Беседа с Владимиром Ивановым. Стихи и проза - два крыла ч. 2
* * *
Утончилась душа, истончилась –
Нипочем ей запоры дверей! –
И в пространстве навек растворилась,
Стала духом лесов и полей.
* * *
Дух мой вольный на просторе,
Сердце тянется к земле,
И смирить их в вечном споре
Не хватает воли мне.
Мерю жизнь земною мерой,
Но влечет иная твердь, –
Будто я ошибся дверью
И вошел в земную дверь.
* * *
В дни, когда ручей вовсю лопочет,
Каждый час отмечен новизной, –
Как волнует горький воздух почек,
Шум берез, дымок над головой!..
Но вдвойне дороже мне все это
Оттого, что домик наш – Земля,
Может быть, всего одна планета,
Где витают запахи жилья.
* * *
Листва наперечет
Нацелена на Млечность.
Я слышу, как течет
В прожилках человечность.
И гулкий небосвод
В эпоху ветровую
То жизнь мою качнет,
То былку полевую.
* * *
Да слиться судьбой воедино
Мне с миром высоких чудес,
Где вышит крестом журавлиным
Застиранный ситец небес!
* * *
Черным словом вдруг застило солнце,
Темным взглядом лучи обожгло,
Что текли в золотое оконце,
Где все стороны света свело.
Деревянно домой воротился
И забылся в наркозной тиши.
Только внутренний гул разносился
Во все стороны мрака души.
* * *
За часы просветления в мире
Утаить ли мне тайну одну:
Я глазами насытился ширью
И душою тянусь в глубину.
В глубине, где живого основа,
Мне из вечности видишься ты, –
Скоротечного лика земного
Сохраняя родные черты.
* * *
Ты в роще незримо витаешь.
Тебя я хочу остеречь:
Опасно порой залетаешь
На пламя березовых свеч.
Всю рощу шатает от гуда!
Сегодня со мной тебя нет,
Но вижу: мерцаешь ты всюду,
Куда простирается свет.
* * *
Старик на пригорке сидит.
Исполнивши предназначенье
На этой земле, он следит
За греющим душу свеченьем.
Он сам не поймет, почему
От дел и забот его тянет
Забыться, вечернею ранью
Уставясь в грядущую тьму.
Его просветлели черты,
А свет между тем убывает...
Он чует гонца с высоты,
И звон бубенцов нарастает.
Сквозь шум недалекого леса,
Сквозь дальние отзвуки гроз
Ему все доступнее эхо
Вселенского оклика звезд.
* * *
И вся Вселенная сияет,
Как нимб, над бедной головой!
– Приведенную подборку твоих стихов я начал и закончил вселенской картиной. И везде у тебя человек явно или незримо присутствует в звездном пространстве. Внутренний мир человека соотносится с мирозданием. Масштаб мироощущения расширился. Не удивлюсь, если такая линия развития поэзии окажется одной из ведущих. Но о поэзии поставим точку. Плавно сменив тему, поговорим о прозе. Ты много лет одновременно пишешь и поэзию, и прозу. Подход к стихам и прозе чем отличается, насколько разнится? Можешь сравнить?
– Проза делает предметом искусства подробности бытия. Прозаику важно запоминать предметы во всех деталях, описывать события со множеством характерных подробностей. Вот почему ему лучше вести записи. А поэт наоборот – из всех подробностей выявляет самое главное. Сидит дед, во сто шуб одет, кто его раздевает – слезы проливает. Это словно о поэтах сказано. Снимая сто шуб – отыскать сердцевину, поэтическое зерно. Но чаще за словесной шелухой у стихотворцев сердцевины-то и нет. Вот в чем казус-то: нет сердцевины в луковице – и все тут! Хоть плачь! Строчки есть, а поэзии нет. Для наглядности приведу свои строки:
Вдали туман парит над речкой.
Кругом так чисто и светло!
Уже зима. И каждый встречный
Идет застегнутый в тепло.
Так вот! В поэзии главное – выявить суть, отбросив сто шуб. Не в том суть, что человек одет в шубу, тулуп, пальто или куртку. А в том суть, что он застегнут в тепло. Для прозы – наоборот: во что он одет, какого одежда фасона, покроя, цвета, из какой материи. То есть описанием одежды писатель дает читателю представление о персонаже, из какой он, скажем, среды. Вспомните Гоголя, как он смакует детали, как все подробно описывает!
