– Я думала, что приглашение только парням надо, ну, ввиду положения на Украине, а у меня недавно друзья ездили, ни словом не обмолвились о том, что надо что-то ещё, помимо заграна, хотя одна из них одесситка… Она, наверное, сама выступила как приглашение, да? А всё, меня совсем не пустят, да? Обидно, меня уже родственники ждут в Днепропетровске, я туда с детства езжу.
Днепропетровск полгода как потерял половину своего имени, но комендант походил на человека, которому безразличны политические игры, и потому Соня сказала: «Днепропетровск», а не «Днепр».
– А в Славянск зачем едете? – спросила блондинка.
Соня похлопала глазами, залилась краской и сообщила:
– У меня там знакомый живёт, хотели развиртуализироваться. А оттуда уже в Днепр.
Блондинка понимающе кивнула.
– Учитесь, работаете?
– Полгода как уволилась… С шефом не поладили, – осторожно сообщила Соня.
Блондинка вскинула на Соню глаза, в её лице вдруг заискрился интерес.
– А что ж так?
Соня замялась и выдавила:
– Ну… ухаживать пытался… а я его послала. Пришлось уволиться.
Блондинка глядела сочувственно, и Соня поняла, что попала в десяточку.
– Сейчас надо будет заполнить анкету, понадобятся имена и адреса принимающей стороны. Сможете назвать?
Имена Соня знала, а вот адрес никогда не могла запомнить. Обычно хватало номера маршрутки и названия остановки. И она продолжила врать с тем безмятежным видом деревенской дурочки, с которым можно счастливо прожить всю жизнь, так его и не осознав.
Выпустили её через час с квитком для таможенника.
– На его усмотрение. – И блондинка протянула Соне паспорт. – Счастливого пути.
Соня вышла, обливаясь потом. Возле двери ждал злой, опаздывающий водитель. Уехать без пассажира он не имел права, что происходит, не понимал и пытался ругать Соню, которая хотела только одного: в туалет.
– Нет времени! – возмущался водитель.
– Подождёте! – ответила Соня, закрывая за собой дверь.
Надо ли говорить о том, что таможенник, взглянув в заспанное, но обрадованное успехом Сонино лицо, махнул рукой и пропустил её по ту сторону границы.
– Я безобидная! – заверила она его на прощание.
В десять часов утра автобус въехал в Славянск.
Двадцать шестое января
1941 года
Она запомнила ощущение близкой смерти. Очень болела голова, но казалось, что всё пройдёт само, надо только отвлечься. Вернувшись из школы, Зоя принялась за уборку. Она принесла воды от колонки, с трудом затащила ведро на второй этаж. Вдруг мир закружился и стал двоиться, потом всё потемнело. Она успела услышать, как ударилось что-то тяжёлое о половицы, но не поняла, что этим тяжёлым было её тело.
Очнулась она в незнакомом месте. Матрас под нею был бугристым, не таким, как дома. И потолок – белёный, не деревянный с привычными пятнами сучков. Всё плыло, но она с усилием скосила глаза. Темнота заливала комнату, лишь снаружи в свете уличного фонаря носился белый снег. На столе рядом с кроватью поблескивал никелированный ящичек. Зоя закрыла глаза и снова провалилась в пустоту.
Это продолжалось долго: она то выныривала в реальность, то впадала в беспамятство. Словно видения, мелькали чужие незнакомые лица в белых шапочках и марлевых повязках. Зою выстукивали, выслушивали, вливали в рот какое-то горькое питьё. Перевозили в операционную, клали её непослушное тело набок, втыкали в спину иглу, и Зою охватывала невыносимая боль, и она кусала губы, чтобы не застонать. Перед глазами из густой темноты выплывали яркие звёзды, Зоя летела между ними, то набирая скорость, то замедляясь.
Но однажды она ощутила такой давно забытый прилив сил, что смогла не просто скосить глаза, а ещё и повернуть голову в сторону окна. Она заметила, что лежит уже в другой палате, не в боксе.
Пожилая женщина в тёплом халате сидела на соседней кровати, но, заметив Зоино движение, подошла и склонилась к её изголовью:
– Что, девочка? Водички?
Зоя вздохнула. Только сейчас она почувствовала, как пересохло в горле. Соседка принесла полный стакан и напоила девушку.
– Видишь, перевели тебя в общую палату. Значит, теперь поправишься. Если что-то нужно будет – шепни. Да тебе, поди, трудно… Ну, или знак подай.
Зоя слабо улыбнулась.
