«Сашенька, совсем твою маму в немощные старушки записали. Да вообще-то и пора уже: через полтора месяца шестьдесят пять исполнится. Пришли ко мне на днях из нашей школы пятиклассники – девочка и два мальчика – и объявили: мы тимуровцы, будем вам помогать. Помощи мне от них пока никакой не требуется, но и отказаться от неё я не вправе. Сама ведь сколько лет налаживала в школе тимуровскую работу. Приходилось ходить к одиноким старушкам, старичкам, уговаривать их, чтобы не прогоняли наших пионеров, находили для них какое-нибудь дело, объясняла, что это не так для взрослых важно, как для ребят.
Так вот, одного из своих помощников я в магазин за молоком отправила, другому дала молоток и гвозди и заставила сколачивать старую расшатанную табуретку, которую совсем было собралась выбросить. А девчоночку попросила цветы на подоконниках полить, хотя в тот день их уже поливала. Поговорила с ребятами, чаем их напоила. А перед уходом они на дверь нашей квартиры, с наружной стороны, звёздочки стали приклеивать. У тимуровцев тюбик с клеем при себе имелся и звёзды из плотного картона, окрашенные красной краской. Только я обратила внимание, что звёздочки эти двух типов: одни просто красные, другие – с чёрной каёмкой. Пионеры по ошибке мне едва две траурные не приладили. Я им и говорю: «А ну, объясните-ка мне, в чём разница между вашими звёздами?» Девочка вызвалась отвечать: «Красные, – сказала, – мы крепим на те дома или квартиры, откуда человек на фронт уходил, назад вернулся и сейчас ещё живой. А эти, с чёрной полоской, если погиб… А если не один погиб, а двое, то и звёздочки две». Тогда я им пояснила: «Ребятки, на мою дверь надо клеить разные звёздочки: одну с траурной каёмкой, другую – красную. Мой муж, Николай Яковлевич, действительно погиб на фронте, а сын Саша, Александр Николаевич, жив». Извинились ребята, сделали, как я велела. Напутали. Да и какой с них ещё спрос?
Пусть приходят тимуровцы. Они нужное дело делают. Пусть знают о войне и помнят тех, кто пролил кровь и за их счастливое детство.
20 июля 1968 г.».
* * *
«Сашенька, помнишь, я писала тебе о том, что пустила к себе на квартиру Валентину? Я говорила, что временно она поживёт в твоей комнате. Тогда я думала, что так оно и будет, и слово «временно» не вызывало во мне никаких чувств. А вчера сердце едва не выскочило из груди, когда Валя пришла с работы и, немного смущаясь, сказала, что ей предлагают квартиру. В почти новом доме умерла одинокая старушка, и горисполком выделил её однокомнатную квартиру нашей школе. А Валентина подала заявление на жильё сразу, когда поступила на работу. В шестьдесят пятом году. Вот и подошла её очередь.
Я настолько привыкла к Вале, что даже представить себе не могу, как можно остаться одной, без неё. Но и отговаривать от получения квартиры, удерживать её я не вправе. Кто знает, может быть, я связываю её, в чём-то мешаю. Почему она до сих пор одна? Уж не лежит ли на мне доля вины за её одиночество? Живи Валентина одна, возможно, по-другому планировала бы она своё свободное время, не спешила бы из школы в магазин за продуктами – всё-таки двое не один, – не коротала бы все вечера с бабкой, со мной то есть. Могло статься, нашла бы собеседника поинтереснее.
Знаешь, Саня, ведь Валентина – красавица. Она по-хорошему несовременна, серьёзна не по летам. Влюблена в твоего великого тёзку – в Александра Сергеевича Пушкина. И ещё – или мне хочется, чтобы так это было, – в тебя. Валя всегда с живым интересом слушает, когда я рассказываю ей что-то о тебе. Она очень бережно относится ко всему, что тебе принадлежит. Даже постель заправляет одеялом так, как это делал ты. Я ей однажды показала, как именно. А ещё… Несколько раз уже, войдя в комнату к Валентине, я заставала её стоящей перед твоим портретом. При виде меня она смущалась и спешила отойти к столу, а однажды, продолжая всматриваться в твои черты, сказала: «Я смотрю на портрет и не могу насмотреться. Удачный снимок». – «Сын у меня удачный», – сказала я с улыбкой. «Конечно, – охотно согласилась со мной Валя. – С плохого оригинала не выйдет хорошей копии».