Повторюсь. Поэзия и проза творят искусство разными методами, разными способами, разными приемами. Проза идет к этому через подробности бытия, а поэзия – наоборот, отсекая все подробности, все лишнее, выявляя главное. Я бы сказал, прозаики и поэты работают в противоположных направлениях. Кто сочетает прозу с поэзией – единицы. Я говорю не о тех, кто вообще пишет, а о тех, кто создал настоящее, подлинно художественное и в прозе, и в поэзии. Пушкин, Лермонтов, Бунин, например.
– У тебя четыре повести. Все они сюжетно законченные. Во всех четырех – одни и те же основные персонажи. Действие разворачивается в армии, в городе, в селе. Во всех тех местах, которые ты упомянул применительно к себе. Можно ли говорить, что повести автобиографичны?
– Это не совсем верно. Я не вел записных книжек, как прозаик, о чем жалею. Тогда не считал это нужным, весь был в поэзии. Ну и пришлось в прозе первоначально опираться на факты своей биографии. А сами действия имеют мало общего с моей собственной жизнью. За исключением, пожалуй, сельской повести. Да и там вымысла достаточно.
– Повести написаны традиционно. Две из них о брате главного героя, остальные две о другом брате – главном герое. Но выстроены они таким образом, что видится пропущенное между повестями. В результате два плюс два равняется не четырем, а составляет нечто большее. Более того! Четыре повести сюжетно составляют единое целое! Что выбивает все произведение из традиционного ряда. Это что? Какие-то изыски?
– Никакие не изыски. Просто материал напросился, чтобы его изложили так, а не иначе.
– Ты назвал самой автобиографичной повесть о селе. Помнится, ее первоосновой был рассказ «Сенокос». Он широко печатался в журналах: «Наш современник», «Родная Волга», «Земля сибирская, дальневосточная», «Чаша круговая», «Дальний Восток» и других. Я вот думаю: чем он приглянулся? Вроде бы бесхитростное повествование о двух днях пребывания детей у своих стареющих родителей. Да и в повести осталась эта же сюжетная канва. Что же тут особенного? Лиричность, все еще длящееся эхо войны, боль от утери связей поколений – вот что подкупает! Многие читатели усмотрят здесь и собственную судьбу. Это знаковая проза, обобщенная судьба послевоенного поколения.
Мы упомянули, что рассказ перетек в повесть. Другие повести тоже вышли из рассказов?
– Нет. Бывало наоборот. То, что вначале задумывалось как повесть или драматургия, ужималось потом до рассказа. Если исходить из того, что искусство, помимо прочего, заключается еще и в том, чтобы на меньшем пространстве, объеме выразить как можно больше, то рассказ для этой задачи самый подходящий жанр. К тому же в наше вечно спешащее время рассказ – самый подходящий формат. Писать его трудно, текст не спасешь плетением словес. Все должно быть выверено, должно стоять на своем месте. Рассказ имеет нечто общее со стихами. По емкости смысла, по сжатости выражения, по ассоциативным связям. Вообще, лучшие рассказы по содержанию потянут на повесть, а то и на роман. Вот на столе складной зонтик. Занимает мало места. Как и рассказ. А раскроешь его, развернешь... Сравни, сколько он места занимал сначала и сколько пространства охватил теперь! Так и настоящий рассказ: в малом формате – огромное содержание. Это достигается... Как достигается? А кто его знает! Если механически паковать события, как зонт, ничего не получится. Выйдет нарочитое смешение событий, времени, эпатаж, пустышка. А как же тогда научиться писать? Да никто никогда никого ни при какой погоде писать не научит! Только сам! Можно лишь научить учиться. Пытаться понять, как в текстах лучших писателей это сделано, как это написано. Научиться опускать лишнее, научиться читать между строк. Это трудно. Писатель же про это не писал, а почему я это знаю? А потому знаешь, что писатель достиг такого мастерства, что тебе это между строк, умолчанием сказал! Учиться писать – это еще и научиться читать. Общеизвестно: скульптор отсекает от мрамора лишнее – и выходит прекрасная Венера Милосская. Как удивительно в паузах воздух поет за него, сказал поэт про соловья. В паузах – это между строк, фигурой умолчания. Я не просто так привел строки поэта про воздух. Чрезмерная плотность рассказу может и навредить. Не будет места для воздуха, для читательского воображения. Нужно чувство меры. А этому тоже никто не научит. Скорее это врожденное чувство. До тебя создано столько прекрасных творений! Что ты еще можешь добавить? В идеале – написать о том, о чем еще не писали. Или написать так, как до тебя не писали. Новизна подачи, новизна темы должны присутствовать хотя бы отчасти. А что касается композиции... Когда все пережито, пропущено через душу и сердце, осмыслено, о чем хочешь поведать, – рассказ сам подскажет, в какой форме его изложить.
