавловского храма, гостивший в это время у нас с внуком Димой, с явным удовольствием попивая кофе, с весёлым любопытством наблюдал за нашим диалогом, превратившимся в затянувшуюся паузу.
- Но я не могу взять за книгу такие деньги. Это как-то неприлично, по-моему, - не очень, впрочем, решительно сказал я.
- Тогда сделаем так, - опустила Елена Ивановна протянутую через стол белую пухлую руку с деньгами. - Брат вашей усопшей жены, которой и посвящена эта книга, кажется, служит старостой в каком-то храме? Вот ему мы деньги и отдадим, если вы не возражаете. Как пожертвование от вас с сыном. И пусть он за упокой души вашей Натальи молится какое-то время. Сколько сам сочтёт нужным.
Она протянула деньги Саше. И он, чуть помедлив и взглянув на меня, взял их. И, отчего-то не то крякнув, не то покряхтев немного, положил деньги в карман тёплой байковой в клеточку рубашки, поблагодарив Елену Ивановну словами: «Спаси Бог».
В тот же день после обеда Елена Ивановна отбыла.
А я, встретив днём Машу Николаеву, которая разрабатывала дизайн обложки этой книги, рассказал ей о невиданном «гонораре», полученном за нее от заезжей гостьи из Питера.
- Но ни тебе, Маша, ни себе я не могу из этого «гонорара» взять и десятки. Ибо весь он пошёл на пожертвование для строящегося храма, - объяснил я ей суть дела.
- Ну, что ж, хорошо, что на храм. Значит, хотя бы по одной песчинке добрых дел нам с вами, Владимир Павлович, прибавится, - улыбнулась Маша своей доброй, слегка застенчивой улыбкой.
И мне от её улыбки стало как-то очень легко и хорошо!
Ну вот, пожалуй, уже все неясные, как нынешний туман, новеллы, разграничить которые чётко невозможно, поскольку они сквозные. И нередко часть одной можно встретить в другой. Это, как закрученная спираль ДНК, несущая всю информацию о человеке. Или, как крепкий канат, сотканный из отдельных нитей и жгутов.
Однако, на мой взгляд, в этом повествовании тем не менее ясно прослеживаются несколько новелл, вошедших в него. О котёнке, неизвестной даме, известной даме, о Беломорье, о рундуке и его обитателях, о моей жене Наташе, о местном «телевидении», о последнем дне лета... И все они, хотя события многих из них отстоят от нынешних на годы, а порою и десятки лет, вправлены в раму современности. С её ежеминутными, часто назавтра забываемыми событиями.
Не знаю, удалось ли мне сплести достаточно прочный канат, при помощи которого, как якорь из морских глубин, можно вытянуть утраченное время, судить уже не мне, а тебе, мой дорогой и пока ещё по-прежнему гипотетический, читатель.
И ещё одно несущественное, а так, к слову, добавление. Чтобы написать это повествование в новеллах, в 62 рукописных страницы, не считая черновых набросков и всевозможных вставок, порою составляющих по нескольку отдельных страниц, мне понадобилось три шариковых ручки и полмесяца работы. И даже с учётом ещё предстоящей и, конечно, не быстрой работы над этим текстом вроде бы не так уж много всего затрачено на эту вещь. Но к этому надо прибавить ещё и всю мою до сей минуты прожитую жизнь. Потому что без личного и подчас очень горького опыта и предельной искренности ни один хороший рассказ написан быть не может. А если и возможно это сделать (технически), то это будет рассказ человека в лучшем случае с душой, вычитанной из книг. А в худшем – с душой, высмотренной из телевизора или компьютера. То есть это будет холодный, мёртвый текст, не трогающий никого. Поскольку живую душу будет в нём не отыскать.
А именно о живой душе мне и хотелось вам поведать, неведомые мои будущие читатели.
16 июля – 8 августа 2012 года, Порт Байкал.
Март - апрель 2013 года, Иркутск.
Январь – 2016 года, Иркутск
Я дал ей свою крайнюю на тот момент и очень горькую для меня книгу «Куда всё это исчезает?..», вышедшую к 18 апреля 2010 года, к первой годовщине ухода в мир иной жены моей Наташи.