Через несколько дней к ней в палату впервые пустили мать. Любовь Тимофеевна села рядом с кроватью, взяла дочь за руку. По лицу матери текли слёзы. Зоя слабо сжала пальцы. Она всё ещё лежала пластом и не могла поднять голову от подушки, но, собрав силы, прошептала:
– Не надо плакать. Мне лучше.
Любовь Тимофеевна всхлипнула в последний раз и начала быстро рассказывать. Дома холодно, но удалось достать дрова, сосед опять ругается с женой, Шурик почти перестал вечерами играть в футбол с мальчишками и в хозяйстве полностью заменил Зою. Обед готовит, делает уборку. Мыть полы он, конечно, не умеет, но зато как старается! Набрал чертёжной работы, сидит с ней до поздней ночи, а иногда и по утрам чертит, до ухода в школу.
– А в школе у вас тоже всё хорошо, Шурик придёт, подробнее расскажет. – Любовь Тимофеевна погладила дочь по руке. – Ты сильно отстала, нелегко будет нагонять. Но об этом потом. Пока что твоё дело выздоравливать.
Зоя согласно моргнула и сказала с трудом:
– Принеси что-нибудь почитать.
И Любовь Тимофеевна снова заплакала.
Но через несколько дней, когда Зоя смогла сидеть и уже не так быстро уставала, врач разрешил ей читать книги. Мать принесла две повести Гайдара.
«А жизнь, товарищи… была совсем хорошая!» Зоя осторожно закрыла книгу и долго вглядывалась в рисунок на голубой обложке. По дороге вдоль невысоких деревьев шли к горизонту двое: отец и дочь. Там, за синими горами, за дремучими лесами, наливались соком яблоки, цвела гречиха и собирали с неё мёд звенящие пчёлы. Там, рядом с мельницей, на реке строилась гидроэлектростанция, а из чёрных глубоких ям тащили люди белый, как сахар, камень.
– Там, над озером, раскинулся большущий сосновый лес. Есть в нём и грибы, и цветы, и малина, – прошептала Зоя.
В груди разливалось что-то очень хорошее. Зоя закрыла глаза. То ли это тропа в лесу, то ли дорога в поле. Ей, маленькой, ничего не видно, трава качается над головой. Только рядом в дорожной пыли белеют босые ступни отца. Рядом с его следами на дороге остаётся цепочка маленьких детских ножек. А если задрать голову, то видно, какой отец высокий и красивый. Он ведёт дочку за руку, а та хмурится: ей страшно, она устала. Она вырывает руку и изо всех сил обнимает отцову ногу. И тогда отец подхватывает её на руки и сажает себе на плечи. И весь огромный мир встаёт перед ней: скачет по ветке серая птица, жёлтые хлеба волнуются под ветром и растекаются над горизонтом синие дымы завода. От счастья хочется кричать, но она молча колотит ногами по отцовской груди. Клубы пыли заслоняют солнце – это мчится навстречу всадник, и горит на его будёновке красная звезда. Нет, не было у него будёновки, да и не мчалась лошадёнка, а плелась себе вдоль дороги, и дремал на ней соседский мальчишка Колька, прикрученный верёвкой, чтобы не свалился без седла.
– Пап, а куда он едет?
– А мы сейчас спросим. Храбрый всадник Колька, куда путь держишь?
А держит Колька путь домой из Соловьянки, от деда Никифора, которому мать передала целый мешок яблок да велела узнать про сенокос. Только вот кобыла не взнуздана, а пяток слушаться не желает и останавливается пощипать каждую травинку.
– Пап, а далеко Соловьянка?
– А вот пройдём Спокойные хутора, там и Соловьянка.
– А за Соловьянкой что?
– Павловка, Александровка, Прудки.
– А дальше?
– Кирсанов, там наша мама училась. Вот ты подрастёшь и тоже учиться будешь.
– Буду. А за Кирсановом что?
– Тамбов.
– А за Тамбовом Москва? Мы туда идём, да?
Отец смеётся, и Колька смеётся, и даже худая кобыла ржёт, вздрагивая телом. Отец ломает упругую ветку, очищает от листьев и протягивает Кольке.
– Но-о, пошла! – кричит тот, стегая лошадёнку по крупу, и они исчезают в Зоиной памяти.
А отец и дочь идут мимо хуторов и сёл, через поля и леса, идут пешком в огромный город Москву, где сейчас на больничной койке в обнимку с книжкой спит семнадцатилетняя Зоя.
