Ничего не говоря, я протянул девушке сигарету и поднёс зажигалку к её лицу.
Она осторожно затянулась и едва удержалась, чтобы не закашляться.
– Вообще-то я не курю, – сказала она почти виновато. – Вернее, бросила около года назад, но… сегодня можно. Сегодня многое можно.
Всё происходящее было настолько необычно, непривычно и настолько не вязалось с моим недавним состоянием шаткого, с таким трудом обретённого покоя, что я растерялся. Какой-то ступор овладел мною. Хотелось что-то сказать, что-то спросить или даже вскочить и убежать без оглядки от чужой незнакомой жизни, наполненной проблемами, быть может, куда более тяжкими, чем мои собственные.
– Да вы не волнуйтесь, – вновь услышал я голос. – Я не хочу нарушать ваше одиночество. Право быть одиноким – священное право. Двадцать минут – и я уйду.
– С чего вы решили, что я одинок? – спросил я не без любопытства, не заметив даже, куда подевался недавний ступор.
– Не знаю, – ответила она, задумчиво глядя в стакан. – Я как-то почувствовала… Взгляд, может быть… Или что-то ещё. Не знаю. Это не объяснить, но это так. Одиноки вы, очень одиноки…
– Я женат, – возразил я, криво усмехнувшись, и сделал добрый глоток, потому что горло вдруг пересохло.
И тут она засмеялась. Странным, нагоняющим не веселье, а уныние был этот смех, длившийся какие-нибудь жалкие десять секунд, но вобравший в себя всё то, что неотступной тенью висело над моим созданием на протяжении лет, прошедших под вывеской: «Я женат».
А потом пришла эта женщина и засмеялась, и вывеска упала, больно ударив по голове. Неудивительно, что кроме уныния досада и злость вспыхнули во мне, когда на том месте, где висела проклятая надпись, я увидел высеченные в мраморе буквы. «Одиночество», – подмигивали они идиоту, пьющему пиво в переполненном летнем кафе.
– Я не вижу, что здесь может вызвать смех, – процедил я, угрожающе качнулся в её сторону и тут же пожалел об этом, почувствовав, как девушка сжалась, словно в ожидании удара.
Мне даже почудилось, что она сейчас вскочит и убежит. Но она обхватила собственные плечи, как делают люди, когда холод дохнёт им в лицо.
– Извините. – Голос испуганного ребёнка, вызывающий желание обнять, погладить по голове и сказать, что всё будет хорошо. – Извините… Я совсем забыла, что не умею смеяться. Я умею приносить людям несчастье, а смеяться не умею…
– Мне вы никаких несчастий не приносили, – промолвил я, сильно смутившись от её непонятных откровений. – К чему извинения?
– Может быть… Может быть, и не приносила, а может, только тем уже, что села за этот столик, принесла.
Не по-женски большими глотками она допила пиво, и в этой торопливости мне почудилось намерение встать и уйти.
– Хотите ещё? Позвольте вас угостить? – спросил я, взяв в руки пустые стаканы и поднимаясь с видом не терпящего возражений человека.
– Зачем? – услышал я и застыл, сбитый с толку этим простейшим словом.
– А что в этом плохого?
Она молчала, сложила руки на столе, как это делают первоклассники, и долго задумчиво их рассматривала, точно забыв о том, что я стою в нелепой позе с двумя пустыми стаканами и жду ответа.
– Что ж, угощайте, если не боитесь… – сказала она наконец, не поднимая взгляда, и ощущение погружения в холодный омут посетило меня среди зноя июльского дня.
Всё происходящее резко контрастировало с недавним бесцельным брожением по улицам. Я словно выпал из реальности, смотрел теперь широко открытыми глазами на какой-то параллельный мир, живущий иными, непонятными законами. Хотя, если задуматься, всего только одна необычная девушка вошла в мою жизнь и села за столик, чтобы выпить пива.
Когда я вернулся с наполненными стаканами и большой пачкой чипсов, моя загадочная соседка прятала в сумочку телефон. Вероятно, в моё отсутствие состоялся некий неприятный разговор. Об этом свидетельствовал блеск в её глазах.
Молча поставив на стол покупки, я осторожно сел и закурил, с показным безразличием стряхивая пепел в обрезанную алюминиевую банку, стараясь, чтобы она поняла: мне нет дела ни до телефона, ни до блеска загнанных обратно в себя слёз.
– Муж звонил, – просто и веско сказала она, отчего я едва не подавился дымом и долго стучал себя кулаком в грудь.
Внутри всё хрипело и скрежетало, но девушка, похоже, лучше, чем я, умела не замечать чужих проблем.
– Муж – это человек, который имеет право заходить в мою спальню без стука.
– Вам повезло, – сказал я скрипучим голосом, всё ещё чувствуя боль, – у меня дома нет такой комнаты.
– Я сказала, что больше не вернусь, но он не верит.
Внезапно почувствовав непонятное раздражение, я раздавил сигарету в пепельнице.
– Я не психотерапевт. У меня своих проблем по горло, и ваши семейные неурядицы мне не интересны.
Сверкающая капля скатилась по её щеке и упала в холодное терпкое пиво.