В книгу были включены повести и рассказы, как-то связанные с нашей семьёй, из уже вышедших ранее книг. Например, повесть «Пристань души», в которой рассказывалось, как мы с двадцатимесячным сыном Димой предприняли поездку по осеннему Байкалу на моторной лодке нашего приятеля Вити Егорова… Были и новые рассказы, написанные ещё при Наташе и в какой-то мере о ней. Такие, как «Фонарь на солнечных батареях»… Было там и эссе «Прости, прощай…», написанное уже после жизни Наташи – жизни здесь, на Земле. (Я верю, что она живёт и ждёт меня где-то там, на небесах, в неведомых нам далях. Ибо человек всегда получает именно то, во что он свято верил. Она - верила в бессмертие души).
На этом написанные прежде варианты данного повествования заканчивались следующей записью о начале работы над рукописью:
«16 июля. 12.30. За два с половиной часа я написал более трёх рукописных страниц! Невиданные для меня темпы.
Дождь уже почти перестал. И лишь редкие, кажется, большие и твёрдые, как горошины, капли изредка ударяют по железу крыши. К дымку, поднимающемуся из трубы Женькиного камина, присоединился клочками витающий белый туман закурившихся близких зелёных гор, лениво отделяющийся от мокрых, изумрудного цвета, полукруглых вершин деревьев.
Ну, что ж, продолжу завтра ткать нить повествования с неведомым доселе мне сюжетом».
Ну вот, а сейчас я пишу уже на 53-ей странице. И тоже до сих пор не знаю точно, что же у меня в конце концов получится.
А потом, после написания вещи, будет первая вычитка. Потом переписывание вычитанного текста набело. Введение чистового и ещё раз вычитанного текста в компьютер (прежде компьютер заменяла печатная машинка «Унис де люкс», или попросту «моя Унис», купленная в Москве на первый приличный гонорар). Вычитка и правка введенного текста, уже в компьютере. Распечатка вычитанного текста на бумаге. Вычитка распечатки, правка. И тогда, может быть, если удастся вложить в слова то, что я чувствую, что-то получится. То есть что-то вечное. Или хотя бы достаточно долговременное, интересное не только мне и моим знакомым, но и совершенно незнакомым людям. Поскольку в этом рассказе будет тогда отражено живое время уже исчезнувшего в никуда високосного года третьего тысячелетия, с его сиюминутностями и размышлениями о темах вечных: душе, жизни, смерти, любви, утрате или не утрате иллюзий и поисках утраченного времени…
А потом надо будет у неведомых и часто почти недосягаемых гипотетических спонсоров изловчиться добыть денег, убедив их в том, что литература ещё кому-то нужна. И если повезёт, то можно будет издать книгу, состоящую из новых, никому ещё неведомых рассказов. На написание которых, впрочем, уйдёт ещё года два – три. После чего и этот рассказ, и другие, доселе пока ненаписанные, а только вызревающие где-то в глубине души, возможно, прочтёшь и ты, мой неведомый читатель…
Продолжу завтра. Надо идти в магазин. У Карасишки закончился минтай. Да и время уже 11.30. Пишу почти два часа. Устал.
2 августа 2012 года. Четверг. Порт Байкал. 10 часов утра. Туманное утро. Или как там, у Ивана Сергеевича Тургенева: «Утро туманное. Утро седое…».
Да, как и вчера, туман как будто поглотил не только окрестности, но и звуки.
Не слышно птиц, кузнечиков. Всё словно спряталось и замерло в ожидании чего-то.
Из тумана шагах в десяти от веранды выглядывает с крупными бриллиантовыми каплями на иглах вершинка невысокой пушистой сосёнки. И от этой игольчатой зелёной пушистости, унизанной сверкающими чистыми каплями, на душе становится как-то спокойно и даже радостно, несмотря на то, что сегодня день рождения мамы, которой уже девять лет нет на этом свете. И я помню, как здесь, на даче, готовя сборник стихов «Памяти солнечный зайчик» написал второго августа первые строки будущего стихотворения: «Мамин день рождения без мамы я уже второй встречаю раз. Попросив у Господа покоя для души её. И памяти – для нас…».
Мама умерла 11 апреля 2003 года. Ей было 77 лет, а мне 55. Но как горько, помню, плакалось. И каким виноватым из-за того, что бывал порою с ней небрежен, груб, невнимателен, чувствовал я себя. И эти обильные слёзы, конечно, очищающие душу, помочь уже, увы, ничем не могли…
А вот молилось сегодня за усопших с утра очень хорошо. Не формально, как бывает иногда. И как-то очень светло. Ведь души их нуждаются в наших молитвах.
А ещё сегодня 82-я годовщина воздушно-десантных войск (это я из новостей по радио сведения почерпнул). И день Ильи или Илии – пророка. Значит, почти обязательно будет дождь. Ну и пусть!