Отец умер в этой же больнице семь лет назад. То воскресенье запомнилось детской обидой на некстати захворавшего отца. Были куплены билеты в цирк, Зоя и Шура мечтали о том, как увидят дрессированную собачку, умеющую считать до десяти, как учёный тюлень станет перебираться с бочки на бочку и ловить носом мяч. Но пришлось бежать за доктором, и провожать родителей в больницу, и сидеть дома, с нетерпением ожидая маму, которая бы вернулась и сказала, что операция прошла успешно и скоро семья снова будет вместе. Пропали билеты, но в Москве и без цирка столько интересного, и никто не умеет рассказать как отец про Замоскворечье и бульвары, про «валы» и «ворота». Детская обида сменилась нетерпеливым ожиданием, а после – изумлением. Внезапно в жизнь вошло слово «умер», и понять это не было никакой возможности.
В непогожий мартовский день Космодемьянские хоронили отца. Мать с дядей Серёжей оставили детей возле входа в Боткинскую больницу, а сами отправились в морг за телом.
«За те-лом…» – повторяла Зоя про себя. Потом произнесла вслух. Слово было сухим и безжизненным, как осенний листок. Она переставила ударение и попыталась придумать рифму. Получилось: «слом» и «поделом». Порывами налетал ветер, колючий воздух обжигал лицо, и Зое казалось, что темнота, сгустившаяся в небе, никогда не рассеется.
– Шура, прекрати! – закричала она брату.
Найденной где-то палкой тот бил по лужам, проламывая хрупкий весенний лёд, поднимая высокие брызги, хохоча и всё громче распевая песню собственного сочинения, в которой нельзя было разобрать слов. И такой восторг перед жизнью гремел в его голосе, что Зое захотелось разрыдаться и дать брату оплеуху.
Потом на грузовике они ехали на восток города к далёкому кладбищу, где дяде Серёже удалось получить место под могилу зятя.
Шура не отлипал от окна и чуть что толкал Зою локтем и шептал:
– Смотри, какой дом с загогулинами! А вон старуха с собакой, собака как прыгнет! А там дым из трубы, это идёт паровоз!
Зоя лишь глубоко вздыхала.
– Кого везёте? – спросил молодой водитель в замасленной кожанке.
Зоя повернулась к нему и строго ответила:
– Отца.
– Да… – протянул водитель. – Невесёлый у меня нынче груз.
«Груз, – подумала Зоя. – Был папа, а стал – груз. И ещё – покойник… Труп… Мертвец… Умерший…»
Она посмотрела туда, куда показывал Шура, и продолжила: «Скончавшийся…» – но больше слов не придумывалось, и Зоя рассердилась на себя за привычную и любимую игру, потому что сейчас полагалось горевать.
Тимирязевская академия, где отец работал бухгалтером, выделила для похорон сотрудника крытый грузовик. Детей посадили рядом с шофёром в кабину, а мама с дядей Серёжей полезли в кузов. «Караулить гроб», как сказал дядя Серёжа. Его пугало молчание сестры, но утешать её он не решался и потому в меру дозволенного шутил с детьми. Ему самому довелось побыть вдовцом, когда более десяти лет назад умерла первая жена Ольга, оставив мужа с трёхлетним сыном на руках. И ничего, помогла родня. Правда, было это в Осино-Гаях, при матери с отцом. Ну а в Москве он Любаше взамен отца. Грузовик подскочил на ухабе, и Сергей с силой навалился на гроб, чтобы тот не раскрылся. Крышка была не сильно прихвачена гвоздями: в больнице понимающе отнеслись к тому, что большинство родственников придёт проститься на кладбище, и не стали забивать намертво.
Гроб внесли в церковь, раскрыли, и высокий старик в серебристом одеянии поверх чёрной рясы стал распевать малопонятные молитвы. В пустом здании тягучие слова отлетали от круглых сводов потолка, метались по церкви и падали под ноги, к промокшим башмакам. Зое было неуютно и странно.
Бабушка Марфа когда-то давно рассказывала ей о том, что в её роду по отцу было много священников, а дед почитается за святого, и что отец должен был стать священником, но грянула революция, и людям теперь не нужен Бог, а нужен красный уголок и потому церкви закрыты. Набожной и покорной Марфе прежде некому было жаловаться, кроме Бога, и потому она рассказывала маленькой внучке свою жизнь вместо сказок.
– А почитается – это как? – спрашивала Зоя.
– Это значит, – уважение ему большое от народа, слава добрая.
– Как Ленину?
– Как Ленину, – вздыхала бабушка. – Только здесь близкий заступник: попросишь его о чуде, а он Бога попросит. Вот и будет тебе чудо на земле.
