Такая вольная и бурная жизнь в школе, кажется, не может вызвать у администрации ничего, кроме раздражения и возмущения. Но… нет. Надо учитывать, что созданное Левитиным самоуправление во многом помогало администрации. Управляемость школьным коллективом повысилась на порядок и, в первую очередь, потому, что все основные, внутриколлективные процессы были теперь на виду у администрации, за исключением Тайного Совета и закрытого клуба отдыха. Сочетание открытости и наличия административной вертикали давало результат. Все проблемы - как на ладони. Надо было только убедить Общешкольный Совет, а если уж инициатива шла снизу, то ничто и никто не мог ей помешать. Это оценили и директор, и педсовет. Иначе нашей демократии не прожить бы и недели.
Было все же и такое, с чем мы, костяк нашей организации, не вполне соглашались с Венькой. Например, он яростно протестовал против организации в школе христианских классных часов. Он был воинствующим противником церкви. Я как-то на одном из Тайных Советов прямо спросил его, почему он так относится к церкви, к религии. Он ответил, что, на самом деле, религия - это глобальная мистификация, а цель - власть над душами человеческими.
- Нам просто морочат голову, - смеялся Венька. - А что касается высшего начала… Оно есть, но это не область религии. Мы просто мало знаем о природе Вселенной и человека.
- Кто же тогда, по-твоему, мы? - серьезно спросил Родион. - Сатанисты или верующие? И, если верующие, то во что?
Я аж рот открыл. Никогда Родиона я не видел таким глубокомыслящим.
- Кто мы? Хороший вопрос, - Венька прищурил глаза. - Мы - те, кто пытается приблизиться к познанию настоящего мира, жесткого и прагматичного, который еще не известен человечеству, потому что не открыт. Наши глаза видят скалы серыми, растения зелеными, небо голубым, но это в том спектре, в котором мы можем видеть. На самом деле в более объективном спектре скалы, растения, небо, возможно, такого цвета, что описать не сможем. Так и явления, следствия, причины. Мы живем пока в состоянии представлений о мире, но не знаний о нем. Я - не верующий в религию, в церковь, потому что в жизнь не играю, я ее познаю. Играть - не мое занятие. Мое занятие - действовать. Бог и сатана, так как это подает церковь, это мистика, символы, ничего не имеющие общего с реальностью, и не более.
Смешное дело, Левитин нас убеждал, что и бог, и сатана – мистика, ничего не имеющая общего с реальностью, а мы видели в нем чуть ли не сверхчеловека, бога или сатану. Наверно, так устроен человек: от всего, что он видит в мире, отражается как в зеркале его собственная фантазия, которая как будто и есть для него настоящий мир.
Венька запрещал нам бороться с наркотиками и алкоголизмом в школе, хотя здесь возможности у Тайного и Общешкольного Советов были велики. Но Левитин исходил из того, что наркотики, в том числе алкоголь – это объективный путь, – механизм жесткого отбора, который препятствует перенаселению, как война. Просто, хоть и не от пушек, но происходит вымирание, и в объективном смысле он считал этот процесс в каком-то смысле благотворным.
- Надо понимать, что жалеть стоит отдельного человека, а само явление надо понять. Эти люди в большинстве своем заслуживают такой участи, а наркотики – отражение одного из сложных явлений в сознании человечества. Значит, так было и так будет всегда. Для бессознательных это отложенная казнь, потому что им жить не следует в принципе, они никому не нужны и ничего не создадут; для сознательных (волевых) это власть, это новые возможности и рычаги, это наличие массы людей, которыми можно управлять. Иначе послезавтра за счет перенаселения наши дети, дети избранных, волевых и сознательных, не смогут наследовать Землю.
- А на кой мне ляд такая Земля, где большинство колется и корчится от «ломки»? Разве этими людьми возможно управлять? А если я полечу на самолете, которым управляют летчики–наркоманы, или на операционный стол лягу, а этот наркоша-хирург в руки нож хирургический возьмет… Да на такой Земле жить страшно! - возмутился я.
