Аня хотела протянуть руку к его лицу, но рука была непомерно тяжела…
– Мне не холодно, мне хорошо с тобой, доченька. Я попрошу, чтобы ты не умерла сейчас. Ты должна жить, чтобы выжили мои сыночки, твои братики, чтобы мама наша поправилась. Ты за меня в семье осталась, все на тебе… Думаю, меня послушают, я ведь погиб за матушку нашу, за Россию…
Он поклонился дочери низко-низко, коснулся лбом льда и словно растворился в воздухе.
Сквозь мрак ледяного сна услышала Аня, как ее зовет к себе родная деревня. Послышался ей перезвон весенних сосулек, свесившихся со ската крыши, теньканье прозрачных капелек, падающих с них.
Ей промычала Зорька, любимая семейная корова, которая стоит в хлеву и ждет не дождется прихода настоящего тепла.
Горланисто и отчетливо звонко пропели для Ани свои крикливые песни деревенские петухи. Разбудили, наверно, всю деревню. Их голоса тоже давно знакомы Ане.
Она услышала лай соседского пса Буянка, своего любимца. Буянко, когда видит Аню, открыто ей радуется, весело взлаивает, несет ей изгрызенную палку и требует, чтобы Аня с ним поиграла. Та игру поддерживает и старается вырвать палку из Буянковой пасти. Пес страшно рычит, будто злится на Аню, вертит рыжей своей башкой. Так они играют. Сейчас Буянко очень ждет Аню. Ждет и зовет.
Ждет ее и скворец, который каждый год селится в скворечнике, выструганном отцом и установленном на верхушке телеграфного столба прямо напротив их крыльца. Было это в конце зимы, и потом отец долго не мог дождаться, когда же прилетит скворец. Нервничал: к тому прилетели, к этому тоже, а у нас никто не селится.
Однажды утром отец разбудил Аню, подвел ее к окошку и завороженно громко прошептал:
– Гляди-ко, Анютка, гляди!
Прямо на крыше скворечника, выгнув в сказочной позе кверху голову, широко раскрыв клюв и растопырив крылья, щебетал дивные песни наконец-то прилетевший скворец. Аня помнит, как они с отцом сидели тогда у окошка – ошеломленные, восторженные, радостные. И сейчас до Ани вновь донеслась весенняя, зовущая ее домой песня того самого скворца.
Где-то на краю деревни стучит и стучит топор. Это рубит баню вернувшийся домой без ноги Ефим Федотов, сорокалетний деревенский конюх. И стукоток этот доносится до Ани, лежащей на холодной льдине.
А на самом морском берегу, на ледяной корке у воды, стоят трое: ее мама Наталья Александровна и братишки Сашка с Сережкой. Они пристально всматриваются в морскую даль и кричат в сумрачный далекий простор, в голомень что-то родное и нежное. Аня не может разобрать их слов, но она понимает: они зовут ее домой.
23
Капитан «Лены» был опытным моряком. Когда судно было на переходе, он никогда не уходил в свою каюту, а спал прямо в капитанской рубке. Вот и сейчас второй его помощник был у штурвала и вел корабль по Белому морю. Курс – Архангельск. А капитан отдыхал на топчане (именно на нем недавно ночевала Анна Матвеева).
И тут в капитанскую рубку ворвались двое шумных людей. А конкретно: четвертый помощник Михаил Плотников и какой-то взвинченный, косноязыкий мужик, как потом оказалось – колхозный бригадир Петр Зосимов.
– Человека бросили! – заорали они благим матом. – Человек на льду остался!
Капитан давно не просыпался в таком кошмаре.
– Мы человека бросили! – кричали два этих субъекта. – Скорее всего, она уже погибла!
Капитан сидел на топчане в кальсонах и в белой рубахе и совершенно ничего не мог понять.
Наконец он проснулся и сказал Плотникову насколько мог спокойно:
– Миша, ты помолчи, прошу тебя. – И приказал Зосимову: – А ты говори.
Взволнованный Зосимов с трудом, но смог объяснить, что на месте промысла случайно остался член его бригады Анна Матвеева.
Капитан усомнился:
– Как это – случайно? Это можно молоток случайно забыть или там плоскогубцы, а тут человек.
– Бросили мы ее, бросили, вот и все! – не выдержал Плотников. – Погибает она там одна, мороз там! Девчонка же!
И капитан вспомнил эту девчонку:
– Это та Матвеева, которая чай у нас пила?
– Та самая, та самая! – орал помощник. – Спасать ее надо, срочно спасать! Возвращаться надо!
– Информация проверена? – спросил капитан, натягивая на кальсоны форменные брюки. – Тут нет никакой ошибки, товарищи?
– Да какая тут ошибка, человек погибает! Одна на льду, мороз! Вы это понимаете?! – продолжал кричать четвертый помощник.
– Витя, стоп машина! – твердо сказал капитан старшему помощнику, стоящему у штурвала. – И вызови мне по рации «Мелехова».
Радиосовещание между двумя капитанами состоялось на траверзе поморской деревни Летний Наволок. Было решено «Мелехов» отправить обратно на поиски Анны Матвеевой. С этой целью на борт ледокола был пересажен бригадир зверобоев Петр Зосимов. А транспорт «Лена» со своим ценным грузом продолжил путь в Архангельск.