– А если я у него попрошу, чтобы мама скорее приехала?
– Может, услышит. Твой дед добрый был.
– Он и сейчас добрый!
– Другой дед. Я про другого говорю.
– Разве мой дед не Тимофей?
– И Тимофей, – соглашалась бабушка. – И Пётр.
– А где этот Пётр?
– Умер. Возле церкви лежит, помнишь, мы проходили?
– Почему умер?
– Враги утопили, а по весне нашли тело целёхоньким и будто живым. Разве что не дышал.
– А враги – это кто?
– А никто, внучка…
– Как это – никто?
Бабушка опускала на колени штопку, которую из-за близорукости держала возле глаз, и говорила:
– Подрастёшь – узнаешь.
Зоя так и не поняла, кто были враги, утопившие деда, но запомнила, что дед у неё – как Ленин, и через несколько дней высказала это другому дедушке – Тимофею. За что отхватила ремнём по мягкому месту, вечер проревела белугой, но навсегда запомнила, что есть на свете истины, в которые необязательно посвящать посторонних.
– Ты что ж, глупая, – утешала бабушка, – про себя думай, а другим-то зачем говорить? Позавидуют да побьют. Вон как Тимоха позавидовал! А я тебя научу, как тихонько молиться…
И Зоя никому не говорила про «дедушку как Ленина», но знала, что он может сделать чудо.
И во время болезни отца девочка молилась своему святому деду, и сейчас в церкви она просила о чуде. Но чуда не происходило.
– Делайте как я, – велел дядя Серёжа, вручая каждому зажжённую свечку, и дети повторяли: крестились и опускали головы, когда крестился и опускал голову дядя Серёжа.
Неожиданно присмирел Шура. Поначалу он оглядывался на гроб, но из-за роста не видел утонувшего в нём отца. Сладкий запах и звук от качающейся плошки в руках священника заворожили мальчика, и теперь он не сводил глаз со старика, врождённым чутьём угадывая правильность происходящего. А Зоя не отводила взгляда от мамы. Как взрослая, десятилетняя, она понимала, что в их семье всё внезапно и бесповоротно изменилось, что придётся перестроить быт и вообще всю жизнь, что не будет больше того незамутнённого счастья, царившего в небогатой семье. Зоя пыталась поймать мамин взгляд, чтобы молча сказать, что всё будет хорошо, что дети повзрослели и теперь от них будет куда больше помощи, но мама в чёрном платке всё смотрела куда-то вперёд, сквозь открытые золочёные воротца на то место, где, по рассказам бабушки, живёт бог. Зоя пригляделась, но не увидела там ничего, кроме колеблющегося света свечи.
Когда священник разрешил проститься с покойным, дядя Серёжа по очереди приподнял детей над гробом. Зоя очень близко увидела бледное лицо с белой бумажкой на лбу. Было невозможно понять, что вот этот осунувшийся человек в гробу – отец. Жизнерадостный и красивый отец. Что не помог ни дед, ни бог, и навсегда исчезли голос, и движение, и улыбка. И хотелось смотреть на него, смотреть на него, смотреть… Священник приподнял с груди покойного простыню и накрыл его с головой. И внезапно что-то оборвалось, как будто лишь сейчас закончилась земная жизнь близкого человека. Пронзительно вскрикнула мама, шумно задышал дядя Серёжа, и громко, навзрыд заплакала Зоя. А восьмилетний Шура смотрел, как намертво заколачивают гроб, и откуда-то знал, что смерти нет. Он понимал, что будет трудно жить на белом свете, особенно сейчас, когда горе стоит вплотную к семье, но за колеблющимся светом свечи в алтаре он разглядел большее, чем жизнь.
Потом они снова мокли под дождём, а земля стучала о гроб, и невозможно было унять слёзы, и нельзя было никому рассказать про священника и его звенящую плошку со сладким дымом, и не осталось никакой надежды на сильное мужское плечо.
* * *
Зоя шла на поправку медленно, и профессор Маргулис посоветовал Любови Тимофеевне похлопотать о путёвке в санаторий.
– Пусть побудет там хоть месяц, окрепнет, наберётся витаминов. – Профессор пригладил щёткой пышные седые волосы. – Ведь, знаете, иммунитет у неё плоховат. Да, плоховат. Отсюда и менингит, а потом и хуже может быть. Пока что вам повезло. Попала бы к другому врачу... – Он с сомнением покачал головой, но тут же поправился: – Я вас не пугаю, не пугаю. А вообще, хорошая у вас Зоя, отдали бы её мне в дочки!