– Вы кого-нибудь когда-нибудь любили? – спросила она, и мне вдруг сделалось неуютно под этим чистым, открытым взглядом.
К счастью, ответ стоял на столе.
– Я и сейчас люблю. И всегда любил. И всегда буду любить. Вот она – моя девушка!
Пиво приятно искрилось в стакане.
– Идеальная подруга. С ней никогда не бывает скучно, она не уйдёт к другому, не станет досаждать упрёками и капризами. По мне, так все женщины мира не стоят этой одной, универсальной.
Она неожиданно улыбнулась, а потом произнесла нечто такое, от чего мне сделалось жутко:
– Я просила его не уходить позавчера. Было очень плохо. Просто просила не бросать меня этой ночью. Но там был мальчишник, а здесь какой-то бзик и каприз. Дверь хлопнула. Как будто капкан сомкнул челюсти. Больше всего на свете я боюсь этого звука… Бутылка белого вина стояла в холодильнике… Стало хорошо, спокойно… Показалось, что ночь можно пережить… А дальше, не помню точно, где-то около двух сон ушёл и квартиру заполнила густая, страшная пустота. Я ходила по этой пустоте, задыхаясь и плача. Пугающие тени шевелились в углах. Ощущение наступающей смерти – вот что принесла с собою ваша любимая девушка. Я не умею умирать.
Точно стеклянный колпак опустился на наш столик. Я видел, как шевелятся губы сидящих в кафе, но не слышал ни единого звука. Пиво больше не искрилось. Встречный билет лежал в кармане. Билет, который я окрестил не так давно жалким чучелом надежды. Открыл потайную дверцу и впустил в мою жизнь нечто необъяснимое.
– Как тебя зовут? – спросил я и испугался собственного голоса, прозвучавшего неестественно и глухо под стеклянным колпаком.
– Нет-нет, – поспешным жестом остановила меня девушка. – Не надо никаких имён. Пожалуйста, не надо… И ваше мне не называйте. Мы просто путники, встретившиеся в бескрайней безводной пустыне. А когда люди встречаются в пустыне – они обречены идти вместе хотя бы до ближайшего оазиса. В пустыне нет имён. Есть только песок и жажда.
– Да, – тихо промолвил я, околдованный этими прозрачными образами и этой плавной речью. – Песок рутины и жажда общения. Но ты забыла про солнце. Там есть ещё солнце – огромное ослепительное солнце, которое светит, казалось бы, только для двоих и которое убьёт этих двоих, если оазис не будет найден.
Колпак продолжал глушить звуки, и ещё одно чувство посетило меня в этом сжатом пространстве. Мне почудилось, что здесь остановились часы. Какие-то две минуты прошли с момента, как я неосознанно перешёл с ней на «ты», а ощущения говорили, что так было всегда. Я не спрашивал её ни о чём, но и сейчас, когда боль капает с кончика авторучки, уверен: всё то же самое (и колпак, и удивительный пространственно-временной сбой) явилось и ей.
Нет, разумеется, в действительности не было никакого сбоя. Время не останавливалось, и пространство не сжималось до нашего столика. Всё это были лишь ощущения. В реальности же я сидел посреди раскалённого осточертевшего города и пил холодное пиво с совершенно незнакомой женщиной. Шёл восьмой час долгого летнего вечера, а мне было очень хорошо и спокойно. О том, что будет, когда этот вечер закончится, я не думал.
Потом в кафе включили отвратительную громкую музыку, и наш маленький колпак с тихим звоном рассыпался под грубыми ударами внешнего мира. Не сговариваясь, но со странной уверенной синхронностью мы встали и пошли по узкой землистой тропинке, петляющей между старыми тополями, прочь от визгливого веселья и злобного воя машин. Там, за тополями, ждал серый пыльный город, но в тот момент я почему-то его не боялся, хотя смутно догадывался, что оазиса в этом городе нет, не было и не будет, а значит, гибель неизбежна.
Почти два года минуло с того дня. Семь сотен бесцветных, бессмысленных суток. Всё было в этих сутках: шумные праздники, болезни, периоды хандры и возрождения, но всё равно они остались бессмысленными и бесцветными, потому что в них не было её.
Парадоксально, но при всём роковом влиянии, оказанном этой женщиной на моё последующее существование, я по сей день не могу вспомнить её лица… Какой-то призрачный, колышущийся, будто отражение в воде, образ стоит передо мной, но всегда ускользает, стоит сделать попытку детализировать его. Удивительная вещь память – странная, во многом глупая вещь. Как могло получиться, что я помню, в каком киоске покупал пиво, помню, что это было за пиво, но не помню момента, когда мы взялись за руки? Действительно, странно.
Я помню, как мы шли по бесконечным улицам и тихо беседовали. То была долгая, очень долгая беседа, но ни единого слова о нашем прошлом не было сказано, словно жизни до кафе не существовало, словно за тем столиком мы достали чистую общую тетрадь и принялись писать биографию. Мне кажется, что тетрадь и сейчас открыта и ждёт, когда чья-то счастливая рука возьмёт авторучку. Однако этого не случается. Первая встреча останется последней. Беспощадное солнце не убило нас, и в этом выразилась его беспощадность.
