А. Ефимов. Землепроходец. Глава из поэмы «Две крепости»

Автор: А. Ефимов

Землепроходец



Глава из поэмы «Две крепости»

«Он, народ этот, без помощи государства… присоединил к Москве огромную Сибирь руками Ермака и понизовой. вольницы, беглой от бояр. Он в лице Дежнева, Крашенникова, Хабарова и массы других землепроходцев открывал новые. места, проливы на свой счет и за свой страх».

М. Горький. «История русской литературы».

Пришли глубокой осенью. В тот год

Все лето шли дожди и необычно рано

Настали холода. Давно на атамана

Роптал отряд: «Куда он нас ведет?

Распутица! Ночуем в балаганах.

Проснешься утром на одежде лед!»

Аба-Тура была уже близка,

Но выпал снег и проводник отряда

Запутался и целый день искал

Тропу в тайге.

«Тропинка где-то рядом,

Метался он, а выйти не могу!»

Уже впотьмах наткнулись на протоку.

Здесь, в тальниках, на топком берегу

Зажгли костры.

«Трещит, а мало проку.

Не согревает. Гниль, сырой плавник,

сказал стрелец. –

«Что, занемог, старик?» –

«Совсем ослаб. Придвинься ближе, отче.

Одень зипун, ложись спиной к костру». –

«Давно, сынок, не засыпаю ночью.

Бояться стал, что лягу и умру.

И не увижу солнышка и неба

В последний раз. Припомнить не могу

Такой беды! Девятый день без хлеба.

Есть просфора, да к смерти берегу.

Беречь недолго спину всю согнуло.

У Ермака обычай был не тот:

Пока пути не сыщут ертаулы *

С дружиной он не выходил вперёд.

Жалел людей. Был случай на Тагиле:

На перекат завел нас ертаул.

Пока мы струги с переката сбили

Один казак в Тагиле утонул.

Крестили воду. Поднял поп xopугви

Не помогло. Не отошел казак.

А ертаулу мы связали руки

И на Тагил. Так приказал Ермак.

(Казнить водой, обычай этот с Дона

Заведен был в дружине Ермака).

Столкнули в воду. День стоял студеный

(На берегу мы мерзли в армяках).

Был дюж казак, а холодом сломило.

Пощады просит, слезы полились.

«Вылазь, сказал Ермак,

И вдругорядь Тагила

Не забывай! Сгубил чужую жизнь,

За этот грех ответишь перед Богом,

А перед войском смыта вся вина.

Обсушишься, пошлю искать дорогу.

Сейчас иди и выпей ковш вина!»

Вот так всегда. Накажет, пожалеет.

С таким пойдешь за тридевять земель».

«Возьми зипун.» – «Не станет мне теплее,

Не греет кровь!» –

«Нашел сухую ель,

Обрубим ветки и в костер подбросим.

И хворост есть!» – «Давай его сюда!»

Взметнулось пламя. На широком плёсе

Идет шуга. За узкой кромкой льда

Тяжелая и черная, как – уголь,

Ночная тьма. Могучая река

Колышется…

«Взгляни, сказал с испугом

Кривой стрелец, как Томь здесь широка.

Намучаемся завтра с переправой, –

Здесь глубина, не перебраться вброд». –

«Плоты построим»… –

«Перекат направо.

Чуть прозевай – и в щепки разобьет!» –

«Не зимовать же. Как-нибудь проскочим!

Авось, и солнце выглянет с утра.

Могу, конечно, ошибиться ночью,

Но был я здесь. Приметная гора.

Нам нужно было пробираться прямо,

А мы пошли гулять по берегам.»

(На лбу стрельца два поперечных шрама,

А в правом ухе медная серьга).

«В Монголию, послом к царю Алтыну

Я проходил в позапрошедший год.

И лучники князька Карагулины

Меня поймали. Взяли весь живот:

И самопал с лядунками, и новый

Зипун, лазоревый. Совсем остался гол.

Питался клюквой и корой сосновой.

Не знаю, как в острог Томской дошел.

В долгу теперь. Сошел, браты, я с круга,

Закабалил жену, детишек, дом.

В прошедшем годе за свою заслугу

Бил пред царем всея Руси челом.

Жду грамоты!» –

«Коту писали мыши:

«Великий князь, помилуй, серых нас!

Сказал старик, дьяки тебе отпишут:

«Холопу Ваське дать алтын на квас».

Царю ясак; боярину кормленье,

Три гривны в год и смерть для казака.

Иду всю жизнь. Уже дрожат колени,

А гол, как кол. Припомнишь Ермака!

С чего с ним начал, тем бы и покончить:

Топить бояр на Волге, в Жигулях.

А вот воюю с кузнецами** нонче.

Кузнец не тать, не швед он и не лях.

Загадку знаю: «В каменной палате

Сидят сто шуб собольих, сто шемяк,

Сто кривд сидят…»

Мы им поболе платим,

Чем кузнецы! Вся наша жизнь ясак!» –

«Умен старик, стрелец заметил хмуро,

Неделю думай, а не скажешь так!