Любовь Тимофеевна машинально кивнула, затем подняла глаза и увидела улыбку профессора.
– Я постараюсь, – ответила она про путёвку, проигнорировав шутку.
Путёвку достали через школу. Нервно-психиатрический санаторий-лечебница находился в Сокольниках, и, выписавшись в понедельник из Боткинской, в пятницу 24 января в сопровождении Саши Зоя отправилась за город – сначала трамваем, потом долго шли пешком.
– Какое всё белое! – смеялась она. – И воздух какой, Шурка!
Саша нёс чемоданчик сестры и делился познаниями:
– А ты знаешь? В этой роще во время Отечественной войны жители Москвы прятались от Наполеона. А как французов погнали, то люди стали восстанавливать сожжённые дома, и опять роща пригодилась – на брёвна пошла.
– Сама пошла? Пешком? – дурачилась Зоя.
– Нет, разумеется. Вырубили.
– Шурка, ну какой ты скучный! Вырубили! – передразнила она брата. – Нет, это деревья встали, обнялись на прощание, как верные братья, и зашагали в город. На подмогу обездоленным. Не щадя себя. Ради жизни на земле!
Зоя произнесла это так пафосно и серьёзно, что первая же и захохотала, и затормошила брата за плечи.
– Но как же хорошо! Как же здесь невероятно хорошо! А улица нам нужна Большая Оленья. Представляешь, если там ходят олени? Я с ума сойду от радости.
– Лыжники там ходят, а с ума я с тобой сойду: то деревья у тебя ходят, то олени…
Саша донёс чемоданчик до нужного крыльца и остался ждать на улице. Он ворчал не по злобе, а для порядка, слишком страшно ему было готовиться к смерти сестры, и нынешнее осознание того, что она совсем, полностью здорова, не умещалось ни в его голове, ни в его широкой груди.
А в Сокольниках, действительно, было хорошо: вязы и дубы утопали в залежалом снегу, в котором запутались и застыли цепочки беличьих и заячьих следов. Издалека доносились чьи-то голоса, дворник шаркал метлой, и скакали по веткам две синицы. Солнце выглядывало сквозь рваные тучи. И всё пережитое за эту страшную зиму исчезало, растворялось в окружающей красоте.
Зоя выскочила из дверей и бросилась к брату:
– Шурка, ты знаешь, кто здесь отдыхает?
Саша покачал головой.
– Ну, подумай! Мы любим его книги!
Глаза Зои сияли от восторга.
Саша подумал и ответил:
– Неужто Маркс?
Зоя быстро огляделась, а потом сказала сердито:
– Глупая и неуместная шутка!
Она подняла чемодан и собиралась уйти.
– Ладно, не обижайся. – Саша вырвал чемодан из рук сестры. – Пойдём, помогу донести.
Зоя молчала и всем видом давала брату понять, что она сердита.
Саша заговорил, когда они поднимались по лестнице на второй этаж, где находились палаты отдыхающих.
– Ну и что же за писатель тут отдыхает? Мэа Шолохов? Аэн Толстой? Ну чего ты пыхтишь, как дедушкин самовар?
Зоя заговорила только войдя в комнату и закрыв за собой дверь. На второй тумбочке лежали чьи-то вещи, но соседка, вероятно, ещё не вернулась с завтрака.
– Знаешь, Александр, – Зоя прокашлялась, как перед докладом, – это ведь не просто дурацкая шутка, невинная шутка. Это пренебрежение теми людьми, которые ведут нашу страну по пути марксизма-ленинизма. Как будто не понимаешь, сколько врагов вокруг нас и среди нас и как они пытаются нас растлить, подорвать авторитеты. Ты взрослый человек, Александр, ты комсомолец! А комсомольцы отвечают уже не только за себя, но и за страну. А наша страна, между прочим, стоит на пороге войны! Как же ты смеешь так шутить? Зачем ты даёшь врагам повод втянуть тебя в нехорошую историю?
Зоя говорила горячо и убедительно. Саша покраснел. Он не любил проработок и терпеть не мог, когда сестра называла его Александром. Но, привыкнув с детства подчиняться ей, огромный парень не находил слов в своё оправдание и лишь жалобно спросил:
– Зой, ну какие враги? Кто?
Зоя тяжело вздохнула и покачала головой:
– Да никто. Подрастёшь – узнаешь!
Саша поморгал, тяжело вздохнул, потом спросил:
– Ну… я пойду?