Закат мы встретили на набережной реки. Красное страшное светило устало опускалось за холмы, и небо вокруг него напоминало кровоточащую рану. Мы сидели на скамейке. Я беспокойно курил, тяжело и мутно было на душе.
А она улыбалась, положив голову мне на плечо. Хотелось сжать её в объятиях и не отпускать. Я согласился бы всю жизнь сидеть на скамейке, глядя, как солнечная кровь растекается по небесам. Я согласился бы на вечный закат, только бы она не исчезала.
Помню, как тощая дворняга прибежала откуда-то и уселась напротив скамейки, глядя на нас грустными, детскими глазами в ожидании подачки. Моя спутница долго гладила дворнягу, ласково извинялась за то, что ничего не можем ей дать. А мне хотелось лечь рядом и завыть от понимания того, что единственный человек, которого я повстречал в удушающей пустоте, при всём желании не в силах мне дать ничего, кроме шаткой, невесомой надежды, делающей жизнь возможной, но ничуть её не облегчающей. Когда дворняга убежала, девушка посмотрела на меня всё с той же удивительной свежей улыбкой. Показалось, что она сейчас начнёт меня гладить, как то несчастное бездомное животное, однако этого не случилось.
Небесная рана затягивалась. Чёрная ночь опустила звёздный занавес.
– Я боюсь темноты, – услышал я и тотчас испугался сам. – Мне всегда кажется, что кто-то подкрадывается, когда гаснет свет. Пожалуйста, уйдём отсюда.
Я подал ей руку, и мы пошли в сторону города, святящегося мёртвыми огнями. Моё сердце едва не остановилось после того, как вслед нам понёсся тоскливый и монотонный собачий вой – поминальная песня по очередной маленькой цифре в календаре.
С наступлением тьмы зной ослаб, но всё равно воздух оставался тяжёлым и душным. Он, казалось, высасывал влагу из организма. Пиво не пьянило, а лишь позволяло балансировать на грани обезвоживания. Центральные проспекты ломились от праздной молодёжи, и почти каждый нёс в руке сосуд. Неоновые вывески загадочно мерцали, внося смутное беспокойство в размеренное течение людского потока, несущего нас вдоль бетонных берегов. Мы не сопротивлялись потоку, напротив, мы растворились в нём, отдались его воле, стали частицей огромного коллективного разума, неспособного ошибиться в выборе направления. Однако, когда поток отхлынул, выплеснув нас к подножию огромного каменного куба, я не мог не изумиться этой мистической роковой безошибочности. На вершине куба в обрамлении искрящихся стеклянных пальм горели пять громадных красных букв.
– Оазис, – прочла она тихим, испуганным голосом. – Этого не может быть.
– Развлекательный центр, – сказал я успокоительно, хотя сам не чувствовал спокойствия. – Ему уже больше года, но сегодня я совершенно о нём забыл. Символичное совпадение.
– Это не совпадение, – покачала она головой. – В такую ночь не бывает совпадений. Это выход. Понимаешь? Мы нашли его, а значит, мы спасены.
– Ну-у, – неопределённо протянул я. – Там есть кинозалы, есть несколько баров и кафе, есть, наконец, боулинг. Кстати, занимательная игра. Можно зайти, побросать шары, хоть это и не слишком вяжется со словом «спасение».
– Да, да! – воскликнула она вдруг оживлённо. – Пойдём! Я давно мечтала научиться. Впрочем… Это, наверное, дорого.
Я задумчиво похрустел банкнотами в кармане:
– Нет, не думаю… Будний день, время позднее, скорее всего, цены вполне разумные.
Главный вход был уже закрыт в этот час, и нам пришлось обойти клуб вкруговую, прежде чем отыскалась заветная дверь. Широкая лестница утомительно ползла ввысь. Одинаковые сверкающие стеклом и металлом этажи, дремлющие обесточенные эскалаторы, цветастые рекламные плакаты, чёткие квадратные пятна светильников над головой. Своеобразным был «Оазис», приютивший двух путников, заблудившихся в пустыне собственной жизни. Он походил на языческий храм, в котором идол праздности собирал щедрые дары, награждая дарящих розовыми очками.
Наш подъём окончился на четвёртом этаже. В боулинге царило какое-то ожесточённое веселье. Стук разлетающихся кеглей, быстрая ритмичная музыка, голоса, сливающиеся в непрерывный нестройный гам, агрессивное синее освещение, обслуга, снующая между столиками с разносами в руках, воздух, искусственно охлаждённый и кажущийся от этого несытным и неживым.
Я почувствовал, что моя спутница напряглась, словно не спасением, а огромной братской могилой был этот неистовый сгусток современности.
Но отступление уже не имело никакого смысла, как не имело его и всё остальное. Предчувствие не обмануло меня. Цены оказались вполне терпимыми, и без всякого ущерба для бюджета я на два часа арендовал первую дорожку.
Сменив обувь, мы вернулись к стойке, и тут случилась лёгкая заминка. Нас попросили назвать имена. Вспоминая её голос и паузу, предварившую ответ, я на сто процентов знаю: она сказала неправду. Впрочем, какая разница?