И ещё, отчего-то (из-за тумана, наверное) с утра вспоминается Беломорье.
Так же вот, помнится, как моя сосёнка, выглядывала вершина тёмно-зелёной ели, растущей среди огромных валунов недалеко от домика, где я тогда живал летом на Беломорской биологической станции Зоологического института.
И ещё припомнилось, как я играл на этой биостанции в бильярд… с вороной. Её там никто не гонял, кроме собак сторожа-финна, которые, впрочем, обычно сидели на привязи у его домика, стоящего недалеко от причала. И поэтому ворона почти перестала бояться людей.
Большой бильярдный стол с выцветшим от солнца зелёным сукном стоял под навесом, на открытой просторной веранде, в нескольких десятках шагов за столовой, почти на краю биостанции. И на этой веранде отчего-то было всегда пустынно. И мне это нравилось – отсутствие людей. Я приходил туда в свободное от работы время поразмышлять в тиши. А заодно и погонять большие жёлтоватые (тоже ставшие таковыми от солнца) бильярдные шары, оттачивая меткость удара и глазомер. И как только раздавались первые удары кия по шару, невесть откуда прилетала ворона. Кося недоверчивой чёрной бусинкой глаза в сторону кия, она сначала садилась на доходящий до пояса бортик веранды. А через какое-то время перелетала на бортик стола, крепко держась за него своими цепкими лапами с длинными когтями и время от времени прохаживаясь по нему как-то боком, туда-сюда.
Она всегда с нескрываемым интересом наблюдала за движением шара по выцветшему сукну стола. А когда шар падал в лузу, неуклюже переступая лапами, добиралась до сетки, в которую он свалился, и с недовольным видом, будто даже покряхтывая, очень стараясь, тянула клювом сетку вверх, до тех пор пока шар снова не выкатывался на стол. В этот момент она довольно крякала, вытягивая шею, и продолжала внимательно следить за игрой.
И всё начиналось сначала. Поэтому выиграть у этой вороны было невозможно.
И там, за бортиком веранды ели тоже стояли в белых юбочках из тумана.
И ещё вспомнилась биостанция Ленинградского университета, которая была значительно бедней нашей и размещалась в бараках бывшего рыболовецкого колхоза, на одном из ближайших к нашему мысу Картеш островов. Помню, что у университетской биостанции тогда не было даже электричества. И, приезжая туда, ты как будто попадал из века двадцатого в век девятнадцатый. Поэтому вечерами в одной из комнат на втором этаже огромного барака из почерневших брёвен с длинным гулким коридором мы (я, аспирант Зоологического института, приезжающий время от времени для совместных экспериментальных работ с работниками ЛГУ со своей биостанции; Соня Ефремова, тогда ещё молодой, подающий надежды кандидат наук, и её весёлая студентка Наташа) собирались на общей кухне, в которую выходили двери двух комнат, занимаемых в этой части барака нами. В одной жили Соня с Наташей, в другой – я.
Нажарив с картошечкой белых грибов, собранных недалеко от дома, мы садились ужинать при свете керосиновой лампы. Соня доставала из шкафчика пузатенькую, из прозрачного стекла, колбочку с разведённым спиртом, настоянным, кажется, на можжевельнике. Отчего цвет у этого крепкого напитка был зеленоватый. Металлические рюмочки у нас были очень маленькие. И за время ужина мы могли выпить по две-три таких рюмки, в прямом смысле этого слова зелёного зелья.
А после ужина, будто находясь внутри большого тёплого жёлтого шара света, исходящего от керосиновой лампы, Соня начинала читать нам вслух, экспромтом переводя с французского, какую-нибудь новую повесть Франсуазы Саган или Анны Прейдаль, ещё не переведённую на русский язык даже журналом «Иностранная литература».
Помню, что Франсуаза мне нравилась гораздо больше Анны. А Соня с Наташей нравились вообще. Тем более что на острове нас было только трое. Да ещё штук пять закрытых на висячие замки бараков. И, как говорил поэт, да ещё при моей-то ветрености, «Я мог бы запросто влюбиться, но…». Но я уже был нешуточно влюблён. И не далее как несколько дней назад, в «почтовый день», перед тем как отправиться на университетскую биостанцию на вёсельной лодке для заранее согласованных с шефом совместных работ, получил от любимой девушки очень нежное письмо, заканчивающееся словами: « Где ты пропадаешь? И зачем?». И если на вопрос «где?» я мог ответить достаточно точно, то на вопрос «зачем?» вряд ли. Потому что это уже философский вопрос. А на философские вопросы отвечать всегда непросто. Слишком много в них разных нюансов.