Зоя кивнула и пожала ему на прощание руку.
Несколько дней спустя она гуляла по лесу и вышла к большой поляне.
На поляне стоял гарнизон снежной крепости. Это только невнимательный и нечуткий человек принял бы их за снеговиков, а Зоя сразу поняла, что снежные войска вооружены и опасны. Два снеговика держали ружья «на плечо», два – «на караул», два стояли навытяжку – «руки по швам» – без оружия. А самая маленькая, седьмая баба сидела в просторной, слепленной из снега палатке за прилавком и торговала всякой мелочью: сосновыми шишками и вороньими перьями.
Большой человек в шинели и кубанке занимался ремонтом: он приглаживал снег на палатке, выравнивал оружие, прилеплял снеговикам отбитые руки. Отходил, чтобы полюбоваться, а потом снова брался за дело. Светило солнце. Неслышно падали хлопья снега с деревьев. Человек был похож на свои фотоснимки, и Зоя заулыбалась от восторга.
Гайдар обернулся:
– Вы ко мне?
– Нет, – сказала Зоя. – Я не к вам, я сама по себе.
– Так не бывает, – ответил Гайдар. – Это только старый кот ходил сам по себе в джунглях, и ничего из этого хорошего не вышло. Хотите мороженого?
Зоя окинула взглядом пустой парк и недоверчиво спросила:
– Откуда у вас мороженое?
– Мы вчера заняли эту белую крепость, – серьёзно ответил Гайдар. – Пушки и ружья больше не стреляют. Старая маркитантка по-прежнему торгует своими запасами. Мы не обижаем мирных жителей.
Он снял рукавицу, залез рукой в снежную палатку и, пошарив там немного, вытащил из потайного уголка два фунтика мороженого эскимо.
– Вам сливочного или шоколадного? – спросил Гайдар.
Девушка удивилась:
– Это что, эс-ки-мо?
– Вы никогда не ели эскимо?
– Конечно нет. Мы с братом только мороженое в вафлях покупали трижды. Шуре один раз попалась вафля с его именем, а мне ни разу! Мне всё Тани попадались. А про эскимо я в «Пионерке» читала. Писали, что скоро начнётся массовое производство и тогда по всему Союзу будут распространять эскимо.
Гайдар смотрел в сияющее Зоино лицо и всё больше хмурился.
– Стыдно признаваться, но я вас обманул. Виноват. Сильно вы рассердитесь, если я скажу, что никакое это не эскимо, а просто снег на веточке в весёлом фантике?
Зоя отвела взгляд, но потом взглянула на Гайдара с прежней улыбкой.
– Я вас знаю, – сказала она. – Вы писатель Аркадий Гайдар. Я знаю все ваши книги.
– Я тоже вас знаю, – сказал Гайдар. – Вы учитесь в девятом, нет, в десятом классе. И я тоже знаю все ваши книги: алгебру Киселева, физику Соколова и тригонометрию Рыбкина. Вы мечтаете о подвиге. Гром далёких сражений не даёт вам спать по ночам, и это понятно, потому что сражения эти не далёкие, а совсем близкие. Слышите? – Он поднял руку и замер, к чему-то прислушиваясь.
– Слышу. Колокол к обеду звонит. Надо идти.
Гайдар рассмеялся, подтолкнул Зою, и они пошли к корпусу.
– А зовут вас, наверное, Марусей? Или Нат-кой?
– Зовут меня Зоей, я учусь в девятом классе, а в санатории отдыхаю после болезни. И может быть, мне даже нельзя мороженого, – с облегчением вспомнила Зоя.
Гайдар удивился:
– Что же это за несправедливая болезнь, после которой человеку нельзя мороженого?
– Менингит. Я пролежала несколько месяцев в Боткинской. В этой больнице умер отец, и мама боялась, что я тоже умру. А я выжила. Мне почти всё уже разрешили: и спортом заниматься, и учиться. Только про мороженое я не знаю.
Гайдар кивнул:
– Разберёмся. А, вот опять! Ну, теперь-то вам ясно, что это пушки?
Снова забил колокол, звук его раздавался ближе, Зоя и Гайдар подходили к корпусу.
– Это пулемёты работают далеко-далеко, в Греции. А это, кажется, бьют марш-поход наши барабаны: каждому отряду своя дорога, свой позор и своя слава.
– Это вы очень хорошо написали, – кивнула Зоя.
– Правильно, дорогой товарищ, – ответил Гайдар. – Это я очень хорошо написал. А вы абсолютно точно сочиняете стихи. Наверное, подруги хвалят?
