Заклей на зиму окна, занавесь и вспомни, то ли вправду, то ли в шутку, как приходила мама, точно весть, отряхивая небо с полушубка,
как небо тихо падало с гардин в ладони мне, струилось и дышало, как папа, точно солнце приходил, и небо на усах его лежало,
а руки пахли морем и сосной, как день был недослушан, но не прожит, как бабушка сбивала небо с ног о старенький истоптанный порожек,
как было много времени и сил, и было слово каждое распето, как дед ковры с мороза приносил, и в доме пахло небом до рассвета,
мы пахли небом, души и тела, неспящие, уснувшие под паром, и небо сквозь бумагу проступало у мёрзлого оконного угла.
***
Перелей из пустого в порожнее, и с порога пылинку смахни, и раскроется лист подорожника, заслоняя земные огни,
и в груди запульсирует зарево, и затихнет синица в руках, и начнётся как будто бы заново эта осень и эта строка.
Вспыхнет небо ольхой и каштанами и утопнет в закатной крови, не молчи, в тишине мандельштамовой есть сокрытая нота любви,
есть открытая нота, остатняя, осторожно ступающий звук, пробивается свет между ставнями плотно сомкнутых строчек и рук,
и листва облетает аккордами и ложится единым мазком, мы плывём, мы клубимся над городом афродитовой пеной морской.
***
Пыли дорожной пугливая стая, туч золочёных дымы, плачет малыш, над собой вырастая, требует счастья взаймы.
первая горечь рябиновых ягод, тленом нетронутый лист, чёрную пасть разевает дворняга дальней погостной земли.
Небо закатное ходит по водам окон и посуху дней, время – стакан с тамарисковым звоном, бабочкой солнца на дне.
ласточка звука трепещет под нёбом, небо идёт на покой, плачет малыш, и стакан обронённый ловит окрепшей рукой.
***
В тёплой корзинке снедь, на голове косынка, знай, как приходит смерть, как провожает сытно.
всё твоё существо, празднует пораженье, чувствуешь торжество в каждом её движенье?
Лёгком, как эта плоть и огневым, как кремень, словно грядёт Господь и застывает время,
вслед за живой листвой смертный впуская холод. Или же Рождество, ночь, и звезда восходит.
***
Век мой, родная кровинка, вот обнялись и лежим, спичкой, камешком, травинкой – всем, чем в детстве дорожим,
век мой, горестный и манкий, замани меня к себе, внутрь детского кармашка под подкладку-колыбель, укачай меня бесчестно, убаюкай, унеси, в глубь небесного свеченья, в снег, вернувшийся без сил,
в лес у неба в изголовье, спящий в утреннюю тишь, оборви на полуслове, оброни на полпути,
а потом найди, попробуй в полутьме своей души, век мой страшный, век мой родный, сколько здесь нас всех лежит?
***
Меня ты будишь, Господи, зачем? То плачем детским, то случайным словом, я спать хочу, незрим и нецелован тобою, под крылом твоих ночей.
Меня ты будишь, Господи, когда я мёртво сплю, я сплю без сновидений, так спят не люди, а людские тени, насквозь, до дна промёрзшая вода.
Я застываю, как живу с листа, я пью с листа, как буква прописная, меня ты будишь, Господи, я знаю, а я уже давно не в силах встать,
я снег лежалый, долгий сон лесов, ослепшее гнездо под мёрзлой крышей, меня ты будишь, Господи, я слышу, и я встаю, и я иду на зов.
***
Выходи, если снег застилает глаза, и шиповник обуглен и дик, выходи, если ветер, и вечер, и сад, и бескровная птица в груди,
выходи, если речи разломленный клюв наполняется талой водой, выходи, если небо закрыто на ключ на один оборот холодов,
выходи, если время крадётся, как вор, выползает из тёмных углов, выходи, если выход походит на звон золочёных сосновых стволов, если выхода нет, только пляска теней, только рокот воздушных кровей, выходи, если тень на кирпичной стене, сохранившись, не стала твоей.
***
Хочется быть ближе и родней белого дыханья зимних дней, красного дыхания заката, влажного дыханья теплотрасс, хочется быть ближе в первый раз, прямо здесь, не выходя из кадра,
не входя, но ближе быть ещё, там, где фокус чуточку смещён, смешаны дыхания и краски, топок сон и тонок лёд витрин, там, где снег снаружи и внутри, первый снег, стремительный и краткий.
***
Ты знаешь, какая-то мука терзает меня изнутри, но я весела почему-то, как воздух под сердцем ветрил,
но я холодна отчего-то, идя от строки до строки, жива, как балтийские воды, песчаники и маяки,
и стих мой волною намолен, и путь мой изъеден волной, любовь моя – чайка над морем с простреленной грудью стальной, чем ближе закат, тем багровей её поднебесные сны, любовь моя дремлет во гробе, на ветках янтарной сосны,
где ветер неиствует ночью, и звёзды оходит бичом, где сломан сосны позвоночник, и небо вдоль слома течёт.
***
Море, отпусти мне все стихи, слёзы мне подаждь и память смертну, если я однажды не померкну, гул мне свой под ноги постели,
и мою склонённую главу ты покрой волны епитрахилью, чтобы не упомнить ни строки мне в час, когда к душе моей взовут.
Слышишь, как слова во мне тихи, сны легки, как ласточки над молом, просто отпусти стихи мне, море, тяжкие и страшные стихи,
солью умасти моё чело, сердца разруши глухие стены, в руцех у тебя мой дух и тело, что не весит больше ничего,
не даруй мне вечного тепла, если я теперь твоя частица, только дай мне небом причаститься с чаячьего белого крыла.