Как только мы прошли к столику у первой дорожки, у компании, кидавшей шары по соседству, окончилось время, и что-то отдалённо напоминающее шаткое, уязвимое уединение образовалось среди всеобщего беспокойства и суеты.
Я заказал пару кружек пива и сразу расплатился, стараясь максимально обезопасить наш хрупкий мирок от ненужных вторжений.
Началась игра. Для новичка она бросала превосходно. Выиграла первую партию, выбив подряд три страйка в конце, была близка к победе во второй, а в третьей вдруг что-то случилось между нами. Будто какие-то невидимые нити переплелись и завязались в красивые удивительные узлы. Мы внезапно и непостижимо превратились в семью в некоем высшем, сакральном смысле этого обезображенного паспортными штампами слова. Объятия и поцелуи незаметно стали сопровождать каждый удачный бросок. И то были не страстные, звериные поцелуи сорвавшихся с цепи любовников. Они были тёплыми, как летнее утро, и пронзительно-глубокими, как безоблачное ночное небо, сквозь которое видно космос.
Розовые очки, выданные на входе идолом праздности, сработали, и я тогда не подумал, что на выходе их придётся вернуть.
Два часа прошли. Я продлил время на час, потом ещё на полчаса. Это была жалкая и неравная, но неистовая и отчаянная битва с огромным прожорливым чудовищем по имени Время. Я не мог ни убить, ни остановить его. Я мог лишь изо всех сил вырываться из его липких лап, выцарапывая золотые молекулы жизни. Но рассвет уже шагал в направлении каменной душегубки города, и для меня этот рассвет был равносилен закату. Солнце взошло, но осветило не дивный сад, а поле, усеянное изрубленными телами наивных мечтателей. Шесть утра показывали уставшие часы, когда мы, жадно сжимая друг друга в объятиях, стояли на автобусной остановке. Редкие сонные прохожие смотрели на нас как на беспечных идиотов, не чувствуя нашей боли, которая, подобно сигналу SOS, растекалась с обречённого судна в равнодушное пространство.
Казалось бы: вы встретились в мире, где ничтожен шанс на подобную встречу. Вы пропали без вести и нашлись, когда суд постановил считать вас умершими. Так будьте же вместе, возьмитесь за руки и идите. Настоящие встречные билеты не выдаются дважды. Щедрость не является одной из черт этого бессмысленного и чёрствого мироздания.
Я помню номер маршрута, которым она уехала из моей жизни. Это единственный тонкий луч, по которому я теперь иду сквозь темноту грядущего. Мы не обменялись даже телефонами.
Я не знаю, как могло такое случиться, но думаю, что лживые розовые очки, хотя и были возвращены идолу на выходе из «Оазиса», продолжали действовать до того момента, как захлопнулась квартирная дверь. Вид ненавистной обстановки точно тяжёлая палица опустился на мою голову. Я сел на пол посередине душного зала и больше часа неподвижно, с остановившимся взглядом подавлял в себе страшное желание монотонно завыть, подобно покинутой дворняге, преданной человечеством.
До того, как захлопнулась дверь, казалось, что всё у нас теперь будет хорошо. Но у кого? Ни имён, ни адреса, ни телефона – лишь призрачный, как отражение в воде, образ.
То высшее, абсолютное единение двух душ начисто отрицало самую мысль о каких-то прозаичных телефонных номерах. Мы не могли, стоя в храме, обмениваться пошлой житейской информацией. Возможно, поэтому наши пути разошлись. Где-то очень глубоко возникло понимание того, что жизнь в храме невозможна. Поставить штамп в паспорте, наплодить детей, вместе смотреть глупый телевизор – вот оно, будущее, которое сулит бумажный клочок, выданный мне кондуктором, и теперь, когда желание выть давно прошло, я стараюсь убедить себя в правильности разлуки.
Через полгода после того, как скрылся за поворотом автобус, я развёлся.
Сделал я это не для того, чтобы посвятить оставшееся существование поискам отражения в воде. Я просто решил быть один.
Разумеется, мечта о ней не исчезла. Мечта лишь окрепла и возмужала за два года.
Иногда я хожу на ту остановку и подолгу стою в тени киоска, приглядываясь к пассажирам памятного маршрута. Иногда посещаю летнее кафе в городском парке и сижу за столиком со стаканом пива и сигаретой, надеясь, что кто-то войдёт и спросит: «У вас свободно?» Иногда среди ночи внезапно срываюсь с места и лечу на такси в направлении «Оазиса», где в полном одиночестве бросаю шары. Вот только розовые очки идол праздности мне больше не выдаёт, понимая, что я не из этой компании.
И одно «главное» воспоминание бродит за мной по пятам. Это воспоминание о поцелуе у открытой двери урчащего, торопящего события автобуса, о поцелуе, давшем мне надежду на ненапрасность жизни. Только ради него я жил, живу и буду жить, несмотря ни на что.
Я понимаю: бессмысленное и чёрствое мироздание, подарившее человеку один-единственный миг абсолютного, высшего счастья, того стоит.