Я становлюсь по-стариковски болтливой, извини, сынок. Совсем потеряла главную нить рассказа. Итак, Валентине предложили квартиру. И я сказала ей, сдерживая своё расходившееся сердце: «Смотри, Валюша, сама. Когда-то надо обзаводиться своим углом. Никто на твоём месте не отказался бы от такой возможности. Ты знаешь, как я отношусь к тебе, но удерживать, отговаривать тебя не имею права. Решай сама, и делай, как лучше для тебя… Думаю, что тебе следует согласиться».
Сегодня, когда Валентина ушла на работу, я места себе не находила. Представляла, как она уйдёт отсюда и я опять останусь одна в этих стенах. Валя пришла домой немного раньше обычного, в приподнятом настроении. «Когда перебираться думаешь?» – спросила я её. «Отказалась я от получения квартиры, – сказала Валя. – Не прогоните?» И принялась объяснять, что Марине Сергеевне, тоже учительнице младших классов, квартира нужнее. Она хоть всего второй год работает в школе, но уже замужем и ждёт ребёнка. Живут молодые с родителями мужа, и что-то Марина не ладит со свекровью. Я выслушала Валю и поспешила на кухню, чтобы она не заметила моих слёз. Как я благодарна этой девочке!
19 ноября 1969 г.».
* * *
Да, вот так я и отказалась от квартиры. Директор, Левашкина Лидия Николаевна, сказала мне: «Извини, Валентина Петровна, но ты меня удивила! Впредь на квартиру можешь не рассчитывать. Не так часто нас ими исполком балует. И вообще, если тебе не нужна отдельная жилплощадь, забери из профкома заявление, чтобы оно людям глаза не мозолило».
Многие учителя тогда решили, что я поступила правильно. Сравнить мои жилищные условия и Марины Сергеевны… И только Инна Михайловна, учительница пения, в школе нас с ней считали подругами, набросилась на меня, когда мы остались наедине: «Ты что, ненормальная?! Отказаться от квартиры! Скажи кому-нибудь, на смех поднимут… Вообще-то я понимаю ход твоих мыслей: рассчитываешь остаться в квартире Климовой. Ну и правильно: двушка лучше однокомнатной. Только ждать придётся долго. Эта Надежда Ивановна – крепкая старуха, до ста лет протянуть может».
Я тогда отшатнулась от подруги, сказала: «Опомнись, Инна, что ты говоришь?» Инна пожала плечами и обронила с кривой усмешкой: «Чего ты всполошилась? Я же без свидетелей говорю и совсем не в осуждение тебе, а просто по-человечески, по-дружески. Что тут особенного?»
После того «задушевного» разговора я стала сторониться Инны, и нас вскоре перестали считать подругами.
11.
«Сашенька, сегодня я почти весь день провела в школе. Пригласили меня туда по случаю торжества, имеющего прямое отношение к тебе. В связи со знаменательной датой – 25-летием Победы – в городе, как и по всей стране, широко чествуют бывших воинов Великой Отечественной войны. А на нашей школе установили, сынок, в твою честь мемориальную доску. Сегодня состоялось её торжественное открытие. Столько хороших слов говорили люди о тебе, Сашенька. Выступал первый секретарь горкома партии, потом воспоминаниями делились старые учителя. Лучше всех сказал о тебе твой друг Виктор Стрепетов. Ребята – старшеклассники и самые маленькие – читали стихи на военную тему.
Я отдала в школьный музей некоторые твои фотографии, школьный альбом с рисунками. Только с наградами – твоими орденами – расстаться не смогла, хоть и намекали мне про них. Пусть хранятся у меня. Это для других ты перестал существовать, а я всё ещё живу верой, что дождусь тебя. С людьми я уже давно не делюсь мыслями на этот счёт. Только с Валентиной позволяю себе иногда расслабиться, поговорить о тебе. Она разделяет со мной уверенность в том, что ты вернёшься. Я благодарна ей за эту поддержку.
Мама. 9 мая 1970 г.».
* * *
«Сашенька, сегодня я выбралась в «город». Ходила в универмаг, чтобы купить Вале какой-нибудь подарок. У неё через два дня день рождения. И, знаешь, чуть не испортила себе этой вылазкой настроение. Проходя мимо отдела мужской одежды, услышала, как женщина-покупательница попросила продавца помочь выбрать для мужа сорочку помоднее. Продавец дебелая крашеная девица выложила на прилавок что-то полосатое и говорит: «Возьмите вот эту. Импортная, самая сейчас модная, «Бухенвальд» называется». Представляешь, Саша? Бухенвальд! Точно молотом меня по голове ударили. Подошла я к прилавку, руку на сорочку положила, спрашиваю девицу: «Это кто же, простите, эту рубашку так назвал?» Продавщица у меня из-под руки сорочку выдернула, той покупательнице подвинула и сказала пренебрежительным тоном: «Ну как кто? Все так называют. Парни, молодёжь. Видите, полосатая она, как тюремный халат. А Бухенвальд – это же лагерь где-то такой был, та же тюрьма».