Венька был сторонником любых проявлений сексуальной свободы. Это нам нравилось, но страшило. Его теоретическая необузданность в этом вопросе (о практическом сексе Веньки нам ничего не было известно) вызывала тоже возражения. Все-таки интересно в конце концов создать семью, родить и воспитывать детей…
Венька не признавал авторитетов, и это тоже смущало.
- Авторитет, основанный на традиции, иначе говоря, культ - страшная штука, - говорил он, - потому что дезориентирует людей. Авторитетами должны быть действительно лучшие, авторитет надо заработать. Поэтому авторитетен только тот, кто доказывает постоянно свою состоятельность. Остальные лжеавторитеты - ничто. И относиться к ним следует соответственно.
«Оно, конечно, может и так, - думал я, - но не до такой же степени… Есть старики, которые были авторитетны когда-то, а сегодня – маразматики, что же они, не достойны уважения и почитания?»
Но первое, что потребовал от нас Левитин, это избавиться от чувства патриотизма. Тут разговор был особый. На одном из собраний Совета Левитин поставил вопрос ребром: надо убирать из школы главного патриота - историка. Никто, однако, из членов Совета его не поддержал. Большинство – четверо - проголосовало против такого предложения. Я воздержался, потому что ревновал Аню к нему и не мог простить историку трюк старого ловеласа, но все-таки это еще не причина увольнять хорошего специалиста и мудрого человека. Левитин скрепя сердце согласился с возражением Совета. Вообще решение в Совете считалось принятым, если за него голосовало сто процентов. Тогда все отвечали за это самое решение.
Но уже через несколько дней произошли события, которые заставили Левитина вновь поставить на Совете тот же вопрос, и теперь положительное голосование было обеспечено. А получилось вот что. Я как член Общешкольного Совета хотел уточнить у директора, не сорвет ли нам небольшой текущий ремонт в спортзале график чемпионата школы по баскетболу. Я зашел в приемную, хотел спросить у секретаря, сможет ли тот меня принять, хотя знал, что директор в основном не отказывал, если это касалось организации школьной жизни, как бы занят ни был. Ха! Попробовал бы он отказать без веского на то основания! Я, извините, имел в школе статус, равный депутату Государственной Думы в стране. Моментально об этом узнала бы вся школа, более того, все уже понимали, что я неформально правая рука Левитина, и противодействовать мне значит бросить вызов ему самому.
Но приемная была пуста. В прежние времена я бы даже не посмел сам войти в кабинет к директору, а тут как само собой разумеется, открыл первую створку двойных дверей и взялся за ручку второй. Шум в кабинете директора заставил замереть. Там было собрание преподов. Раньше я бы просто ушел. Но теперь как члену Тайного Общества мне необходимо было получить информацию, которая могла быть полезной. Тем более, что говорил историк, и сразу стало ясно: речь идет о Левитине. После секундного замешательства я принял решение: закрыл двери со стороны приемной, застряв между створками. Очень трудное положение, но эффективное. С одной стороны меня никто не мог видеть, а с другой - я слышал все. Если бы секретарь или кто-то другой заходили в приемную, меня бы не увидели, а при попытке кого-либо войти к директору или выйти от него, я бы сделал вид, что хочу сделать то же, но, как бы неловко столкнувшись с входящим-выходящим и увидев большое количество присутствующих, извиняюсь и ретируюсь. Хотел, мол, зайти, но ведь нельзя, в следующий раз… Чего проще? Главное было не допустить, чтобы какая-то дверь открылась для меня внезапно, да еще так, чтобы застали в позе подслушивающего. Но это не может случиться, если контролировать ситуацию. Идеально! Так я стал свидетелем действа, происходящего у директора.
- Я неоднократно предупреждал педсовет и администрацию школы, - говорил Игорь Иванович, - что перед нами особый, никогда ранее не встречавшийся в такой форме случай: мы столкнулись с явлением молодого человека, который по уровню развития и жизненных установок значительно опередил свой возраст и, к сожалению, уровень многих из нас. Но самое страшное, его поведение опасно, асоциально.