Она осторожно затянулась и едва удержалась, чтобы не закашляться.
– Вообще-то я не курю, – сказала она почти виновато. – Вернее, бросила около года назад, но… сегодня можно. Сегодня многое можно.
Всё происходящее было настолько необычно, непривычно и настолько не вязалось с моим недавним состоянием шаткого, с таким трудом обретённого покоя, что я растерялся. Какой-то ступор овладел мною. Хотелось что-то сказать, что-то спросить или даже вскочить и убежать без оглядки от чужой незнакомой жизни, наполненной проблемами, быть может, куда более тяжкими, чем мои собственные.
– Да вы не волнуйтесь, – вновь услышал я голос. – Я не хочу нарушать ваше одиночество. Право быть одиноким – священное право. Двадцать минут – и я уйду.
– С чего вы решили, что я одинок? – спросил я не без любопытства, не заметив даже, куда подевался недавний ступор.
– Не знаю, – ответила она, задумчиво глядя в стакан. – Я как-то почувствовала… Взгляд, может быть… Или что-то ещё. Не знаю. Это не объяснить, но это так. Одиноки вы, очень одиноки…
– Я женат, – возразил я, криво усмехнувшись, и сделал добрый глоток, потому что горло вдруг пересохло.
И тут она засмеялась. Странным, нагоняющим не веселье, а уныние был этот смех, длившийся какие-нибудь жалкие десять секунд, но вобравший в себя всё то, что неотступной тенью висело над моим созданием на протяжении лет, прошедших под вывеской: «Я женат».
А потом пришла эта женщина и засмеялась, и вывеска упала, больно ударив по голове. Неудивительно, что кроме уныния досада и злость вспыхнули во мне, когда на том месте, где висела проклятая надпись, я увидел высеченные в мраморе буквы. «Одиночество», – подмигивали они идиоту, пьющему пиво в переполненном летнем кафе.
– Я не вижу, что здесь может вызвать смех, – процедил я, угрожающе качнулся в её сторону и тут же пожалел об этом, почувствовав, как девушка сжалась, словно в ожидании удара.
Мне даже почудилось, что она сейчас вскочит и убежит. Но она обхватила собственные плечи, как делают люди, когда холод дохнёт им в лицо.
– Извините. – Голос испуганного ребёнка, вызывающий желание обнять, погладить по голове и сказать, что всё будет хорошо. – Извините… Я совсем забыла, что не умею смеяться. Я умею приносить людям несчастье, а смеяться не умею…
– Мне вы никаких несчастий не приносили, – промолвил я, сильно смутившись от её непонятных откровений. – К чему извинения?
– Может быть… Может быть, и не приносила, а может, только тем уже, что села за этот столик, принесла.
Не по-женски большими глотками она допила пиво, и в этой торопливости мне почудилось намерение встать и уйти.
– Хотите ещё? Позвольте вас угостить? – спросил я, взяв в руки пустые стаканы и поднимаясь с видом не терпящего возражений человека.
– Зачем? – услышал я и застыл, сбитый с толку этим простейшим словом.
– А что в этом плохого?
Она молчала, сложила руки на столе, как это делают первоклассники, и долго задумчиво их рассматривала, точно забыв о том, что я стою в нелепой позе с двумя пустыми стаканами и жду ответа.
– Что ж, угощайте, если не боитесь… – сказала она наконец, не поднимая взгляда, и ощущение погружения в холодный омут посетило меня среди зноя июльского дня.
Всё происходящее резко контрастировало с недавним бесцельным брожением по улицам. Я словно выпал из реальности, смотрел теперь широко открытыми глазами на какой-то параллельный мир, живущий иными, непонятными законами. Хотя, если задуматься, всего только одна необычная девушка вошла в мою жизнь и села за столик, чтобы выпить пива.
Когда я вернулся с наполненными стаканами и большой пачкой чипсов, моя загадочная соседка прятала в сумочку телефон. Вероятно, в моё отсутствие состоялся некий неприятный разговор. Об этом свидетельствовал блеск в её глазах.
Молча поставив на стол покупки, я осторожно сел и закурил, с показным безразличием стряхивая пепел в обрезанную алюминиевую банку, стараясь, чтобы она поняла: мне нет дела ни до телефона, ни до блеска загнанных обратно в себя слёз.
– Муж звонил, – просто и веско сказала она, отчего я едва не подавился дымом и долго стучал себя кулаком в грудь.
Внутри всё хрипело и скрежетало, но девушка, похоже, лучше, чем я, умела не замечать чужих проблем.
– Муж – это человек, который имеет право заходить в мою спальню без стука.
– Вам повезло, – сказал я скрипучим голосом, всё ещё чувствуя боль, – у меня дома нет такой комнаты.
– Я сказала, что больше не вернусь, но он не верит.
Внезапно почувствовав непонятное раздражение, я раздавил сигарету в пепельнице.
– Я не психотерапевт. У меня своих проблем по горло, и ваши семейные неурядицы мне не интересны.
Сверкающая капля скатилась по её щеке и упала в холодное терпкое пиво.