Зоя вздрогнула и с испугом посмотрела на Гайдара.
– Ну-у? – воскликнул он. – Признавайтесь!
И улыбнулся так по-детски, что Зоя не выдержала и засмеялась.
– Я их никому не показываю.
– И даже маме?
– И даже маме.
– И даже брату?
– И даже брату.
Гайдар задумался.
– Плохо дело. Вы совершенно лишены честолюбия.
Он скатал снежок, швырнул его в дерево, но промахнулся.
– Почему плохо? – удивилась Зоя. – Честолюбие – это изъян сильного характера. Зачем комсомольцу быть честолюбивым?
– А вы вслушайтесь в слово. Често-любие! Это не только любовь к почестям, но ещё и любовь к собственной чести. Желание добиться большего.
– Большего для себя, – возразила Зоя.
– Но ведь жизнь настоящего патриота неотделима от жизни его страны.
– А если я ненастоящий?
Гайдар взглянул на девушку с изумлением:
– А вы ненастоящий?!
Зоя смутилась:
– Нет, я не то сказала. Но ведь должно оставаться здоровое сомнение в своих силах?
– А представьте: война! И надо защищать родину. Неужели вы будете сидеть и сомневаться в своих силах? Сложите ручки и подождёте, пока кто-то другой вас защитит?
– Да ведь стихи не война!
– Ещё какая война! Каждое стихотворение, каждый рассказ – это бой местного значения. И если не включиться в борьбу, не встать в полный рост под шквальным огнём, не забросать врага гранатами, не заставить его отступить… – Гайдар говорил медленно, обдумывая слова, как новый рассказ. – Тогда отступать придётся нам. А нам отступать никак нельзя.
И он снова швырнул снежок в дерево. Послышался шлепок, берёза дрогнула веткой. На землю посыпалась снежная пыль, и взлетела, крича от удивления, серая дура-ворона.
Гайдар отряхнул руки и хвастливо сообщил:
– Вот так!
Зоя улыбнулась. Они молча подходили к санаторному корпусу. Сбоку от входа висело объявление: «Прокат коньков и лыж».
– А на коньках вы катаетесь? – спросил Гайдар.
– Катаюсь. У нас рядом с домом пруд, он зимой замерзает, и мы с братом расчищаем каток.
– А на лыжах?
– На лыжах умею, но своих нет, – вздохнула Зоя.
– Решено! Завтра после обеда идём на лыжах за белые поля, за синие леса. В дальние страны. Приглашаю!
Зоя онемела от восторга.
– Ну, согласны? – Гайдар снял перчатку и протянул девушке руку.
Она тоже сняла варежку, пожала большую тёплую руку и робко спросила:
– Правда?
Гайдар засмеялся:
– Идёмте. На обед опоздаем.
2016 год. Славянск. Первый день.
Тем временем сетевая ситуация накалялась. Бесноватые стали искать сторонников непосредственно в Славянске. Бездействие СБУ и Сонина наглость в прохождении таможни заставляли диванных вояк клацать зубами и давать путешественнице самые обидные характеристики. Правда, находились и те, кто понимал, и что никакого закона Соня не нарушала, и даже пытались донести это до воющей толпы линчевателей, но в итоге сами получали по зубам.
Эпитеты не радовали разнообразием: «тварь», «мразь», «падаль», «быдло-баба». Последнему комментатору горячо возражал автор поста:
«Это не просто баба.
Это крытая жабой гадюка. Ты блог ее почитай.
Если я вздумаю поехать в Россию, например, меня самое дальнее в Белгороде закрутят. А тут всем чихать.
То есть они с нами воюют, хотя у них войны с нами нет. А мы с ними не воюем, хотя война у нас с ними есть.
Ты просто осознай!»
Соня честно пыталась осознать, как эти люди с ней не воюют, но удавалось плохо. Ссылки на «миролюбивые» посты она исправно публиковала в своём блоге, получая такую же тонну недоумения и негодования от читателей.
Утром она приехала на адрес вписки, познакомилась с проукраинской хозяйкой Машей и её соседями-сепаратистами, подивилась их гармоничным отношениям.
– Так а шо ссориться, это вон политики могут ссориться, а нам ещё под одной крышей жить. А у Марьи эта дурь рано или поздно пройдёт, – пояснили соседи. – Ну, как там в Донецке?
– Стреляют, – развела руками Соня.
Школьная учительница Маша, больше похожая на старшеклассницу в очках, тоже неплохо относилась к соседям.