- Вот именно! – вставила завуч Лидия Егоровна. - Девчонки в его театре надевают такое белье, особенно Харламова из 11 «А», что я когда-нибудь стяну с нее этот фривольный лифчик и завяжу прямо у нее на ушах, вот ей богу!
- Старшеклассный мужской народ будет счастлив при этом лицезреть ее грудь, - хохотнул физрук.
Завуч набросилась на физрука, но голос Игоря Ивановича прекратил внезапный всплеск эмоций:
- Давайте, коллеги, все же по существу, мы все-таки не только преподаватели, как нас низвели до этого уровня в нашей, с позволения сказать, конституции, а учителя, педагоги. А чтобы выразить свое отношение к какому-либо явлению, надо его понять.
- Да к славе парень рвется, вот и все! Ну что тут мудрить-то, Игорь Иванович, - возразил директор. - Они все в этом возрасте хотят признания. Это уж потом… когда жизнь бока наломает, так уж ничего не хочется.
Историк настойчиво продолжал:
- Это слишком упрощенный подход. Не поймем, не разберемся, значит, получим завтра еще несколько таких вот Левитиных в школе. Он же с его авторитетом как клонов плодит себе подобных. Уже все пацаны в младших классах хотят быть на него похожими.
Классный руководитель Изольда Эдуардовна воскликнула:
- И правильно. А что тут плохого-то? Большинство ребят у нас всегда предпочитали раньше отсидеться и никуда не рваться, кроме как в туалет покурить. Ярких, интеллектуальных подростков вообще в школе не осталось! Пример Левитина – хороший пример, я считаю.
- Действительно, что же такого плохого в Левитине, чтобы мы могли сказать: его позиция асоциальна, как вы говорите? – поддержал классуху директор. - Если про лифчики, то это претензии к тому, кто их носит. У вас позиция, Игорь Иванович, как у секретаря парткома, давайте-ка по существу! В школе порядок появился? Появился. Ребята сами следят друг за другом. Самодеятельность, спорт, заинтересованность в школьном процессе – что может быть ценнее для нас? Сами не смогли этого достичь, так теперь на мальчишку всех собак вешать?
Игорь Иванович, однако, настаивал:
- По существу? Хорошо. Вот, например, создание Тайного Общества в школе. Зачем создавать тайную организацию, если преследуешь благородные в социальном плане цели? Если тебе дороги люди все, а не отдельные, избранные?
- Ка-акое тайное Общество? – насторожился директор. - Это что еще такое? Кто вам сказал такую чушь?
Я вздрогнул, слегка стукнув дверь лбом, и чуть не выпал прямо под ноги педсовету, ощутив себя участником восстания декабристов. Не самым, надо сказать, смелым, потому что страх охватил меня такой, аж задеревенели ноги.
- В школе существует наряду с легальной структурой – Общешкольным советом, еще и параллельный – тайный, - продолжил историк. - Именно он имеет реальную власть в школе. А насчет информатора я ничего не скажу, кроме того, что этот человек врать не может уже в силу того обстоятельства, что сам является членом этого самого Тайного Совета.
Мое дыхание остановилось: «предательство»?
- Выбирайте выражения, Игорь Иванович, - сурово предупредил директор. -Реальную власть в школе имеет только администрация, и никто другой!
- Если вам хочется так считать, пожалуйста.
- Мне что, ФСБ в школу вызывать ради шестнадцатилетнего подростка?
- Думаю, мы способны разобраться сами. Но он - не просто подросток.
- А кто?
- Вот это и важно понять. Чтобы понять намерения такого человека, как Левитин, надо с заинтересованностью отнестись к его мировоззрению.
- Зачем обязательно искать «скелет в шкафу»? – удивилась физичка Маргарита Львовна. - Опять ищем заговор? Это что, стезя у нас такая историческая, Игорь Иванович? Да, он дерзок, можно сказать, нагл, но с точки зрения учебы безупречен, и чем плох его призыв к самосовершенствованию? Да и слава богу! Плохо другое: что никто из учеников до него до сих пор так вопрос не ставил.