Воспоминания цепляются одно за другое, как звенья цепи. И эту цепь из воспоминаний о ранее прожитом можно вытягивать, кажется, до бесконечности. Поэтому вернёмся всё же к нашей гостье из Питера.
Когда я утром попытался тихонечко выйти на веранду, дверные петли дома противно и протяжно заскрипели, и я в очередной раз вспомнил о том, что собирался их смазать ещё несколько дней назад. Осторожно прикрыв второй раз проскрипевшую дверь, я уловил за шторой, отделяющей рундук, какое-то шевеление.
- Извините, я вас, кажется, разбудил? – проговорил я в сторону шторы. – Всё забываю смазать в доме дверные петли. Вот они и скрипят, как ненастроенная скрипка.
- Вы меня не разбудили, Владимир Павлович. Я не спала. Я почти всю ночь читала вашу книгу. Правда, дочитать всё же не успела.
Через минуту из-за шторы с всклокоченными волосами и в каком-то цветистом халате появилась наша гостья. Не помню, как её звали. Летом у нас на даче, особенно при Наташе, всегда бывало много гостей отовсюду. Да и без Наташи какое-то время было так же. Инерция приездов знакомых, малознакомых, совсем незнакомых, но знакомых наших друзей сохранялась ещё долго. Поэтому для простоты повествования назовём гостью, скажем, Елена Ивановна.
- Я сейчас умоюсь, приведу себя в порядок и буду с вами разговоры говорить за чашкой кофе, - решительно произнесла она. – Вы ведь кофе собирались пить? – уточнила она.
- И завтракать, - добавил я.
- Вот и хорошо. Вместе позавтракаем. У меня есть отличный, намолотый из зёрен кофе и сыр.
Вернувшись на веранду (поскольку умывальник летом, а прочие удобства – круглогодично у нас на улице), розовощёкая, причёсанная, пышущая здоровьем и оптимизмом Елена Ивановна, положив на стол сыр и поставив кофе, от которого по веранде распространялся дурманяще приятный аромат, решительно заявила:
- Владимир Павлович, я сегодня уезжаю. Книгу дочитать не успею, поскольку мне хочется ещё и окрестности осмотреть. Поэтому вы мне должны её подарить.
Меня особенно резануло слово «должны», поскольку не далее как вчера, побывав в посёлке, я дважды услышал почти то же самое. Сначала в магазине «У Жанны», где одна из её продавщиц, очень молоденькая симпатичная девушка с белозубой улыбкой и постоянным, круглогодичным байкальским загаром, тоже попросила, вернее, как-то загадочно потребовала подарить ей книжку, «в которой есть рассказы про портовских».
- Мне наша билиотекарша, Оксана, об этом сказала, вы ведь им книжку подарили, что там много есть чего о наших жителях. Вот и мне стало интересно, вдруг там и про меня что-то написано, - кокетливо улыбнулась она, продолжая глядеть на меня доверчиво и просто своими синими глазами.
Я понял, что речь шла о книге «Предчувствие чудес», вышедшей в 2008 году у очень хорошего издателя Геннадия Сапронова. Именно эту книгу я и подарил некоторым своим здешним знакомым, прототипам героев повестей и рассказов. А также отдал по одному экземпляру в школьную и поселковую библиотеки. Тем более что большинство из этих рассказов и маленькая повесть «Такое вот Хироо…» были написаны в прежние годы (ещё при Наташе) здесь, в Порту. И многие местные жители в книжке действительно узнаваемы.
- Вера, подари мне батон колбасы и булку хлеба, - в тон весёлой продавшице, ответил я.
Она искренне удивилась такому моему наглому предложению, даже не поняв, по-моему, почему я его сделал. Перестав улыбаться, она растерянно ответила:
- Я не могу. Это не моя колбаса, а Жаннина.
Чтобы не обижать славную, наивную девушку, я примирительно сказал:
- Вот и я, Вера, тоже не могу подарить тебе книжку, хотя она и моя. Просто, во-первых, бесплатный труд безнравственен, а во-вторых, у меня её здесь, на даче просто нет. Если будешь в Иркутске, сможешь купить её в любом книжном магазине «Продалита». («Продалитъ» - сеть магазинов по всей области по продадаже литтературы). Они у меня несколько пачек брали. И, кажется, она вся ещё не разошлась. Тем более что стоит книга, которую я писал пять лет, не дороже килограмма колбасы.