Кузнец ясачит соболиной шкурой,

У нас своя уходит на ясак». –

«Дешевле шкура наша, чем соболья!

Острог построим, а пройдет зима

Изладим сохи, и распашем поле.

Хороший хлеб на здешних чернозьмах

Родиться будет! Травы здесь, по плечи.

Зверье кишит, и рыба, как в котле.

А с кузнецами воевать нам неча?

Привыкнут к нам, потянутся к земле.

Начто сейчас я голодом заморен,

А берегу! (Курчавый богатырь

Полез в кошель и вытащил горсть зёрен)

Все потерял, а хлеб принес в Сибирь!» –

«Неплохо ты рассказываешь, парень,

Вздохнул старик, пшеничка да соха…

А кто же будет собирать меха?

И рад бы в рай, да тянет в ад боярин!» –

Пойду за правдою, покуда носят ноги!»

«Чудной, кудряш, ты! Сохи да поля!

Не век же будем пропадать в остроге!

Была бы рухлядь: Лисы, соболя,

Сказал кривой, разбогатею разом,

Уйду отсюда и вернусь в Торжок». –

«А как ты стал, разумник, одноглазым?»

Спросил старик.

«Мальчишкой был, обжог.» –

«Врешь! Выжгли глаз! За службу у поляков.» –

«Смотри, старик, простишься с головой!» –

«Я Строганова встретил за Сылвой.

Он на коне, а впереди собака

И тоже, помню, пес-то был… кривой!» –

«Смотри, старик!» –

«Смотрю и вижу ножик.

Пугаешь, что ли? Спрячь-ка, пустобрех!

Сдаётся мне, что люди, как горох:

Стручок один, а зернышки не схожи!

Сто зерен круглых, а одно косое.

Тот правдой жив, а этот жив лисою.

Тот голодает, этот ест за трех,

В парче, в сафьяне и живот амбаром.

По всей земле рассыпался горох,

Не подобрать теперь его боярам!

Эх, ты, кривой! Не испугал твой нож!

Мне все равно шагать уже недолго.

Обидно мне, что ты и впрямь уйдешь

На родину… опять увидишь Волгу.

Тебе от Волги не великий прок,

Как филину от солнышка! А мне бы

Пора усесться в хате на порог

И кости греть… Давно я в хате не был!

Давным-давно… Годочков пятьдесят…

А вижу все, как будто на ладони…

Деревня. Речка. Яблоневый сад.

И на лугу стреноженные кони.

Над лопухами вьется мотылек.

А солнце жжет. Приляг возьмет истома. .

Сейчас бы я на солнышке прилег,

Погрелся бы…

Но… далеко до дому.

Не перечесть исхоженных дорог,

Не сосчитать завалы и пороги…

Иду, иду. Как будто дал зарок

Весь век пробыть в неведомой дороге.

Кто посылал? Кто в эту темь позвал?

Не разберу Иртыш ли это, Томь ли…

Смешалось все,

Но об одном я помню!

Об этом я всю жизнь не забывал!

С боярином ловил я рыбу сетью

И упустил нечаянно линя.

На берегу тройной соленой плетью

Боярин сам наказывал меня.

Бьет по спине и требует: «Винися!»

Молчу. Терплю. Он бьет еще сильней.

«Упорствуешь? А ну-ка, повернися,

Хрипит боярин.

Вижу гибель мне.

Вскочил и в лес.

Убег, лежу и плачу.

Домой нельзя. Жаль матку и отца.

Ушел на Волгу… С той поры казачу…

И проказачу, видно, до конца.

Один остался изо всей ватажки,

К которой я у Жигулей пристал.

Мне одному (за грех какой-то тяжкий.

Не знаю сам), не сделали креста…

И все иду. Через леса и горы.

Чуть задремлю Ермак живой встает:

«Иди, казак! Дойдешь еще не скоро…

А должен ты, старик, идти вперед!

Иди, Степане! Путь твой не исхожен,

А только начат…»

Чаще прочих снов,

Я вижу то, что снова стал моложе,

И мне опять боярин Хрипунов

Грозится плетью

(Страшный, как упырь).

К чему бы это?

Неспроста же снится!

Я правду вижу!

И в тебе, Сибирь,

Нельзя народу от бояр укрыться.

Народ вперед, боярин, как сума.

Висит на нем, никак его не сбросишь!

…Снежок идет, браты мои, зима!

А там, на Волге,

только-только осень!»

Холодный ветер залетал в костер

И серый пепел поднял над углями.

Казак увидел Днепр, степной простор,

Другой на Волге, между Жигулями,

Услышал свист ушкуйный и застыл.

Напрягся весь, опять готов к набегу.

…На хмурые осенние кусты

Летят из тьмы сырые хлопья снега.

г. Сталинск.

1948 г.

(Продолжение поэмы в следующем номере).