- А я бы, например, убила его за постоянные разговоры на уроке с Морозовым, - возник голос математички Зои Олеговны.
Я опять пошатнулся в своем добровольном карцере. Спина заныла от напряжения, как будто почувствовала прикосновение треугольника полоумной Олеговны.
- Но… – тут же уточнила она сама, - у Морозова в результате соседства с Левитиным успеваемость тоже повысилась. Мальчик в целом стал ответственнее относиться к занятиям. Вот и думай…
- Если парня выгонят из школы, я уволюсь к чертовой матери! – ворвался снова в дискуссию трубный голос физрука. - Такого центрового не было за всю историю школы!
- Ну, мы сейчас подеремся тут… - примирительно сказал директор. - Давайте-ка вот что: инициатива наказуема, и раз Игорь Иванович собрал нас и проинформировал (и это правильно), что он проявил обеспокоенность, надо внимательно присматриваться к настроениям учеников, пусть он и соберет сведения об этом парне, поговорит с его родителями и доложит нам на следующем педсовете.
- Да не сведения надо собирать, а книги читать! - взмолился историк.
- Какие книги?
- Я же говорю, надо понять мировоззрение Левитина, чтобы быть готовыми к полемике с ним, к разговору с другими ребятами, если те придут с вопросами. Но сейчас они идут не к нам, а к нему. Вот в чем беда!
- И вы знаете, какие книги нам читать, чтобы понять Левитина?
- Знаю.
- Какие же?
- Вольтера, например, начать надо с Вольтера. Левитин – типичный вольтерьянец, только осовремененный, так сказать, в стиле «модерн», и с некоторой особой направленностью… Я думаю, эта направленность придана ему родителями или кем-то из их окружения. Желательно прочесть лекции «Об истории философии» Гегеля о некоторых фактах из жизни Пифагора, работы Папюса, Бакунина, Браудо, Генри о тайных обществах, интересно было бы изучить на уроке литературы роман Эдуарда Скобелева «Свидетель». Ведь давно говорил: нужно, чтобы мы обладали не только специальными знаниями, но и в целом были образованными людьми.
- Игорь Иванович, - возразил учитель обществоведения Юрий Викторович (очень пожилой человек, пенсионер, раньше преподававший в институте научный коммунизм), - изучать Вольтера значит окунуться в такое средневековье, что дети там ничего не поймут.
- Ну, конечно, Маркса и Энгельса они должны, по-вашему, лучше понять. Вольтер это вовсе не средневековье, это очень и очень современно, я вас уверяю.
Зоя Олеговна (судя по тону, это была она) хлопнула ладонью по столу:
- Вот давайте, я - Вольтера, вы – алгебру с геометрией. Да, вам-то можно, у вас семьи нет, вы – вольноопределяющийся… А мне с двумя «мал-мала» еще и над Вольтером вечерами сидеть?! Увольте!
- Стоп-стоп! – остановил спор директор. - Тут без специализации не обойтись. Вот пусть Игорь Иванович с Юрием Викторовичем как историк и обществовед устроят нам семинар о Вольтере и его философии. На педсовете в течение определенного времени, сколько надо будет, мы поучимся и поспорим…
Учительница литературы Софья Павловна поспешно добавила:
- А я предлагаю еще вернуться к классике литературы: Левитин так похож на Тургеневского Базарова!
В приемную кто-то вошел, нервы у меня не выдержали, и оставаться «между» еще какое-то время я уже не мог. Как оказалось, на свое место вернулась секретарь.
- Ты чего это тут?
- Хотел к директору, а там педсовет. Я и заходить не стал.
- Да-да, педсовет, нельзя. Завтра с утра приходи, он посвободнее будет. А вообще к директору - только через секретаря. Совсем распустились.
- А где его взять, секретаря, раз нет? - парировал я. - Жду-жду, кабинет настежь.
- Чего-чего?!
Она нахмурила брови, и я сбежал из кабинета в поисках Левитина.