Четвертый помощник капитана «Лены» Плотников тоже рвался пересесть на «Капитан Мелехов». Его с трудом удержали. И тогда, наклонившись через борт транспорта, Михаил прокричал вслед уходящему ледоколу:
– Передайте Ане, что я ее жду! Жду я ее!
Но ветер, волны и шуршание льда о борта судна заглушали его крик.
А уплывающий обратно бригадир Петр Зосимов знал, что нельзя ему возвращаться домой без живой Ани Матвеевой, что деревня не простит ему, если с ней случится беда. Он ведь старший, а это значит, что отвечает за все.
24
Медленно вылезающее из-за моря солнце, приподнявшись над горизонтом, вылило из огромной своей полости желто-красную краску на белый ледяной простор, на торосы. И на еще схваченной ночным морозом ледяной поверхности миллиарды похожих на снежинки кристалликов начали выстреливать в пространство разно-цветные брызги ярких лучиков. И лед на многие километры стал как сказочно роскошный, тончайшей работы дивный ковер, усыпанный драгоценными каменьями.
Аня открыла глаза. Первая пришедшая мысль была: «Я все еще жива».
Все тело было деревянным и почти не двигалось. Очень болели ступни и пальцы ног, страшно ныли колени, стали ледяными ладони. Гортань будто залило свинцом.
Она понимала: ее спасало то, что она лежала на тюленьей шкуре, которая не пропускает холод, идущий ото льда. Кроме того, по бокам к ней прижались и отдавали ей свое тепло какие-то живые существа.
Кто же это?
Аня с большим трудом повернула голову налево и обомлела: к ней прижался и, закрыв глаза, посапывал маленький тюлененок. Он был совершенно белый. Значит, возраст его около двух недель, подумала она. Это белек. Скоро детеныш тюленя начнет покрываться серыми пятнами и станет именоваться хохлушей.
А что же присоседилось к ней с другой стороны? Ане тяжело дался поворот головы направо: шея, перехваченная морозом, совсем не слушалась. Там, тесно к ней прижавшись, спал другой тюлененок. Только не совсем белый: на его лбу выше глаза виднелось серое пятнышко.
Она поняла, что в кромешной темени бельки приняли ее за свою маму, прильнули к ней и укрылись под ее защитой.
Аня не знала, что шкура, на которой она лежала, была шкурой матери этих тюленят – Утельги. И что бельки пришли сюда на запах своей матери.
Она хотела сказать им что-нибудь ласковое, ободряющее, но горло ее замерзло. И рот, и губы тоже не двигались. Тогда она стала говорить с ними беззвучно, про себя.
– Я теперь буду вашей мамой, дорогие мои дети, – говорила она, глядя полузамерзшими глазами в небо. – Во-первых, спасибо вам за то, что вы спасли мне жизнь. Я теперь буду вам благодарна всегда. Во-вторых, как любящая мама, я обязана дать вам имена. Ты, беленький, получишь красивое имя и будешь называться Беляком. – Тут она маленько подумала. – А ты, с пятнышком, получишь не менее красивое имя. Ты теперь будешь Пятнышком. Согласны, дети мои? Ну, чего вы сразу загалдели, заперебивали друг дружку? Вижу, что согласны. Вот и хорошо, вот и молодцы.
Аня попробовала пошевелить ногами. Ничего у нее не получилось.
– А теперь, в-третьих, – продолжила она разговор со своими малыми детками, – вы должны твердо знать, что я, ваша мама, никогда не дам вас в обиду. Я же вас люблю, как же я могу допустить, чтобы моих деток кто-то обижал…
Солнце приподнялось над горизонтом и обдало округу слабеньким, еле различимым теплом. Но даже такое легкое прикосновение мартовского северного солнца вызвало испарину на ледяной поверхности, и над белым пространством повис искрящийся туман. Воздух от этого стал еще более промозглым.
– Знаете, дети мои, чего я хотела бы больше всего на свете? – беззвучно разговаривала с Беляком и Пятнышком Аня. – Я очень хочу, чтобы выздоровела моя мама. Чтобы она играла опять со мной, пела своим замечательным голосом песни, чтобы ходила со мной в лес. А она только слабеет и слабеет. Это меня очень беспокоит, дети мои.
Из глаз ее вытекли слезы, но она их не вытерла, потому что не могла поднять одеревеневшие руки. И слезы хрустальными стеклышками застыли на ее щеках.
Тюлененок, который был слева, зашевелился, и Аня с трудом повернула голову к своему Беляку. Тот лежал, держа мордочку у нее под мышкой, и глядел на ее лицо немигающими черными глазами.
– Ну вот, сыночек мой Беляк, ты проснулся и слушаешь мамин рассказ. Наверно, Пятнышко тоже не спит. Тогда не перебивайте меня и сидите тихо. А я буду с вами разговаривать… Еще я очень хочу, чтобы поскорее подросли мои братья. Они совсем меня не слушают, даже маму нашу слушают не всегда. Нам с ними трудно справляться. Уж скорее бы они стали серьезными. А вы, сыночки мои, что на это скажете?