Мне стало больно и обидно, сыночек, за сегодняшнюю молодёжь. Неужели забудут, уже забыли – сытые, вот такие раскормленно-дебелые – ту войну, миллионы погибших и набат бухенвальдский? И нет ничего для них святого, если модную полосатую рубашку так легко, играючи окрестили они этим жутким словом?
А потом успокоилась я, сынок. Решила: не стоит из-за одной, извини за грубость, крашеной дуры возводить поклёп на всю молодёжь. Верно?
Твоя мама. 4 января 1973 г.».
* * *
«Вот, сыночек, до какой даты мы дожили:
29-ю годовщину Великой Победы празднуем. Если бы мне сказал кто-то в годы войны, что я столько лет ещё проживу, не поверила бы.
Сегодня сходила к памятнику Солдату. Там, на площади, собрались, казалось, все жители города. Празднование Победы… Как это всегда возвышенно и до глубины сердца искренне и чисто. С каким особым чувством – уважения и благодарности – смотрю я на ветеранов. Хорошо, что есть для них такой праздник. Для всех советских людей великий праздник, конечно. Но для участников войны этот день самый главный. День, к которому они готовятся загодя, вынимают из заветных коробочек ордена и медали, драят их суконкой, надевают самое лучшее.
Хорошо, что могут встретиться однополчане, поговорить, вспомнить прошлое, отчитаться друг перед другом за настоящее. Саша, когда я смотрю на этих людей, во мне с новой силой оживает боль за тебя и я думаю: «А мой сынок ни разу не надел орденов, так и лежат они в шкатулочке вместе с письмами, ждут своего часа». Я верю, Саша, я всё ещё верю, что настанет день, когда ты вернёшься и наденешь свои награды.
Сынок, сегодня с трибуны во время митинга, как и каждый раз, звучало твоё имя. Тебя называли в числе самых достойных людей города. Тебя помнят и чтут. Только… опять говорили о тебе в прошедшем времени. Я устала спорить с людьми, доказывать, что ты жив. Да и к чему это? Я-то знаю, что это так, вот что главное.
Столько лет минуло с той поры, как кончилась война. Одни уже успели позабыть о ней, поспешили вычеркнуть войну из памяти. Другие и вовсе знают о ней лишь понаслышке. А я все эти годы несу её груз на своих старых плечах.
9 мая 1974 г.».
* * *
Что это? Вот и кончились письма. Осталось одно, последнее, не дочитанное мною, в конверте за номером 42. В нём письмо, написанное Надеждой Ивановной перед самой её смертью в марте семьдесят пятого года. Именно с него я начала чтение, а потом решила, что нужно читать письма в том порядке, как они размечены. Вложила тогда непрочитанные листки назад в конверт. Вот что на них было написано:
«Здравствуй, Сашенька! Что-то здоровье моё стало сдавать. Сегодня с утра такая боль сжимает сердце, что не нахожу себе места. Валя на работе. Обещала вызвать на дом доктора. Обычно врачи начинают обход по вызовам после обеда. Так что у меня есть время поговорить с тобой. Валюша настаивала на скорой, а я успокоила её, что ничего страшного, и уговорила ограничиться вызовом врача. Это, чтобы выкроить время на письмо к тебе. Не хочу думать об этом, но боюсь, как бы оно не стало последним. Мысли о смерти тревожат меня только по одной причине: ты вернёшься, а меня здесь не будет.
Впрочем, может, я ещё сумею выкарабкаться. Не раз ведь бывало, что вот так же барахлило моё сердце, а потом отпускало. Ну, а если не судьба нам свидеться с тобой, за меня поговорят письма. Они-то, надеюсь, тебя дождутся. Сашенька, я верю, что ты жив. Верю, несмотря ни на что, даже на ту бумажку, что прислали мне в январе сорок пятого. Когда я получила на тебя похоронку, жизнь сразу потеряла для меня всякий смысл. Месяца три тогда не жила я, как говорится, не умирала. Не понимаю, как ещё ходила в школу, вела уроки. Но, слава Богу, хватило здравого смысла никому ни словом не обмолвиться о той бумаге. Я и сама прочла её один-единственный раз. Хотела было сжечь, и пепел развеять, чтобы и следа не осталось. Потом взяла себя в руки, обдумала всё и решила, что неправда это. Не может быть, чтобы всю войну всё шло у тебя гладко и вдруг в конце её что-то оборвалось. Ещё я решила, что тебе должно быть, поручили новое, более ответственное, чем прежде, секретное задание. А бумагу о твоей гибели мне просто с целью конспирации прислали. Чтобы на время и я, и все остальные тебя из списка живых исключили. Остальные пусть как хотят, но для меня ты живой!