Ему и Совету грозила опасность, исходила она от человека, которого я теперь уже почти ненавидел, а также от другого, которого еще предстояло выявить. Я был горд, что предупрежу Веньку, а еще горд тем, что к этому времени из Вольтера, в отличие от своих преподавателей, я уже кое-что прочел…
РАЗВЯЗКА ПРИБЛИЖАЕТСЯ…
Я сразу же рассказал Веньке обо всем, что услышал на педсовете. Он выслушал, молча и внешне спокойно, потом сказал:
- Ну вот, решил выстрелить первым, теперь пришла моя очередь.
- Что же ты собираешься делать? – спросил я. - Совет проголосовал против его увольнения из школы.
- Теперь заседания Совета временно прекращаются, - заявил Венька. - Пока не выявим отступника, что-либо делать бессмысленно.
- А когда выявим, то что? – этот вопрос я даже не хотел задавать. Ведь мы давали клятву…
- Этот человек должен умереть, а имя его предается забвению.
Левитин сказал это холодно и даже как-то равнодушно, как о проходном решенном вопросе, на самом деле он думал об историке и только о нем.
- Ты что, серьезно? – обалдел я.
Венька даже не ответил на мой вопрос, поблагодарил за информацию и поднялся наверх по лестнице. Потом я узнал о его решении посетить директора. Я знаю об их разговоре со слов Левитина.
Было это так. Левитин зашел к директору:
- Семен Анатольевич, разрешите?
- Левитин?! Чего это вы?… Ну, зайдите.
Директор явно смущен и насторожен. Ведь только что прошел педсовет. Венька выложил перед директором фотографии:
- Вот.
- Что, вот?
- Причина моего обострения отношений с Игорем Ивановичем.
Директор внимательно просмотрел все фотографии, особенно долго изучал ту самую, где Игорь Иванович и Аня заходят в помещение с вывеской «Сауна Зодиак». Потом спросил:
- Кто это фотографировал?
- А что?
- Кто фотографировал, я спрашиваю!
Тут Семен Анатольевич рявкнул так, что Левитин отшатнулся, ответил тихо:
- Мне принесли ребята… А кто, я не скажу. Зачем я буду выдавать? Просто это уже всей школе известно, а поскольку фото у меня появилось, Игорь Иванович и решил свести счеты со мной.
- Почему же фотографии принесли именно тебе? Или для тебя? – директор, не заметив как, перешел на «ты».
- Да ну, Семен Анатольевич, такого я не заказывал…
- Ах, такого не заказывал, а другого заказывал, вот и несут тебе информацию, раз собираешь, так?
- Нет, не так…
Тут Венька, как он сам потом признал, понял, что допустил ошибку. Надо было сказать, будто он видел историка в компании с Аней, а те заметили его. И тогда, мол, между ним и историком началась вражда. Историк хотел бы, чтобы он, Левитин, покинул школу. А он сам ничего не имеет против историка. И только потом, когда директор ему не поверит, направить кого-нибудь с фотографиями к нему. Теперь же получалось, что он целенаправленно собирает сведения на преподавателей. А может, и сам Семен Анатольевич посещает такую же или даже ту же сауну… При этой мысли Венька встревожился. Все-таки каким бы хитрым он ни был, а отсутствие достаточного жизненного опыта подводило. Директор в таком поспешном и крутом демарше усмотрел угрозу самому себе.
- Покажи фотографии на меня? – попросил Семен Анатольевич в подтверждение его догадки, улыбнувшись при этом, но улыбка его была страшной, напоминавшей жуткую гримасу.
- Есть что фотографировать? – выдал в ответ дерзость Венька и поднялся со стула, понимая, что все рухнуло, и его сейчас выставят.
И точно! Семен Анатольевич заорал в бешенстве:
- Пошел вон отсюда, умник!
Потом тихо добавил:
- Твое счастье, что ты еще несовершеннолетний, тут мордобоем надо бы закончить. Завтра ко мне к десяти часам родителей!
- Они в командировке.
- Где в командировке?
- В Женеве.
- Адрес? Телеграмму пошлем о твоем поведении.