Аня попробовала пошевелить пальцами рук. И не поняла, получилось у нее это или нет, потому что пальцев она не чувствовала. В ее ладонях, как и в ступнях, стояла неизбывно-тяжелая боль.
И еще были вопросы, которые совсем недавно стали ее сильно волновать. Совсем беззвучно, не шевеля ни губами, ни языком, она высказывала своим детям наболевшие эти вопросы:
– Серьезно ли относится ко мне Михаил Плотников? Не шалопут ли он какой-нибудь, не бабник ли? Я так боюсь в нем ошибиться… Нравлюсь ли я ему? Или это все шуточки для него? В фуражечку вырядился, видите ли… А он, сыночки мои, мне нравится, даже очень. А может быть, и больше того. Волнуюсь я и почему-то тревожусь. Не было со мной такого никогда…
Дети ее, Беляк и Пятнышко, с обеих сторон прижимались к ней, хлопали своими черными глазками и что-то там попискивали. А совсем закоченевшая Аня Матвеева не сомневалась, что люди к ней вернутся, что ее найдут. Еще ей хотелось, чтобы за ней пришел, чтобы нашел ее четвертый помощник капитана Михаил Плотников. В своей фуражечке.
25
Она с трудом сдерживала смыкающиеся веки, ей нельзя было спать, это она хорошо понимала.
Мысли ее вдруг ушли к Тому, Кого все чаще и чаще вспоминала ее мама. Она обращалась к Нему обычно по ночам, когда все спали, и шепотом называла Его то Господи, то Боженька. Мать упрашивала Его пожалеть ее доченьку и ее сыночков. Просила, чтобы вернулся с войны муж, хотя на него пришла уже похоронка. «Но Ты верни его мне, верни, Господи, ведь я люблю его очень. Не нагляделась я на него, не надышалась. Хоть и прожили с ним изрядно, а все как один день. Не хватило мне… Да и семье-то как без отца, без кормильца? Не выжить ведь нам без него».
Еще она просила продлить ей хоть ненадолго жизнь. «Знаю я, – шептала она в ночную тишину, – что умру я скоро, лихоманка у меня неминучая, съела меня совсем, но Ты, Боженька, продли хоть на годик-другой денечки мои. Надо мне ребятишек своих поднять. Малы ведь совсем да глупы. Не в приют же их отдавать. А Анечке моей надо учиться. Она умница у меня, в школе успевает на отлично. Но ведь избилась она совсем в трудах немилосердных. Девчонка еще малая, подросток, а работает больше всех. Не надорваться бы ей… Помоги нам, Господи, помоги и помилуй».
И мама тихо плакала в подушку.
И Аня тоже плакала. Ей было нестерпимо жалко маму.
Сейчас первый раз в своей жизни она тоже стала думать о Боге.
«Я Тебя совсем не знаю, Боженька, и не могу разобраться точно: есть Ты или нет на белом свете? Я ведь комсомолка, а наш комсомол не верит в Тебя. Но в Тебя верит моя мама, а ей я доверяю больше всех на свете».
Потом она подумала и белыми беззвучными губами сказала Богу со всей решимостью:
– Теперь я тоже буду жить с верой в Тебя, как моя мама. Так мне легче будет жить, я это точно знаю.
Аня попробовала пошевелиться. Движения не получилось. Тело совсем ее не слушалось. Только с боков ее подталкивали, пошевеливали и отдавали часть своего тепла два живых существа, ее сыночки Беляк и Пятнышко.
«Я прошу Тебя, Боженька, выручи меня, помоги мне. Мне совсем не хочется умирать. Рано ведь еще. Я в жизни ничего не видела… Пусть за мной придут».
Силы совсем оставили ее. Она обратила к Боженьке последнюю свою мысль: «И помоги сыночкам моим Беляку и Пятнышку. Они ведь тоже остались без матери».
И потеряла сознание.
26
Было десять часов восемнадцать минут утра. Стояло 15 марта 1945 года. Ледокол «Капитан Мелехов» причалил к ледовой кромке как раз в том месте, откуда вчера отходило транспортное судно «Лена». Бригадир зверобойной команды Петр Зосимов сам выбросил за борт и закрепил деревянный слип. Он буквально сбежал с трапа на лед и быстрым шагом вперемежку с трусцой поспешил туда, куда вчера ушла Анна Матвеева. За ним поспевал матрос Шостак, выделенный ему в помощь боцманом ледокола.
Зосимов торопился и страшно клял себя: как же, как же потерял он Аню? Не доглядел, вернулась ли она, зашла ли на борт… Конечно, оправдание имеется: спешка, погрузка, суета, простуда эта… Но ведь сам же отправил девчонку! Сам! И фактически оставил ее одну. Считай, что бросил.
Что бы сказал ему сейчас Федор Матвеев, уважаемый в колхозе человек, который еще в предвоенные годы учил его рыбодобыче и зверобойке и который лежит где-то в карельской земле? Отец Анны. Ничего хорошего он не сказал бы, а может быть, и рожу бы ему набил. И правильно бы сделал.
…Аня лежала на тюленьей шкуре неподвижная, с мертвенно-белым лицом. Зосимов рванулся к ней, прильнул ко рту: дышит или нет? Нет, дыхания не слышно. Эх ты, беда! Он знал, что у умирающего на морозе человека дыхание как бы замирает, его трудно обнаружить. И тогда он встал перед ее лицом на колени и сбоку уставился на едва открытый рот. Должен быть парок, если человек дышит.