– Вот рассказ «На угольях», который тоже считаю знаковым. Кстати, и он ведь печатался в журнале «Наш современник». Там речь о разведанных залежах угля. Их планируют добывать открытым способом, убирая верхний слой земли, а затем горную породу. Угольные пласты залегают под частью поселка. Здесь, у кромки тайги, еще до революции обосновались предки главного героя. Он хотел бы, чтобы и дети его продолжали свой род здесь. Уже рубится сруб для дома дочери с зятем. Но, узнав, что эта часть поселка, скорее всего, подлежит сносу, герой теперь в смятении. Теряется смысл дальнейшего обустройства на родной земле. В обобщенном плане – это ведь про Кузбасс. Часть поселка, подлежащая сносу, – это часть Кузбасса, где добывается уголь. Кто живет по соседству с «лунными пейзажами» после угледобычи открытым способом, тот поймет всю трагичность житейской правды. Рассказ был написан давно, а сегодня ситуация обостряется. Растут объемы добычи, ухудшается экология, растет нагрузка на природу. Тема становится все актуальней. Твой рассказ оказался не только знаковым, но и символичным. А ведь никто ранее так тему не поднимал. Как зарождался рассказ?
– Вначале были стихи. В одном из стихотворений есть у меня строчки: «На углях как на угольях на земле своей живем». В другом стихотворении «Экскаваторщик» вскрышник, узнав, что ему придется экскаватором сносить свою родную землю для добычи угля, горестно вопрошает: «Как руками вот этими рвать под собою родимые корни?» То есть тема была обозначена. Но это не предмет поэзии, наиболее полно тему можно развить и выразить в прозе. Кстати, рассказ «Сенокос» сперва прорастал тоже в стихах.
– Любопытно! Из стихов выходил рассказ, из рассказа – повесть.
– Да. Бывало и так.
– Мы все время упоминаем журнал «Наш современник». Где, кстати, и стихи твои публиковались неоднократно. Поговорим о рассказе «Две судьбы – одна война», тоже там напечатанном.
– Сначала мои публикации обычно были в нашем журнале «Огни Кузбасса». А рассказ этот об отце и сыне. Действие происходит на фронте и в тылу. Сын воюет, а отец на трудовом фронте, председатель колхоза. Сына-разведчика ранило в живот. До того как его подобрали и увезли в лазарет, прошло много времени. Более шести часов. А сын еще при первом ранении в полевом госпитале мельком слышал разговор бывалых солдат про негласный циркуляр: если после ранения в живот прошло более шести часов, бойца не оперировать, крайне низок процент выживающих.
– Я про такое не слышал и не читал.
– А я сам слышал от фронтовика. Припомнив разговор, юный боец сказал хирургу, что его ранило недавно. Его прооперировали, и он выжил. Но военная часть рассказа не только об этом.
– Конечно, нет. Обстоятельно выписана обстановка перед нашим наступлением, наблюдательный пункт разведчика, его мысли, чувства. Детали убедительны, словно ты сам был на фронте.
– Не я, отец мой воевал. Услышанная от него окопная правда тоже легла в строку. Возьмем, к примеру, такой момент. Разведчик ведет наблюдение за вражескими укреплениями в стереотрубу. А это вам не бинокль, стереотруба – вещь штучная и дорогая. Кто же позволит рядовому бойцу ею пользоваться! Пользуются командующие фронтами и крупными соединениями. Врешь ты, парень, пороха не нюхал! Понятия не имеешь, о чем пишешь! Раз мы о писательстве, – так вполне мог бы сказать бывалый фронтовик и замечательный писатель Виктор Петрович Астафьев. И был бы прав! Когда я писал военную часть рассказа, он, незримый судья, был рядом. Но стереотруба в моем рассказе не обычная, а трофейная. Это значит, что добыли ее у врага в бою или при выполнении разведзадания. О данном трофее командирам выше не доложили, оставили себе для выполнения своих задач. Разведчики – бойцы отважные, рисковые. Главное, под трибунал за такое не загреметь.