– Вы кого-нибудь когда-нибудь любили? – спросила она, и мне вдруг сделалось неуютно под этим чистым, открытым взглядом.
К счастью, ответ стоял на столе.
– Я и сейчас люблю. И всегда любил. И всегда буду любить. Вот она – моя девушка!
Пиво приятно искрилось в стакане.
– Идеальная подруга. С ней никогда не бывает скучно, она не уйдёт к другому, не станет досаждать упрёками и капризами. По мне, так все женщины мира не стоят этой одной, универсальной.
Она неожиданно улыбнулась, а потом произнесла нечто такое, от чего мне сделалось жутко:
– Я просила его не уходить позавчера. Было очень плохо. Просто просила не бросать меня этой ночью. Но там был мальчишник, а здесь какой-то бзик и каприз. Дверь хлопнула. Как будто капкан сомкнул челюсти. Больше всего на свете я боюсь этого звука… Бутылка белого вина стояла в холодильнике… Стало хорошо, спокойно… Показалось, что ночь можно пережить… А дальше, не помню точно, где-то около двух сон ушёл и квартиру заполнила густая, страшная пустота. Я ходила по этой пустоте, задыхаясь и плача. Пугающие тени шевелились в углах. Ощущение наступающей смерти – вот что принесла с собою ваша любимая девушка. Я не умею умирать.
Точно стеклянный колпак опустился на наш столик. Я видел, как шевелятся губы сидящих в кафе, но не слышал ни единого звука. Пиво больше не искрилось. Встречный билет лежал в кармане. Билет, который я окрестил не так давно жалким чучелом надежды. Открыл потайную дверцу и впустил в мою жизнь нечто необъяснимое.
– Как тебя зовут? – спросил я и испугался собственного голоса, прозвучавшего неестественно и глухо под стеклянным колпаком.
– Нет-нет, – поспешным жестом остановила меня девушка. – Не надо никаких имён. Пожалуйста, не надо… И ваше мне не называйте. Мы просто путники, встретившиеся в бескрайней безводной пустыне. А когда люди встречаются в пустыне – они обречены идти вместе хотя бы до ближайшего оазиса. В пустыне нет имён. Есть только песок и жажда.
– Да, – тихо промолвил я, околдованный этими прозрачными образами и этой плавной речью. – Песок рутины и жажда общения. Но ты забыла про солнце. Там есть ещё солнце – огромное ослепительное солнце, которое светит, казалось бы, только для двоих и которое убьёт этих двоих, если оазис не будет найден.
Колпак продолжал глушить звуки, и ещё одно чувство посетило меня в этом сжатом пространстве. Мне почудилось, что здесь остановились часы. Какие-то две минуты прошли с момента, как я неосознанно перешёл с ней на «ты», а ощущения говорили, что так было всегда. Я не спрашивал её ни о чём, но и сейчас, когда боль капает с кончика авторучки, уверен: всё то же самое (и колпак, и удивительный пространственно-временной сбой) явилось и ей.
Нет, разумеется, в действительности не было никакого сбоя. Время не останавливалось, и пространство не сжималось до нашего столика. Всё это были лишь ощущения. В реальности же я сидел посреди раскалённого осточертевшего города и пил холодное пиво с совершенно незнакомой женщиной. Шёл восьмой час долгого летнего вечера, а мне было очень хорошо и спокойно. О том, что будет, когда этот вечер закончится, я не думал.
Потом в кафе включили отвратительную громкую музыку, и наш маленький колпак с тихим звоном рассыпался под грубыми ударами внешнего мира. Не сговариваясь, но со странной уверенной синхронностью мы встали и пошли по узкой землистой тропинке, петляющей между старыми тополями, прочь от визгливого веселья и злобного воя машин. Там, за тополями, ждал серый пыльный город, но в тот момент я почему-то его не боялся, хотя смутно догадывался, что оазиса в этом городе нет, не было и не будет, а значит, гибель неизбежна.
Почти два года минуло с того дня. Семь сотен бесцветных, бессмысленных суток. Всё было в этих сутках: шумные праздники, болезни, периоды хандры и возрождения, но всё равно они остались бессмысленными и бесцветными, потому что в них не было её.
Парадоксально, но при всём роковом влиянии, оказанном этой женщиной на моё последующее существование, я по сей день не могу вспомнить её лица… Какой-то призрачный, колышущийся, будто отражение в воде, образ стоит передо мной, но всегда ускользает, стоит сделать попытку детализировать его. Удивительная вещь память – странная, во многом глупая вещь. Как могло получиться, что я помню, в каком киоске покупал пиво, помню, что это было за пиво, но не помню момента, когда мы взялись за руки? Действительно, странно.
Я помню, как мы шли по бесконечным улицам и тихо беседовали. То была долгая, очень долгая беседа, но ни единого слова о нашем прошлом не было сказано, словно жизни до кафе не существовало, словно за тем столиком мы достали чистую общую тетрадь и принялись писать биографию. Мне кажется, что тетрадь и сейчас открыта и ждёт, когда чья-то счастливая рука возьмёт авторучку. Однако этого не случается. Первая встреча останется последней. Беспощадное солнце не убило нас, и в этом выразилась его беспощадность.