Ничего не видно.
Но вот ему показалось, что в какое-то мгновение между Аниных губ промелькнула тоненькая полоска пара. И Зосимов скинул рукавицы, стал ладонями растирать лицо девочки, ее руки, ноги, тело.
– Жива ты, Аня, жива! Теперь не умрешь! Мы тебя выправим! Оживай, девочка, оживай! Ишь, помирать удумала! Рано тебе помирать! Ты сперва внучат нарожай Федору…
Он не говорил, а кричал. Наверно, ему казалось, что его крик может разбудить Аню, вернуть из навалившегося непомерно тяжелого сна.
И она в самом деле услышала его спасительный крик, открыла глаза. Лишь после этого обессилевший Зосимов перевалился набок и зашелся в судорожном кашле.
– Ничего, – хрипел он, – это легкое хандрит, едри его корень, пройдет оно, ничего.
Только теперь разглядел он, что каблук на его сапоге пытается разодрать маленький белый тюлененок. Справиться с каблуком у белька не хватало силенок, но он упрямо урчал, посвистывал и вцеплялся крепко.
– Ну ты, брат, даешь, – сказал бригадир, отталкивая тюлененка другой ногой. – Чем же я тебе насолил?
Со вторым тюлененком, что был на другой стороне от лежащей на льду Ани, воевал Шостак. Белоснежный малыш нападал на него и старался цапнуть за ногу.
– Эх, жалко, я багра не взял, – ворчал матрос. – Сейчас бы тюкнул, да и все.
– Не трогай их, – прохрипел ему Зосимов, – видишь, они нашу девочку обороняют. Они, наверно, спали рядом с ней, за мамку приняли. А тут мы пришлепали. Вот они и гонят нас от своей мамки.
– Такие клопы, а туда же – нападать! – весело возмущался Шостак и кое-как все же отодвинул тюленят в сторонку.
Те сидели теперь в трех метрах от людей, помаргивали черными круглыми глазками, хоркали и посвистывали.
Аня лежала с открытыми глазами и молчала. Теперь ее оттирал Шостак. Наконец она тяжело-тяжело повернула голову к Петру Зосимову и едва различимо ему улыбнулась.
– Ну, все! – обрадовался бригадир. – Стала улыбаться – теперь не помрет. Давай, матрос, понесем ее на судно.
Они ушли и унесли Аню на руках. А Беляк и Пятнышко сидели рядышком и глядели им вслед. И эта мама от них ушла.
27
Аня пролежала в больнице долго – целый месяц. Медленно восстанавливались сильно обмороженные лицо, руки, ноги, тяжело залечивалось сильнейшее двустороннее воспаление легких.
Но какую хворь не одолеет юный крепкий организм? И вот она, с перевязанными руками и ногами, уже выходит из палаты, прохаживается по больничным коридорам, воркует с нянечками и медсестрами.
Ее тут все уже знают, все именуют ласково Анечкой. Всем известно о ее страшных приключениях. Все хотят с ней поговорить. И она – добрая душа – общается с людьми с открытым сердцем.
В крепких ее снах постоянно возникают картины незабываемой той ночи. И в ноги ее ложатся два белых ангелочка с черными глазками, ее сыночки Беляк и Пятнышко. Они снова прижимаются к ней теплыми бочками, от этого и ногам ее, и телу становится тепло-тепло. Аня давно уже знает, что ангелочков этих послал ей Тот, к Кому и она обращалась за помощью, и ее отец.
А кисти рук, получившие сильнейшие обморожения, спасли от ампутации только варежки, подаренные четвертым помощником капитана Плотниковым. Об этом Ане сказали врачи. Уже три раза прибегал к ней в больницу и сам Михаил.
У судна «Лена», задействованного в каботажных перевозках, короткие рейсы: снабжение поморских деревень и воинских частей всем необходимым, доставка и выброска геологических партий, перевозка грузов и специалистов на Новую Землю и в другие точки Белого и Баренцева морей. А возвращение – всегда в родной город, в порт приписки Архангельск. Этого возвращения Михаил с некоторых пор ждет особенно…
Когда он приходит к Ане Матвеевой, у всех возникает ощущение, что не может Михаил надышаться самим ее присутствием, тем, что она рядом. И люди всегда радуются его приходу, потому что этот парень всегда приносит с собой откровенный праздник любви. Скажите, кто не рад такому празднику?
Аня тоже его всегда ждет, очень ждет.
День выписки из больницы счастливо совпал с приходом «Лены» в родной порт. Плотников ворвался в больницу с букетом гвоздик, возбужденный и счастливый оттого, что не опоздал. Аня ждала его в вестибюле. Сидела и была уверена: он придет. И он пришел!
Потом они долго-долго, до самой ночи просидели у маминой тети, Павлы Андреевны, живущей в Соломбале, говорили, говорили и не могли наговориться.
Мише нельзя было опаздывать на вахту, и он умчался на свое судно. Аня на другое утро уехала в деревню.
Перед тем как расстаться, они обещали писать друг другу письма и обещание свое сдержали. И подружились крепко-крепко. На всю жизнь.