- Я точно не знаю.
- С кем же ты живешь?
- Один. Бабушка и дедушка иногда приходят…
Семен Анатольевич был явно озадачен. Однако тут же добавил:
- Тогда и бабушку, и дедушку сюда.
Когда Венька вышел из кабинета, он понял, что проблема историка решена, но теперь директору они нежелательны оба: и тот, кто дает повод для фотографий, и тот, кто фотографирует, да еще при этом знает о содержании секретного педсовета через пятнадцать минут после его окончания.
После этого Венька публично унизил Аню. На одной из перемен она подошла к Веньке в классе и что-то сказала ему негромко, Левитин выслушал ее и вдруг громко ответил, да так, чтобы слышали все:
- Ань, виноват, прости. Я заберу рубашку завтра же. Ну, забыл, ну переночевали, я ж не специально, я не хотел тебя подставить, чтобы этот историк приревновал…
Анна побледнела и, отвесив ему пощечину, убежала. Но Венька не растерялся, он видел, что на него смотрят, потрогал щеку, ухмыльнулся. Он не сомневался: номер прошел, и ему поверили, ведь если Аня с историком может, то может и с Венькой, и с кем-нибудь еще. В общем, почти потаскуха, но еще пока делает вид, что смущается.
Тут и я не выдержал, подскочил к Веньке:
- Ты зачем так?
- Как?
- Как последняя сволочь!
Левитин с сожалением и насмешкой посмотрел на меня:
- Мороз, мне все равно из школы уходить… А ты - дурак, тебя я просто не успел доучить. Плохо только то, что нецелесообразно. В данном случае подсматривать в кафе и подслушивать – это целесообразно, а корчить при этом из себя моралиста - нет.
В начале марта историк действительно ушел из школы. Тихо, без скандала, без слов и прощаний. Однако ушла и Аня. Накануне мы поговорили во дворе школы, и это был последний наш разговор. Я просил ее остаться. Но она посмотрела на меня с презрением:
- Я же не виновата, что не люблю тебя, и это не причина, чтобы опускаться до мести, правда?
Теперь мне стало ясно, что она видела меня с Венькой в кафе, когда мы следили за ней и Игорем Ивановичем. Что я мог ей сказать в свое оправдание? Что причиной моего поведения была не ревность, а нечто более серьезное, может быть, мои человеческие заблуждения относительно Веньки и его идей? Тогда все еще хуже. Тогда я не жертва ревности, а соучастник. Ну и пусть, в его делах есть много и хорошего, разве нет? Или все только прикрытие?
СТРОПТИВЫЙ РОДИОН
На заседании Тайного Совета возник конфликт, который, наверно, назревал. Родион задал Веньке прямо-таки философский вопрос. Мы вправду становились умнее… Родион спросил:
- Почему у Вольтера везде говорится о свободе, равенстве, братстве, но тут же отрицается равенство по имуществу, и право голоса в вопросах общественного блага могут иметь не любой и каждый, а лишь собственники?
Вениамин доброжелательно парировал:
- Свобода у Вольтера в первую очередь - свобода личности, индивида, частная свобода, а не свобода общества в целом. Стержнем личной свободы служит свобода слова, а с нею и свобода печати, свобода совести, свобода труда, понимаешь? Подлинная свобода в том, что люди перестают быть формально зависимыми друг от друга. Они становятся автономными субъектами. Это, однако, совсем не равносильно воцарению хаоса. Свобода, писал Вольтер, состоит в том, чтобы зависеть только от законов. Хорошо, конечно, когда свобода дополняется и подкрепляется равенством. Равенство людей понимается как обретение всеми людьми одинакового статуса гражданина, одинаковая зависимость всех граждан от закона и одинаковая защита их законом. Именно против феодальных отношений в виде правления кучки людей со статусом сословности, сплотившихся вокруг власти, пренебрегающих законом или пишущих его под себя, выступал Вольтер. Правда, он думал (Венька грустно ухмыльнулся), что бюрократия будет лучше аристократии. Он же не знал, что со временем в России с азиатским, централизованным или «ручным» управлением эта бюрократия станет снова аристократией, возродится из пепла времени. Он и представить себе не мог, что такое возможно, из капитализма в социализм, а потом в феодализм. Вот это номер, да?