Закат мы встретили на набережной реки. Красное страшное светило устало опускалось за холмы, и небо вокруг него напоминало кровоточащую рану. Мы сидели на скамейке. Я беспокойно курил, тяжело и мутно было на душе.
А она улыбалась, положив голову мне на плечо. Хотелось сжать её в объятиях и не отпускать. Я согласился бы всю жизнь сидеть на скамейке, глядя, как солнечная кровь растекается по небесам. Я согласился бы на вечный закат, только бы она не исчезала.
Помню, как тощая дворняга прибежала откуда-то и уселась напротив скамейки, глядя на нас грустными, детскими глазами в ожидании подачки. Моя спутница долго гладила дворнягу, ласково извинялась за то, что ничего не можем ей дать. А мне хотелось лечь рядом и завыть от понимания того, что единственный человек, которого я повстречал в удушающей пустоте, при всём желании не в силах мне дать ничего, кроме шаткой, невесомой надежды, делающей жизнь возможной, но ничуть её не облегчающей. Когда дворняга убежала, девушка посмотрела на меня всё с той же удивительной свежей улыбкой. Показалось, что она сейчас начнёт меня гладить, как то несчастное бездомное животное, однако этого не случилось.
Небесная рана затягивалась. Чёрная ночь опустила звёздный занавес.
– Я боюсь темноты, – услышал я и тотчас испугался сам. – Мне всегда кажется, что кто-то подкрадывается, когда гаснет свет. Пожалуйста, уйдём отсюда.
Я подал ей руку, и мы пошли в сторону города, святящегося мёртвыми огнями. Моё сердце едва не остановилось после того, как вслед нам понёсся тоскливый и монотонный собачий вой – поминальная песня по очередной маленькой цифре в календаре.
С наступлением тьмы зной ослаб, но всё равно воздух оставался тяжёлым и душным. Он, казалось, высасывал влагу из организма. Пиво не пьянило, а лишь позволяло балансировать на грани обезвоживания. Центральные проспекты ломились от праздной молодёжи, и почти каждый нёс в руке сосуд. Неоновые вывески загадочно мерцали, внося смутное беспокойство в размеренное течение людского потока, несущего нас вдоль бетонных берегов. Мы не сопротивлялись потоку, напротив, мы растворились в нём, отдались его воле, стали частицей огромного коллективного разума, неспособного ошибиться в выборе направления. Однако, когда поток отхлынул, выплеснув нас к подножию огромного каменного куба, я не мог не изумиться этой мистической роковой безошибочности. На вершине куба в обрамлении искрящихся стеклянных пальм горели пять громадных красных букв.
– Оазис, – прочла она тихим, испуганным голосом. – Этого не может быть.
– Развлекательный центр, – сказал я успокоительно, хотя сам не чувствовал спокойствия. – Ему уже больше года, но сегодня я совершенно о нём забыл. Символичное совпадение.
– Это не совпадение, – покачала она головой. – В такую ночь не бывает совпадений. Это выход. Понимаешь? Мы нашли его, а значит, мы спасены.
– Ну-у, – неопределённо протянул я. – Там есть кинозалы, есть несколько баров и кафе, есть, наконец, боулинг. Кстати, занимательная игра. Можно зайти, побросать шары, хоть это и не слишком вяжется со словом «спасение».
– Да, да! – воскликнула она вдруг оживлённо. – Пойдём! Я давно мечтала научиться. Впрочем… Это, наверное, дорого.
Я задумчиво похрустел банкнотами в кармане:
– Нет, не думаю… Будний день, время позднее, скорее всего, цены вполне разумные.
Главный вход был уже закрыт в этот час, и нам пришлось обойти клуб вкруговую, прежде чем отыскалась заветная дверь. Широкая лестница утомительно ползла ввысь. Одинаковые сверкающие стеклом и металлом этажи, дремлющие обесточенные эскалаторы, цветастые рекламные плакаты, чёткие квадратные пятна светильников над головой. Своеобразным был «Оазис», приютивший двух путников, заблудившихся в пустыне собственной жизни. Он походил на языческий храм, в котором идол праздности собирал щедрые дары, награждая дарящих розовыми очками.
Наш подъём окончился на четвёртом этаже. В боулинге царило какое-то ожесточённое веселье. Стук разлетающихся кеглей, быстрая ритмичная музыка, голоса, сливающиеся в непрерывный нестройный гам, агрессивное синее освещение, обслуга, снующая между столиками с разносами в руках, воздух, искусственно охлаждённый и кажущийся от этого несытным и неживым.
Я почувствовал, что моя спутница напряглась, словно не спасением, а огромной братской могилой был этот неистовый сгусток современности.
Но отступление уже не имело никакого смысла, как не имело его и всё остальное. Предчувствие не обмануло меня. Цены оказались вполне терпимыми, и без всякого ущерба для бюджета я на два часа арендовал первую дорожку.
Сменив обувь, мы вернулись к стойке, и тут случилась лёгкая заминка. Нас попросили назвать имена. Вспоминая её голос и паузу, предварившую ответ, я на сто процентов знаю: она сказала неправду. Впрочем, какая разница?