– Мне не холодно, мне хорошо с тобой, доченька. Я попрошу, чтобы ты не умерла сейчас. Ты должна жить, чтобы выжили мои сыночки, твои братики, чтобы мама наша поправилась. Ты за меня в семье осталась, все на тебе… Думаю, меня послушают, я ведь погиб за матушку нашу, за Россию…
Он поклонился дочери низко-низко, коснулся лбом льда и словно растворился в воздухе.
Сквозь мрак ледяного сна услышала Аня, как ее зовет к себе родная деревня. Послышался ей перезвон весенних сосулек, свесившихся со ската крыши, теньканье прозрачных капелек, падающих с них.
Ей промычала Зорька, любимая семейная корова, которая стоит в хлеву и ждет не дождется прихода настоящего тепла.
Горланисто и отчетливо звонко пропели для Ани свои крикливые песни деревенские петухи. Разбудили, наверно, всю деревню. Их голоса тоже давно знакомы Ане.
Она услышала лай соседского пса Буянка, своего любимца. Буянко, когда видит Аню, открыто ей радуется, весело взлаивает, несет ей изгрызенную палку и требует, чтобы Аня с ним поиграла. Та игру поддерживает и старается вырвать палку из Буянковой пасти. Пес страшно рычит, будто злится на Аню, вертит рыжей своей башкой. Так они играют. Сейчас Буянко очень ждет Аню. Ждет и зовет.
Ждет ее и скворец, который каждый год селится в скворечнике, выструганном отцом и установленном на верхушке телеграфного столба прямо напротив их крыльца. Было это в конце зимы, и потом отец долго не мог дождаться, когда же прилетит скворец. Нервничал: к тому прилетели, к этому тоже, а у нас никто не селится.
Однажды утром отец разбудил Аню, подвел ее к окошку и завороженно громко прошептал:
– Гляди-ко, Анютка, гляди!
Прямо на крыше скворечника, выгнув в сказочной позе кверху голову, широко раскрыв клюв и растопырив крылья, щебетал дивные песни наконец-то прилетевший скворец. Аня помнит, как они с отцом сидели тогда у окошка – ошеломленные, восторженные, радостные. И сейчас до Ани вновь донеслась весенняя, зовущая ее домой песня того самого скворца.
Где-то на краю деревни стучит и стучит топор. Это рубит баню вернувшийся домой без ноги Ефим Федотов, сорокалетний деревенский конюх. И стукоток этот доносится до Ани, лежащей на холодной льдине.
А на самом морском берегу, на ледяной корке у воды, стоят трое: ее мама Наталья Александровна и братишки Сашка с Сережкой. Они пристально всматриваются в морскую даль и кричат в сумрачный далекий простор, в голомень что-то родное и нежное. Аня не может разобрать их слов, но она понимает: они зовут ее домой.
23
Капитан «Лены» был опытным моряком. Когда судно было на переходе, он никогда не уходил в свою каюту, а спал прямо в капитанской рубке. Вот и сейчас второй его помощник был у штурвала и вел корабль по Белому морю. Курс – Архангельск. А капитан отдыхал на топчане (именно на нем недавно ночевала Анна Матвеева).
И тут в капитанскую рубку ворвались двое шумных людей. А конкретно: четвертый помощник Михаил Плотников и какой-то взвинченный, косноязыкий мужик, как потом оказалось – колхозный бригадир Петр Зосимов.
– Человека бросили! – заорали они благим матом. – Человек на льду остался!
Капитан давно не просыпался в таком кошмаре.
– Мы человека бросили! – кричали два этих субъекта. – Скорее всего, она уже погибла!
Капитан сидел на топчане в кальсонах и в белой рубахе и совершенно ничего не мог понять.
Наконец он проснулся и сказал Плотникову насколько мог спокойно:
– Миша, ты помолчи, прошу тебя. – И приказал Зосимову: – А ты говори.
Взволнованный Зосимов с трудом, но смог объяснить, что на месте промысла случайно остался член его бригады Анна Матвеева.
Капитан усомнился:
– Как это – случайно? Это можно молоток случайно забыть или там плоскогубцы, а тут человек.
– Бросили мы ее, бросили, вот и все! – не выдержал Плотников. – Погибает она там одна, мороз там! Девчонка же!
И капитан вспомнил эту девчонку:
– Это та Матвеева, которая чай у нас пила?
– Та самая, та самая! – орал помощник. – Спасать ее надо, срочно спасать! Возвращаться надо!
– Информация проверена? – спросил капитан, натягивая на кальсоны форменные брюки. – Тут нет никакой ошибки, товарищи?
– Да какая тут ошибка, человек погибает! Одна на льду, мороз! Вы это понимаете?! – продолжал кричать четвертый помощник.
– Витя, стоп машина! – твердо сказал капитан старшему помощнику, стоящему у штурвала. – И вызови мне по рации «Мелехова».
Радиосовещание между двумя капитанами состоялось на траверзе поморской деревни Летний Наволок. Было решено «Мелехов» отправить обратно на поиски Анны Матвеевой. С этой целью на борт ледокола был пересажен бригадир зверобоев Петр Зосимов. А транспорт «Лена» со своим ценным грузом продолжил путь в Архангельск.