- Нет, подожди, все это очень интересно, - задумчиво возразил Родион, - но демократия ведь предполагает самые широкие формы участия в управлении, а Вольтер это отрицал, как оценивать такое противоречие?
Венька был и сейчас терпелив, но лицо его застыло в некотором напряжении:
- Идеи Просвещения, его принципы, по Вольтеру, это, Родя, «не для портных и сапожников», как он писал. Если чернь начнет думать, то все погибло. Уразумел?
- Нет, не уразумел, - Родион сегодня был серьезен, как никогда.
Весь Тайный Совет от удивления превратился при этом в неподвижные восковые фигуры из музея этой, как ее там, мадам…
- Если демократия для избранных, то они и начинают под себя писать те же законы. Так какая разница между новой аристократией при власти и теми, кто управляет демократией из-под полы? В любом случае народ остается быдлом, - продолжил Родька.
- Так оно и есть, - цинично согласился Веня. - А разве в нашей школе на нашем примере вы это не поняли? Смотрите, то, что было раньше, плохо? Верно? С этим никто не спорит. Но если бы взять и оставить все без контроля со стороны узкого круга, мы бы получили неуправляемый хаос, потому что кухарка не может физиологически управлять государством, потому что ей думать нечем! А разница, о которой ты спросил, в том, что обществом реально должны управлять люди, не ставящие себе цель обогащения, эти люди – интеллектуальный генератор нации. Если бы таких людей не было, идею широкого народного управления отстоять бы не удалось.
- Тогда почему надо действовать тайно? Назвали бы себя некой минипартией, объявили всем программу, - озвучил свои недавние мысли и я.
- Политическая партия, Мороз, может потерять доверие большинства и лишиться власти, а Тайный Совет - вечен! - Венька развел руки в стороны. - Это доказало время, Мороз, это мудрость истории! Управлять, но не быть названным, известным никогда! Разве это не великое и скромное подвижничество ради большинства?
- Выборы - это плохо? – спросил я напрямую.
- Выборы - это хорошо. Они дают свободу самовыражения. Но кандидаты должны быть продуманы и преподнесены интеллектуальным социально ответственным меньшинством. Если власть ворует, теряет чувство реальности, она должна быть сменяема, и ее сменяемость обеспечивается тайным меньшинством.
- Но власть может уничтожить такое сообщество? - усомнился я.
- Может, - согласился Вениамин. - И такое случалось в истории не раз. Но такая победа будет лишь локальной. К тому же в крайних случаях следует обратиться к сознанию и поддержке большинства напрямую.
Венька замолчал, не пояснив, что он имеет под этим ввиду, только обвел нас взглядом. В этом его взгляде просматривались пренебрежение и жалость к нам, несовершенным и непросвещенным овцам.
ПРОТИВОСТОЯНИЕ
Венька больше не собирал нас на заседание Совета, и мы между собой почти не общались: было стыдно и неприятно за все последние события, а, кроме того, возникли вопросы в связи с последней дискуссией. Постепенно перестала выходить газета, которую прикрыл директор, театр, потому что не позволили выступать приме - Харламовой, сборная школы по баскетболу без переставшего посещать тренировки и игры Левитина проиграла четыре матча подряд, исчез адвокат, и его портфель из отличной крокодиловой кожи никто в школе больше не видел. Общешкольный совет стал придатком педсовета, директор там оставил только тех, кто желал сотрудничать с ним. На языке директора это означало всегда делать то, что он говорит.
Как-то в конце марта (еще помню вечером) вовсю разыгралась оттепель. Мы встретились с Венькой в тех же «Трех слонах» по моей просьбе. Мне надо было поговорить с ним окончательно, понять, кто он и зачем все, что мы делали. Признаюсь, основной причиной разобраться была обида за Аню. Я почему-то воспринял его поведение по отношению к ней, как отношение к себе, и захотелось высказать ему все, что я думаю по этому поводу. Левитин, однако, не удивился, тут же согласился, сказав:
- Я иду на это, Славян, только в знак твоих прежних заслуг.