Как только мы прошли к столику у первой дорожки, у компании, кидавшей шары по соседству, окончилось время, и что-то отдалённо напоминающее шаткое, уязвимое уединение образовалось среди всеобщего беспокойства и суеты.
Я заказал пару кружек пива и сразу расплатился, стараясь максимально обезопасить наш хрупкий мирок от ненужных вторжений.
Началась игра. Для новичка она бросала превосходно. Выиграла первую партию, выбив подряд три страйка в конце, была близка к победе во второй, а в третьей вдруг что-то случилось между нами. Будто какие-то невидимые нити переплелись и завязались в красивые удивительные узлы. Мы внезапно и непостижимо превратились в семью в некоем высшем, сакральном смысле этого обезображенного паспортными штампами слова. Объятия и поцелуи незаметно стали сопровождать каждый удачный бросок. И то были не страстные, звериные поцелуи сорвавшихся с цепи любовников. Они были тёплыми, как летнее утро, и пронзительно-глубокими, как безоблачное ночное небо, сквозь которое видно космос.
Розовые очки, выданные на входе идолом праздности, сработали, и я тогда не подумал, что на выходе их придётся вернуть.
Два часа прошли. Я продлил время на час, потом ещё на полчаса. Это была жалкая и неравная, но неистовая и отчаянная битва с огромным прожорливым чудовищем по имени Время. Я не мог ни убить, ни остановить его. Я мог лишь изо всех сил вырываться из его липких лап, выцарапывая золотые молекулы жизни. Но рассвет уже шагал в направлении каменной душегубки города, и для меня этот рассвет был равносилен закату. Солнце взошло, но осветило не дивный сад, а поле, усеянное изрубленными телами наивных мечтателей. Шесть утра показывали уставшие часы, когда мы, жадно сжимая друг друга в объятиях, стояли на автобусной остановке. Редкие сонные прохожие смотрели на нас как на беспечных идиотов, не чувствуя нашей боли, которая, подобно сигналу SOS, растекалась с обречённого судна в равнодушное пространство.
Казалось бы: вы встретились в мире, где ничтожен шанс на подобную встречу. Вы пропали без вести и нашлись, когда суд постановил считать вас умершими. Так будьте же вместе, возьмитесь за руки и идите. Настоящие встречные билеты не выдаются дважды. Щедрость не является одной из черт этого бессмысленного и чёрствого мироздания.
Я помню номер маршрута, которым она уехала из моей жизни. Это единственный тонкий луч, по которому я теперь иду сквозь темноту грядущего. Мы не обменялись даже телефонами.
Я не знаю, как могло такое случиться, но думаю, что лживые розовые очки, хотя и были возвращены идолу на выходе из «Оазиса», продолжали действовать до того момента, как захлопнулась квартирная дверь. Вид ненавистной обстановки точно тяжёлая палица опустился на мою голову. Я сел на пол посередине душного зала и больше часа неподвижно, с остановившимся взглядом подавлял в себе страшное желание монотонно завыть, подобно покинутой дворняге, преданной человечеством.
До того, как захлопнулась дверь, казалось, что всё у нас теперь будет хорошо. Но у кого? Ни имён, ни адреса, ни телефона – лишь призрачный, как отражение в воде, образ.
То высшее, абсолютное единение двух душ начисто отрицало самую мысль о каких-то прозаичных телефонных номерах. Мы не могли, стоя в храме, обмениваться пошлой житейской информацией. Возможно, поэтому наши пути разошлись. Где-то очень глубоко возникло понимание того, что жизнь в храме невозможна. Поставить штамп в паспорте, наплодить детей, вместе смотреть глупый телевизор – вот оно, будущее, которое сулит бумажный клочок, выданный мне кондуктором, и теперь, когда желание выть давно прошло, я стараюсь убедить себя в правильности разлуки.
Через полгода после того, как скрылся за поворотом автобус, я развёлся.
Сделал я это не для того, чтобы посвятить оставшееся существование поискам отражения в воде. Я просто решил быть один.
Разумеется, мечта о ней не исчезла. Мечта лишь окрепла и возмужала за два года.
Иногда я хожу на ту остановку и подолгу стою в тени киоска, приглядываясь к пассажирам памятного маршрута. Иногда посещаю летнее кафе в городском парке и сижу за столиком со стаканом пива и сигаретой, надеясь, что кто-то войдёт и спросит: «У вас свободно?» Иногда среди ночи внезапно срываюсь с места и лечу на такси в направлении «Оазиса», где в полном одиночестве бросаю шары. Вот только розовые очки идол праздности мне больше не выдаёт, понимая, что я не из этой компании.
И одно «главное» воспоминание бродит за мной по пятам. Это воспоминание о поцелуе у открытой двери урчащего, торопящего события автобуса, о поцелуе, давшем мне надежду на ненапрасность жизни. Только ради него я жил, живу и буду жить, несмотря ни на что.
Я понимаю: бессмысленное и чёрствое мироздание, подарившее человеку один-единственный миг абсолютного, высшего счастья, того стоит.
Назад |