- У! Так дорого! – искренне изумилась Вера.
Ну что я мог ей на это ответить?
Приблизительно такой же диалог, правда, с благоприятным для меня исходом состоялся у меня и с едва знакомым и уже (с утра!) «изрядно датым» местным рыбаком, когда я вышел из магазина и направился в фельдшерский пункт, вспомнив, что у меня на даче не обнаружилось лейкопластыря, который здесь всегда необходим.
- Ты слышь, Палыч, - тормознул меня рыбак недалеко от магазина. Сам он, по всей видимости, направлялся именно туда, - книжку-то мне свою чё не даришь? Про наших коренных жителей (да, быстро по деревне разносятся вести). Да и про нас, рыбаков, чё-нибудь напиши! У нас ведь доля, ой, какая опасная. Можно сказать, каждый день по краю жизни ходим.
- Может быть, по краю бездны? – уточнил я. Ибо Байкал – это, несомненно, бездна, почти такая же, как Космос.
- Ну, бездны, один хрен, - легко согласился рыбак Коля, бывший моторист судна «Комсомолец Бурятии», ржавеющего теперь уже несколько лет у одной из причальных стенок Порта. – Ты же писатель? – уточнил он на всякий случай.
- С ударением на каком слоге? На первом или на втором? – решил пошутить я.
- Да какая, хрен, разница! – запальчиво проговорил он. Но, о чём-то поразмыслив, добавил. – Не понял, ты это на чё намекаешь?
- Да ни на что, Коля, не обращай внимания. Хотя разница, между пИсателем и писАтелем всё-таки есть, согласись.
- Да какая хрен разница! (видно, любимый продукт это у Коли – хрен), - снова запальчиво проговорил он и уже более спокойно продолжил. - Я ведь книжку у тебя не просто так прошу. – Я ведь её про-чи-таю, - нараспев, по слогам проговорил он последнее слово. А тебе за это рыбки дам. Омулька там, хариуса…Бартер, так сказать, - без запинки произнеся иностранное слово, закончил рыбак очень заманчивым для меня предложением.
Кстати, одну свою книгу в этом году я здесь, в Порту уже сумел обменять на литр сухого красного, качественного краснодарского вина «Каберне». Обмен произошёл с хозяйкой магазина «Ручеёк», расположенного по пади Баранчик, чуть выше его впадения в Байкал. Я ей книгу – она мне литр вина в тетрапаке.
Вдохновлённый предложением Коли, даже двумя заманчивыми предложениями, во-первых, о прочтении книги, а во-вторых, о том, что я смогу её обменять на несколько «хвостов» свежей байкальской рыбы, и пообещав ему книгу выдать, я отправился в фельдшерский пункт.
Продав мне упаковку сантиметровой ширины лейкопластыря, фельдшерица, дама средних лет с усталым лицом, попросила, как и продавщица Вера, подарить ей книжку «Предчувствие чудес». Причём без какого-либо бартера и оговорок.
Может быть, вспомнив эти два халявных вчерашних предложения, я и ответил своей гостье не очень вежливо:
- Елена Ивановна, вот если бы вы пришли, скажем, в мастерскую к художнику и попросили подарить вам понравившуюся картину. Как вы думаете, что бы он вам ответил?
И тут же, спохватившись и вспомнив наш уговор с сыном именно об этой книге «Куда всё это исчезает?..», я примирительно добавил. – Впрочем, я вам её, конечно, подарю. Мы договорились с сыном о том, что кто не может эту книгу купить, но хочет её прочесть, в память о Наташе мы её дарим.
Кстати, Вере с фельдшерицей я, возвратившись на дачу, тоже решил в ближайшее время книги подарить. Просто их действительно в потребном количестве у меня сейчас не было.
- Я куплю, - поспешно отреагировала Елена Ивановна на мои слова о художнике и картине. – Сколько она стоит?
Мне почему-то всегда неловко называть цену книги, даже по её себестоимости. И чувствую я себя в этот момент каким-то крохобором. Но что же делать, если последние годы наш авторский гонорар издательства выдают писателям, как правило, их же произведениями.
- Двести рублей, - сказал я смущённо.
- Вот, - протянула она мне две тысячи двумя банкнотами…
3 августа 2012 года. Порт Байкал. Пятница.9.50.
Ура, завтра баня! Конец трудной недели.
Третий день с утра и посёлок, и Байкал внизу скрыты туманом. А с обеда обычно солнечно. Мне нравится такая погода. Может быть, оттого, что пишется…
Но вернёмся в день вчерашний, к нашим товарно-денежным отношениям с питерской гостьей.