Четвертый помощник капитана «Лены» Плотников тоже рвался пересесть на «Капитан Мелехов». Его с трудом удержали. И тогда, наклонившись через борт транспорта, Михаил прокричал вслед уходящему ледоколу:
– Передайте Ане, что я ее жду! Жду я ее!
Но ветер, волны и шуршание льда о борта судна заглушали его крик.
А уплывающий обратно бригадир Петр Зосимов знал, что нельзя ему возвращаться домой без живой Ани Матвеевой, что деревня не простит ему, если с ней случится беда. Он ведь старший, а это значит, что отвечает за все.
24
Медленно вылезающее из-за моря солнце, приподнявшись над горизонтом, вылило из огромной своей полости желто-красную краску на белый ледяной простор, на торосы. И на еще схваченной ночным морозом ледяной поверхности миллиарды похожих на снежинки кристалликов начали выстреливать в пространство разно-цветные брызги ярких лучиков. И лед на многие километры стал как сказочно роскошный, тончайшей работы дивный ковер, усыпанный драгоценными каменьями.
Аня открыла глаза. Первая пришедшая мысль была: «Я все еще жива».
Все тело было деревянным и почти не двигалось. Очень болели ступни и пальцы ног, страшно ныли колени, стали ледяными ладони. Гортань будто залило свинцом.
Она понимала: ее спасало то, что она лежала на тюленьей шкуре, которая не пропускает холод, идущий ото льда. Кроме того, по бокам к ней прижались и отдавали ей свое тепло какие-то живые существа.
Кто же это?
Аня с большим трудом повернула голову налево и обомлела: к ней прижался и, закрыв глаза, посапывал маленький тюлененок. Он был совершенно белый. Значит, возраст его около двух недель, подумала она. Это белек. Скоро детеныш тюленя начнет покрываться серыми пятнами и станет именоваться хохлушей.
А что же присоседилось к ней с другой стороны? Ане тяжело дался поворот головы направо: шея, перехваченная морозом, совсем не слушалась. Там, тесно к ней прижавшись, спал другой тюлененок. Только не совсем белый: на его лбу выше глаза виднелось серое пятнышко.
Она поняла, что в кромешной темени бельки приняли ее за свою маму, прильнули к ней и укрылись под ее защитой.
Аня не знала, что шкура, на которой она лежала, была шкурой матери этих тюленят – Утельги. И что бельки пришли сюда на запах своей матери.
Она хотела сказать им что-нибудь ласковое, ободряющее, но горло ее замерзло. И рот, и губы тоже не двигались. Тогда она стала говорить с ними беззвучно, про себя.
– Я теперь буду вашей мамой, дорогие мои дети, – говорила она, глядя полузамерзшими глазами в небо. – Во-первых, спасибо вам за то, что вы спасли мне жизнь. Я теперь буду вам благодарна всегда. Во-вторых, как любящая мама, я обязана дать вам имена. Ты, беленький, получишь красивое имя и будешь называться Беляком. – Тут она маленько подумала. – А ты, с пятнышком, получишь не менее красивое имя. Ты теперь будешь Пятнышком. Согласны, дети мои? Ну, чего вы сразу загалдели, заперебивали друг дружку? Вижу, что согласны. Вот и хорошо, вот и молодцы.
Аня попробовала пошевелить ногами. Ничего у нее не получилось.
– А теперь, в-третьих, – продолжила она разговор со своими малыми детками, – вы должны твердо знать, что я, ваша мама, никогда не дам вас в обиду. Я же вас люблю, как же я могу допустить, чтобы моих деток кто-то обижал…
Солнце приподнялось над горизонтом и обдало округу слабеньким, еле различимым теплом. Но даже такое легкое прикосновение мартовского северного солнца вызвало испарину на ледяной поверхности, и над белым пространством повис искрящийся туман. Воздух от этого стал еще более промозглым.
– Знаете, дети мои, чего я хотела бы больше всего на свете? – беззвучно разговаривала с Беляком и Пятнышком Аня. – Я очень хочу, чтобы выздоровела моя мама. Чтобы она играла опять со мной, пела своим замечательным голосом песни, чтобы ходила со мной в лес. А она только слабеет и слабеет. Это меня очень беспокоит, дети мои.
Из глаз ее вытекли слезы, но она их не вытерла, потому что не могла поднять одеревеневшие руки. И слезы хрустальными стеклышками застыли на ее щеках.
Тюлененок, который был слева, зашевелился, и Аня с трудом повернула голову к своему Беляку. Тот лежал, держа мордочку у нее под мышкой, и глядел на ее лицо немигающими черными глазами.
– Ну вот, сыночек мой Беляк, ты проснулся и слушаешь мамин рассказ. Наверно, Пятнышко тоже не спит. Тогда не перебивайте меня и сидите тихо. А я буду с вами разговаривать… Еще я очень хочу, чтобы поскорее подросли мои братья. Они совсем меня не слушают, даже маму нашу слушают не всегда. Нам с ними трудно справляться. Уж скорее бы они стали серьезными. А вы, сыночки мои, что на это скажете?
Аня попробовала пошевелить пальцами рук. И не поняла, получилось у нее это или нет, потому что пальцев она не чувствовала. В ее ладонях, как и в ступнях, стояла неизбывно-тяжелая боль.