Когда мы уже были в кафе, я его спросил:
- Ты все-таки уходишь из школы?
- Да, вчера был разговор с родителями. Они приехали, и дед с бабкой все рассказали. В общем, нагоняй и опять в другую школу.
- А из прежней почему ушел?
- Там пацаны забили какого-то бомжа, а свалили все на меня, хотя и не доказали. Бомжа-то никому и не жалко было – падаль, а шуму…
- Так почему на тебя свалили?
- Я прочел как-то на классном часе лекцию об истории мировых тайных обществ и там высказался насчет несознательных импульсивных людей, которые в силу своей энергетически слабой природы недостойны жизни, то есть «баранов». Как у нас бывает – все восприняли буквально и очень адресно.
- Ты мог бы забить бомжа?
- Если это нужно. Но разве дело в том, чтобы уничтожить или возвысить отдельного человека? Надо создать условия для естественного перераспределения материальных и духовных благ.
- Значит, жизнь отдельного человека для тебя может быть ничем?
Левитин заказал мне и себе пиво и на моих глазах выпил почти всю кружку. И только потом ответил, быстро хмелея:
- Еще раз поясняю, Мороз, общество равных возможностей – это не общество социального равенства, «бараны» все равно не воспользуются своим правом, они его пропьют, как я это пиво. И в этом смысле их жизнь не стоит ничего. Но для всех должно быть полное впечатление, что, напротив, возможно все и право каждого действительно защищено законом. Тайное общество не может существовать в тоталитарных условиях, для него благодатной средой является демократия. Только не пугайся демократии, это все равно, что ругать тропический климат за то, что в его условиях зарождаются бури или вирусы. Демократия – это все равно хорошо, с «нами» или без «нас». Правда, без «нас» не обходится нигде.
Он шумно отрыгнул и засмеялся:
- Да, я проиграл. Но ты еще обо мне узнаешь, обещаю. Вот, возьми это.
Он отдал мне маленький серебряный кулон с изображением змеи, обвивающей земной шар.
- Зачем?
- Так, на память. Когда я стану президентом этой страны, я, стоя на трибуне, подниму руки, вот так (он показал, как поднимет руки), а в руках, в ладони, я покажу тебе такой же кулон. Это будет привет всем друзьям от меня.
- Ты никогда не станешь президентом России, Венька, – сказал я откровенно.
Мне вдруг показалось, что я все про него понял. И тут уж дело было не в Ане и в той личной обиде, которую он мне нанес.
- Так почему же я не стану президентом?
- Потому что людей не любишь.
- Не обижайся, Мороз, ты хороший парень, но ты - наивный болван. Ты думаешь, что сегодняшняя власть и Президент любят людей больше, чем я? Ты ни черта не понимаешь. Но самое плохое - ничего не пытаешься понять.
Венька допил пиво и попытался встать. Я, скрепя сердце, помог ему, довел до дома, а, когда мы уже были у подъезда, сказал:
- Завтра я вызываю тебя. В два часа на пустыре за стадионом, один на один.
- Зачем? Ребячество… - сгримасничал Левитин.
- Может быть. Ты всех нас использовал, и я хочу за это тебе ответить, но не благодарностью, сам понимаешь.
Венька сплюнул в сторону:
- Урод… Такой же недоумок, как большинство.
Меня затрясло, я никогда еще так не хотел драться, но не ударил его сейчас только потому, что он был пьян. Он нужен мне завтра, в ясном сознании. Венька, шатаясь, скрылся в подъезде, а я пошел обратно, придавив каблуком в снегу его «подарок». Только бы дождаться завтрашнего дня… Но до последнего момента, если честно, я так и не был уверен в том, что понял в тот день: был мой вызов из-за обиды за себя и за любимую девушку или я дозрел до чего-то другого, до какого-то понимания происходящего во всей его глубине и значимости.