- Елена Ивановна, - ответил я. – Вы меня не поняли. Я сказал двести рублей, а не две тысячи.
- Берите, берите. Поверьте мне, книга того стоит, - по-прежнему протягивая деньги, проговорила она.
Спустившийся несколько минут назад на кофейный запах со второго этажа мой шурин Саша, староста уже действующего, но всё ещё продолжающего строиться в Иркутске Петропавловского храма, гостивший в это время у нас с внуком Димой, с явным удовольствием попивая кофе, с весёлым любопытством наблюдал за нашим диалогом, превратившимся в затянувшуюся паузу.
- Но я не могу взять за книгу такие деньги. Это как-то неприлично, по-моему, - не очень, впрочем, решительно сказал я.
- Тогда сделаем так, - опустила Елена Ивановна протянутую через стол белую пухлую руку с деньгами. - Брат вашей усопшей жены, которой и посвящена эта книга, кажется, служит старостой в каком-то храме? Вот ему мы деньги и отдадим, если вы не возражаете. Как пожертвование от вас с сыном. И пусть он за упокой души вашей Натальи молится какое-то время. Сколько сам сочтёт нужным.
Она протянула деньги Саше. И он, чуть помедлив и взглянув на меня, взял их. И, отчего-то не то крякнув, не то покряхтев немного, положил деньги в карман тёплой байковой в клеточку рубашки, поблагодарив Елену Ивановну словами: «Спаси Бог».
В тот же день после обеда Елена Ивановна отбыла.
А я, встретив днём Машу Николаеву, которая разрабатывала дизайн обложки этой книги, рассказал ей о невиданном «гонораре», полученном за нее от заезжей гостьи из Питера.
- Но ни тебе, Маша, ни себе я не могу из этого «гонорара» взять и десятки. Ибо весь он пошёл на пожертвование для строящегося храма, - объяснил я ей суть дела.
- Ну, что ж, хорошо, что на храм. Значит, хотя бы по одной песчинке добрых дел нам с вами, Владимир Павлович, прибавится, - улыбнулась Маша своей доброй, слегка застенчивой улыбкой.
И мне от её улыбки стало как-то очень легко и хорошо!
Ну вот, пожалуй, уже все неясные, как нынешний туман, новеллы, разграничить которые чётко невозможно, поскольку они сквозные. И нередко часть одной можно встретить в другой. Это, как закрученная спираль ДНК, несущая всю информацию о человеке. Или, как крепкий канат, сотканный из отдельных нитей и жгутов.
Однако, на мой взгляд, в этом повествовании тем не менее ясно прослеживаются несколько новелл, вошедших в него. О котёнке, неизвестной даме, известной даме, о Беломорье, о рундуке и его обитателях, о моей жене Наташе, о местном «телевидении», о последнем дне лета... И все они, хотя события многих из них отстоят от нынешних на годы, а порою и десятки лет, вправлены в раму современности. С её ежеминутными, часто назавтра забываемыми событиями.
Не знаю, удалось ли мне сплести достаточно прочный канат, при помощи которого, как якорь из морских глубин, можно вытянуть утраченное время, судить уже не мне, а тебе, мой дорогой и пока ещё по-прежнему гипотетический, читатель.
И ещё одно несущественное, а так, к слову, добавление. Чтобы написать это повествование в новеллах, в 62 рукописных страницы, не считая черновых набросков и всевозможных вставок, порою составляющих по нескольку отдельных страниц, мне понадобилось три шариковых ручки и полмесяца работы. И даже с учётом ещё предстоящей и, конечно, не быстрой работы над этим текстом вроде бы не так уж много всего затрачено на эту вещь. Но к этому надо прибавить ещё и всю мою до сей минуты прожитую жизнь. Потому что без личного и подчас очень горького опыта и предельной искренности ни один хороший рассказ написан быть не может. А если и возможно это сделать (технически), то это будет рассказ человека в лучшем случае с душой, вычитанной из книг. А в худшем – с душой, высмотренной из телевизора или компьютера. То есть это будет холодный, мёртвый текст, не трогающий никого. Поскольку живую душу будет в нём не отыскать.
А именно о живой душе мне и хотелось вам поведать, неведомые мои будущие читатели.
16 июля – 8 августа 2012 года, Порт Байкал.
Март - апрель 2013 года, Иркутск.
Январь – 2016 года, Иркутск
Назад |