И еще были вопросы, которые совсем недавно стали ее сильно волновать. Совсем беззвучно, не шевеля ни губами, ни языком, она высказывала своим детям наболевшие эти вопросы:
– Серьезно ли относится ко мне Михаил Плотников? Не шалопут ли он какой-нибудь, не бабник ли? Я так боюсь в нем ошибиться… Нравлюсь ли я ему? Или это все шуточки для него? В фуражечку вырядился, видите ли… А он, сыночки мои, мне нравится, даже очень. А может быть, и больше того. Волнуюсь я и почему-то тревожусь. Не было со мной такого никогда…
Дети ее, Беляк и Пятнышко, с обеих сторон прижимались к ней, хлопали своими черными глазками и что-то там попискивали. А совсем закоченевшая Аня Матвеева не сомневалась, что люди к ней вернутся, что ее найдут. Еще ей хотелось, чтобы за ней пришел, чтобы нашел ее четвертый помощник капитана Михаил Плотников. В своей фуражечке.
25
Она с трудом сдерживала смыкающиеся веки, ей нельзя было спать, это она хорошо понимала.
Мысли ее вдруг ушли к Тому, Кого все чаще и чаще вспоминала ее мама. Она обращалась к Нему обычно по ночам, когда все спали, и шепотом называла Его то Господи, то Боженька. Мать упрашивала Его пожалеть ее доченьку и ее сыночков. Просила, чтобы вернулся с войны муж, хотя на него пришла уже похоронка. «Но Ты верни его мне, верни, Господи, ведь я люблю его очень. Не нагляделась я на него, не надышалась. Хоть и прожили с ним изрядно, а все как один день. Не хватило мне… Да и семье-то как без отца, без кормильца? Не выжить ведь нам без него».
Еще она просила продлить ей хоть ненадолго жизнь. «Знаю я, – шептала она в ночную тишину, – что умру я скоро, лихоманка у меня неминучая, съела меня совсем, но Ты, Боженька, продли хоть на годик-другой денечки мои. Надо мне ребятишек своих поднять. Малы ведь совсем да глупы. Не в приют же их отдавать. А Анечке моей надо учиться. Она умница у меня, в школе успевает на отлично. Но ведь избилась она совсем в трудах немилосердных. Девчонка еще малая, подросток, а работает больше всех. Не надорваться бы ей… Помоги нам, Господи, помоги и помилуй».
И мама тихо плакала в подушку.
И Аня тоже плакала. Ей было нестерпимо жалко маму.
Сейчас первый раз в своей жизни она тоже стала думать о Боге.
«Я Тебя совсем не знаю, Боженька, и не могу разобраться точно: есть Ты или нет на белом свете? Я ведь комсомолка, а наш комсомол не верит в Тебя. Но в Тебя верит моя мама, а ей я доверяю больше всех на свете».
Потом она подумала и белыми беззвучными губами сказала Богу со всей решимостью:
– Теперь я тоже буду жить с верой в Тебя, как моя мама. Так мне легче будет жить, я это точно знаю.
Аня попробовала пошевелиться. Движения не получилось. Тело совсем ее не слушалось. Только с боков ее подталкивали, пошевеливали и отдавали часть своего тепла два живых существа, ее сыночки Беляк и Пятнышко.
«Я прошу Тебя, Боженька, выручи меня, помоги мне. Мне совсем не хочется умирать. Рано ведь еще. Я в жизни ничего не видела… Пусть за мной придут».
Силы совсем оставили ее. Она обратила к Боженьке последнюю свою мысль: «И помоги сыночкам моим Беляку и Пятнышку. Они ведь тоже остались без матери».
И потеряла сознание.
26
Было десять часов восемнадцать минут утра. Стояло 15 марта 1945 года. Ледокол «Капитан Мелехов» причалил к ледовой кромке как раз в том месте, откуда вчера отходило транспортное судно «Лена». Бригадир зверобойной команды Петр Зосимов сам выбросил за борт и закрепил деревянный слип. Он буквально сбежал с трапа на лед и быстрым шагом вперемежку с трусцой поспешил туда, куда вчера ушла Анна Матвеева. За ним поспевал матрос Шостак, выделенный ему в помощь боцманом ледокола.
Зосимов торопился и страшно клял себя: как же, как же потерял он Аню? Не доглядел, вернулась ли она, зашла ли на борт… Конечно, оправдание имеется: спешка, погрузка, суета, простуда эта… Но ведь сам же отправил девчонку! Сам! И фактически оставил ее одну. Считай, что бросил.
Что бы сказал ему сейчас Федор Матвеев, уважаемый в колхозе человек, который еще в предвоенные годы учил его рыбодобыче и зверобойке и который лежит где-то в карельской земле? Отец Анны. Ничего хорошего он не сказал бы, а может быть, и рожу бы ему набил. И правильно бы сделал.
…Аня лежала на тюленьей шкуре неподвижная, с мертвенно-белым лицом. Зосимов рванулся к ней, прильнул ко рту: дышит или нет? Нет, дыхания не слышно. Эх ты, беда! Он знал, что у умирающего на морозе человека дыхание как бы замирает, его трудно обнаружить. И тогда он встал перед ее лицом на колени и сбоку уставился на едва открытый рот. Должен быть парок, если человек дышит.