Чтобы больше никогда не видеть, не читать эту страшную бумагу, я её запечатала наглухо в конверт и оставила только для того, чтобы при встрече тебе показать. Остальные конверты с письмами я не заклеивала, потому изредка перечитывала их, оживляя в памяти прошлое.
Когда ты, сынок, будешь читать мои письма, в твоих руках окажется один запечатанный конверт с тем страшным сообщением о твоей гибели. Я хочу, чтобы ты сам расправился с этой бумажонкой…
Внизу хлопнула дверь. Может, это врач ко мне. На этом закончу письмо. Бог даст, всё обойдётся, тогда ещё напишу тебе, мой родной.
Твоя мама. 14 марта 1975 г.».
* * *
Значит, Надежда Ивановна в конце войны получила официальное сообщение о гибели сына? Она никогда не говорила мне об этом. Как, впрочем, и никому другому. А весь город знал… Помню, как с жадным интересом читала она статью о Саше в городской газете. А дойдя до слов о его гибели, нахмурилась, отложила газету и сказала расстроенно: «Опять напутали».
Помню ещё, как после похорон Н. И. Климовой мы с учителями поминали покойную в её, а теперь моей квартире. Перед тем как уйти последней, Левашкина.
Деловито осмотрела комнаты, всё убранство квартиры и деловито проговорила:
– Тебе здесь, Валентина Петровна, надо бы всё переделать. Квартира сама по себе неплохая, но обстановку надо срочно менять. Этот гардероб, этот жуткий допотопный шкаф, буфет, оттоманку – всё! Пусть постепенно, в рассрочку или как там, но приобрети новую мебель. А это старьё вряд ли кто купит даже по дешёвке.
– Я ничего не собираюсь здесь менять, – воспротивилась я. – Это не моё имущество.
– А чьё? – воскликнула Левашкина. – Чьё, дорогая ты моя? У старухи, извини, Надежды Ивановны, никого в целом мире нет. Или ты всерьёз поверила в её бред о где-то здравствующем сыне? Я не хочу плохо говорить о покойной. Но, согласись, эта её навязчивая идея о каком-то секретном задании Александра не что иное, как помешательство. Все мы жалели несчастную, прощали ей странности, нервные срывы… Я сама мать и представляю, что значит потерять единственного сына. Хорошо ещё, на умственных способностях эта болезнь Надежды Ивановны не очень отра-зилась. Поэтому и разрешили ей работать, даже когда она должна была уйти на пенсию. Вошли в положение… И не смотри ты на меня так, Валентина. Ты-то, надеюсь, человек здравомыслящий и должна воспринимать действительность реально. Александр Климов – герой. Но он погиб! Его нет. У нас в школе все данные имеются. Следопыты делом Климова занимались. Так что не забивай себе мозги чепухой… Ладно, пойду я, – сказала Левашкина и ушла наконец-то.
Александр Николаевич Климов родился в 1922 году. Уже в мирное время статистики подсчитали, что из ста молодых людей этого года рождения, ушедших на фронт, остались навсегда на полях сражений девяносто семь… Только трое из сотни вернулись домой.
Я опять окидываю взглядом комнату, в которой провожу большую часть свободного времени. Всё здесь так, как было при Надежде Ивановне, при Саше. В старинном гардеробе висит на плечиках их верхняя одежда, по полкам разложены их вещи. В объёмистом книжном шкафу книги и папки с бумагами. На кухне поделки, изготовленные умелыми руками главы семейства – Николая Яковлевича. Ничего менять я не собираюсь. Так будет здесь всегда, пока я живу.
Письма матери. Складываю их стопками в том порядке, в каком они хранились в шкатулке до сих пор. А на донышко кладу завёрнутые в бумагу награды Александра. Осталось перевязать шкатулку выцветшей голубой тесёмкой. Вот так, крест-накрест и на бантик.
Вдруг когда-нибудь гулкие шаги затихнут за моей дверью? Я подойду к двери, спрошу: «Кто там?». Мне ответит приглушённый от волнения голос: «Это я, Александр» Отворю дверь и тотчас узнаю его: умный взгляд светлых с прищуром глаз, прядь волос, упавшая на высокий лоб, волевой подбородок… Такой знакомый и почти родной человек.
Ведь из каждой сотни ушедших на фронт, тех, двадцать второго года рождения, пусть всего трое, но выжили!
Он шагнёт через порог, окинет взглядом родные стены, хоть и полузабытое, но всё своё, дорогое сердцу и скажет тихо: «Вот я и вернулся».