– Видишь, сколько пришлось говорить из-за одного-единственного слова. Вот что значит даже малый нюанс в рассказе!
– Вряд ли внимание читателей привлечет этот нюанс, слово «трофейная». Но мне было бы достаточно, если бы заметил и оценил Виктор Петрович. Сказал бы: ты не сфальшивил, парень!
– Коснемся колхозного быта в войну – второй части рассказа. Общее впечатление от литературы на эту тему: народ работал для фронта на патриотизме-энтузиазме, понимая и принимая все трудности военного времени. Это, конечно, так. А вот какова была реальная жизнь сельчан, немало узнал из рассказа. Колхозников обирали как липку, по выражению твоего председателя. Они три года не получали за трудодни. Но налоги плати: за каждую живность, картошку, лук, капусту... Как только взошло – приезжают, обмеряют посевы, выписывают налог, а будет урожай, не будет – это их не касается. Кроме денежного был еще и натуральный налог, к примеру, за живность – мясом. В складчину покупали бычка и сдавали мясо за двоих-троих. А если задолжал, могли и корову забрать. Голодным колхозникам председатель, рискуя, выделял под картошку участки на поле, где делянки замаскированы под сплошной колхозный массив. Описаны и другие моменты тяжкого колхозного быта. А наряд-задания по военному займу! Отдельно на весь колхоз, а еще по другому списку – отдельно для каждого колхозника. Есть можешь – уплатишь, нет денег, как чаще и бывало, – должником остаешься. Об этой беспросветной стороне жизни селян в пору военного лихолетья я нигде не читал. Стало больше понимания, какой ценой, какими лишениями и в тылу давалась Победа.
Продолжим о рассказах. Конечно, «как не писали» и «о чем не писали» – деление умозрительное, условное. Но все же. До этого мы говорили о твоих рассказах, где больше – «о чем прежде не писали». Но есть у тебя и рассказы, где превалирует «как не писали».
Сюда бы я отнес рассказы «Лошадиная сила», «Эмоция», «Не покидай меня!». Мне кажется, наиболее полно это выражено в последнем произведении. И совсем не случайно коллективный сборник рассказов кузбасских писателей, где есть и твои, так и был назван: «Не покидай меня!».
Проза у тебя разная – и по темам, и по композиции. Возьмем краткие цитаты из статьи московского критика Русланы Ляшевой в журнале «Литературный меридиан»: «Давно заметила, что хорошая книга подталкивает к размышлениям... Из числа таких изданий оказался сборник прозы Владимира Иванова «Что душу волнует – тем память живет». В повести-ностальгии «Перевозчик, помедли» продолжается традиция деревенской прозы. В рассказе-фантазии «Эмоция» умелое использование в сюжете фантастики. «Динозавр», рассказ-случай, повествует о широте души и помыслов русского человека, которого волнует – не вымрет ли человечество, как цивилизация, наподобие динозавров... И такие книги, как проза Владимира Иванова, укрепляют наш моральный дух. Это настоящая народная литература». Критик Ляшева отметила разнообразие твоей прозы и дала достойную оценку творчеству.
Обычно, когда автор творит разнообразно, о нем штампованно пишут: мол, автор еще в поиске, не нашел своей темы, не нашел себя. Но у тебя это не вразброс и враздробь. Все объединяет одно – это проза поэта. В рассказах, небольших, емких, воздух поэзии.
– Я и стремлюсь писать о разном и по-разному.
– Желаю тебе побольше такого разнообразия. И вообще, чтобы в творческом багаже прибавлялось и прибавлялось. Хотя и написано немало.
– Благое пожелание! Написанное лишь горсточка от большого подсолнуха.
– Но все же! Вспомним сказанное Вольтером: в бессмертие отправляются с небольшим багажом.
– Ну да! Скажи это Гомеру, Данте, Шекспиру, Серван-тесу...