– Та всё же хорошо! – сообщила она. – Они только притворяются сепарами, а на самом-то деле тоже за Украину.
Соня морщила лоб и кивала, как будто это было очевидно.
Ближе к вечеру они с Машей отправились в «Теплицу» – заведение для молодёжи, напоминавшее бесплатное антикафе.
– Я плохо в политике разбираюсь, а там придёт парень, он у нас рулит среди молодёжи. Попросим его тебе всё показать, ну, типа экскурсию сделать.
Они ехали петляющей маршруткой из Машиного микрорайона в центр, потом шли дворами, пока наконец не добрались до пункта назначения.
Соня моментально оценила расположение помещения, хороший ремонт, перспективную площадь, на которой мог бы разместиться симпатичный ресторан.
– Нам американцы помогают, поэтому здесь всё круто. Играем в настольные игры, концерты даём…
– В помощь фронту?
– Нет, для себя.
– А если посещение бесплатное, то кто выделяет деньги на чай и кофе?
Маша задумалась, а потом пожала плечами:
– Администрация города вроде помогает.
Обещанный молодой человек действительно оказался знатоком политической ситуации. Поправляя очки, он долго втолковывал Соне, почему россиянам должно быть стыдно.
– Сейчас линия АТО отодвинулась от нас, но пока тут были российские войска, нам, мужчинам, приходилось прятаться, чтобы не забрали. Говорят, милиционеров, которые не перешли на сторону Стрелкова, постреляли.
– Кто пострелял? – уточнила Соня.
Вторые бессонные сутки давали себя знать, и девушке было безразлично, что ей говорят, и куда ведут, лишь бы скорее закончилась эта мучительная экскурсия с привкусом покаяния.
– Россия, кто же ещё! – он выплюнул ненавистное слово изо рта и с пристрастием посмотрел на Соню. – А нам приходилось прятаться! Кто, по-вашему, виноват?
Соня огляделась и вдруг поняла, что чужой неуютный город покрылся темнотой. Жёлтым маслом растекался свет от фонарей. Глаза резало, как от песка.
– Путин виноват. Пойдёмте, я покажу это отделение, которое Стрелков штурмовал.
– Может, не надо? – взмолилась девушка.
– Тут недалеко!
И парень решительно направился к другому концу площади. Соня поплелась за ним. На площади кто-то играл на баяне.
– Всегда тут играет, круглый год, – сообщил парень. – А вот там Ленин стоял, теперь только постамент остался.
Соня разглядела в темноте нечто кубообразное, непонятно зачем оставленное без хозяина. Они прошли мимо пиццерии «Челентано», и Соня удивилась: точно в такой же она обедала в Донецке.
– Это сеть, они по обе стороны АТО работают.
– Врагов кормят?
Парень промолчал.
«Война войной, а обед по расписанию!» – подумала Соня.
– Вон то окно! Броник подогнали, решётку сдёрнули – вот и весь штурм. А вон там детская библиотека, если будет время, сходи. Американцы помогали восстанавливать, там сейчас очень круто.
– Так же круто, как в «Теплице»? – уточнила Соня.
Парень посмотрел на неё прокурорским взором.
– Там американцы помогали, тут американцы помогали… – осторожно пояснила Соня.
– Вам Маша так сказала?
Тон его не предвещал ничего хорошего.
– А что, это не так?
– В «Теплице» они помогали инициативно, чтобы молодёжь города объединилась в реальную силу, а не отсиживалась по домам. А в библиотеке помогали делать ремонт. Понятно?
Соня уже не могла выносить агрессию. Её переизбыток давил грудь, и тяжело было дышать.
– Понятно.
Когда они вернулись, в «Теплице» вовсю шла какая-то непонятная игра. Парни и девушки сидели кружком и разговаривали, периодически выкрикивая: «Ола!» Соня забилась в уголок и старалась слиться со стеной.
Её проводник подошёл к Маше и увёл в сторонку.
«Наверное, втык даёт…» – печально подумала Соня.
Ей до дрожи и тошноты хотелось спать, ещё хотелось помыться и сбежать с этой территории ненависти. В интернете продолжали бесноваться диванные вояки. Они успели дозвониться до СБУ, и теперь негодовали по поводу того, что официальные органы «не знают, что им делать с этой информацией». И от сознания собственного бессилия перед миром Соня тихонько плакала.
Подошла Маша.
– Ты чего-о-о? – умилилась она и обняла Сонину голову. – Не переживай! Сейчас поедем: выпьем, расслабимся. Нас в гости позвали.