Ничего не видно.
Но вот ему показалось, что в какое-то мгновение между Аниных губ промелькнула тоненькая полоска пара. И Зосимов скинул рукавицы, стал ладонями растирать лицо девочки, ее руки, ноги, тело.
– Жива ты, Аня, жива! Теперь не умрешь! Мы тебя выправим! Оживай, девочка, оживай! Ишь, помирать удумала! Рано тебе помирать! Ты сперва внучат нарожай Федору…
Он не говорил, а кричал. Наверно, ему казалось, что его крик может разбудить Аню, вернуть из навалившегося непомерно тяжелого сна.
И она в самом деле услышала его спасительный крик, открыла глаза. Лишь после этого обессилевший Зосимов перевалился набок и зашелся в судорожном кашле.
– Ничего, – хрипел он, – это легкое хандрит, едри его корень, пройдет оно, ничего.
Только теперь разглядел он, что каблук на его сапоге пытается разодрать маленький белый тюлененок. Справиться с каблуком у белька не хватало силенок, но он упрямо урчал, посвистывал и вцеплялся крепко.
– Ну ты, брат, даешь, – сказал бригадир, отталкивая тюлененка другой ногой. – Чем же я тебе насолил?
Со вторым тюлененком, что был на другой стороне от лежащей на льду Ани, воевал Шостак. Белоснежный малыш нападал на него и старался цапнуть за ногу.
– Эх, жалко, я багра не взял, – ворчал матрос. – Сейчас бы тюкнул, да и все.
– Не трогай их, – прохрипел ему Зосимов, – видишь, они нашу девочку обороняют. Они, наверно, спали рядом с ней, за мамку приняли. А тут мы пришлепали. Вот они и гонят нас от своей мамки.
– Такие клопы, а туда же – нападать! – весело возмущался Шостак и кое-как все же отодвинул тюленят в сторонку.
Те сидели теперь в трех метрах от людей, помаргивали черными круглыми глазками, хоркали и посвистывали.
Аня лежала с открытыми глазами и молчала. Теперь ее оттирал Шостак. Наконец она тяжело-тяжело повернула голову к Петру Зосимову и едва различимо ему улыбнулась.
– Ну, все! – обрадовался бригадир. – Стала улыбаться – теперь не помрет. Давай, матрос, понесем ее на судно.
Они ушли и унесли Аню на руках. А Беляк и Пятнышко сидели рядышком и глядели им вслед. И эта мама от них ушла.
27
Аня пролежала в больнице долго – целый месяц. Медленно восстанавливались сильно обмороженные лицо, руки, ноги, тяжело залечивалось сильнейшее двустороннее воспаление легких.
Но какую хворь не одолеет юный крепкий организм? И вот она, с перевязанными руками и ногами, уже выходит из палаты, прохаживается по больничным коридорам, воркует с нянечками и медсестрами.
Ее тут все уже знают, все именуют ласково Анечкой. Всем известно о ее страшных приключениях. Все хотят с ней поговорить. И она – добрая душа – общается с людьми с открытым сердцем.
В крепких ее снах постоянно возникают картины незабываемой той ночи. И в ноги ее ложатся два белых ангелочка с черными глазками, ее сыночки Беляк и Пятнышко. Они снова прижимаются к ней теплыми бочками, от этого и ногам ее, и телу становится тепло-тепло. Аня давно уже знает, что ангелочков этих послал ей Тот, к Кому и она обращалась за помощью, и ее отец.
А кисти рук, получившие сильнейшие обморожения, спасли от ампутации только варежки, подаренные четвертым помощником капитана Плотниковым. Об этом Ане сказали врачи. Уже три раза прибегал к ней в больницу и сам Михаил.
У судна «Лена», задействованного в каботажных перевозках, короткие рейсы: снабжение поморских деревень и воинских частей всем необходимым, доставка и выброска геологических партий, перевозка грузов и специалистов на Новую Землю и в другие точки Белого и Баренцева морей. А возвращение – всегда в родной город, в порт приписки Архангельск. Этого возвращения Михаил с некоторых пор ждет особенно…
Когда он приходит к Ане Матвеевой, у всех возникает ощущение, что не может Михаил надышаться самим ее присутствием, тем, что она рядом. И люди всегда радуются его приходу, потому что этот парень всегда приносит с собой откровенный праздник любви. Скажите, кто не рад такому празднику?
Аня тоже его всегда ждет, очень ждет.
День выписки из больницы счастливо совпал с приходом «Лены» в родной порт. Плотников ворвался в больницу с букетом гвоздик, возбужденный и счастливый оттого, что не опоздал. Аня ждала его в вестибюле. Сидела и была уверена: он придет. И он пришел!
Потом они долго-долго, до самой ночи просидели у маминой тети, Павлы Андреевны, живущей в Соломбале, говорили, говорили и не могли наговориться.
Мише нельзя было опаздывать на вахту, и он умчался на свое судно. Аня на другое утро уехала в деревню.
Перед тем как расстаться, они обещали писать друг другу письма и обещание свое сдержали. И подружились крепко-крепко. На всю жизнь.
Назад |