* * *
Восемьдесят девятый или восемьдесят восьмой год того, ушедшего столетия.
Советский Союз еще стоял утесом-великаном в болоте человеческой цивилизации. Стоял с виду несокрушимый, и, казалось, он будет так выситься вечно. Но гнилостные миазмы через невидимые глазу поры проникали в монолит, и в нем начинались процессы разложения.
В СССР к тому времени уже сложились целые группы, даже кланы людей, вкусивших плоды богатства, сложились потихоньку, незаметненько.
Это были работники Внешэкономбанка, дипломаты, руководители нефтегазодобывающих предприятий, которые поставляли за рубеж наши ресурсы и которые часто бывали там в командировках, сотрудники спецслужб и, главное, высокие чины гос- и партаппарата. Их ставленник, Михаил Горбачев, своими указами расшатывал кристаллическую решетку Советской власти.
Указ о создании кооперативов дождичком пролился на подготовленную и ждущую почву – основные фонды государственных предприятий потекли в созданные при них частные лавочки с вывеской кооперативов. Готовили приход ее величества частной собственности.
Неистребимо в человеке желание хапнуть приглянувшееся, но чужое или общее, и слетело со многих, как пыль под веником, все благородное и бескорыстное, честное и самоотверженное, что воспитывалось десятилетиями Советской власти.
Уже можно было встретить «упакованных в джинсу» упитаннорожих директоров кооперативов, разъезжающих на «девятках» и диковинных пока иномарках. Уже появились и низменные спутники больших денег – рэкет, мошенничество и даже, вообще неслыханное в Советском Союзе явление – похищение детей ради выкупа…
Государственные социальные программы втихую сворачивали.
* * *
Тогда не Егор Пахомович, а просто Егор Клётов работал на углеобогатительной фабрике в монтажной бригаде. Бригада считалась прикомандированной, мужики работали здесь уже несколько лет, прижились и выполняли любые, даже чисто ремонтные и профилактические работы.
Трудился в бригаде один чудаковатый мужичок, лет сорока пяти, лысоватый и бородатый, с широким бугристым лицом и шишкой на лбу у левого виска.
Звали его Илья Пеплов, работал он сварщиком, хотя закончил пединститут факультет иностранных языков и имел специальность переводчика с немецкого языка.
Он сам рассказывал мужикам, как умудрился переквалифицироваться, но не в управдомы, это бы еще куда ни шло, все же профессия тоже не очень пыльная, а прямиком в электросварщики. По его рассказу вышло так.
Он трудился штатным переводчиком при генеральном директоре комбината, видно, работал неплохо, раз держали несколько лет. И вот однажды в город приехала делегация из ГДР. Илюха, значит, постоянно при ней, сопровождает, переводит. Надо же было одному чрезмерно любопытному немцу взять в руки эту злосчастную газету, будь она неладна (это он всегда повторял в рассказе).
Собственно, в газете немца заинтересовал фотоснимок, на котором многодетная счастливая семья, кажется, четырехдетная, была изображена в собственной, наконец-то полученной двухкомнатной квартире. Любопытный немчура попросил перевести текст к фото. Илья добросовестно перевел, и делегаты были крайне удивлены, им-то казалось, что все многодетные семьи в СССР имеют огромные хоромы. Кто-то доложил генеральному, Илья был вызван «на ковер». На вопрос, есть ли у него какая-либо специальность, кроме переводчика, ответил: «Есть, сварщик». Последовал ответ: «Вот и иди работай сварщиком».
Так ли было, пусть останется на совести Ильи, он был большой выдумщик и вообще странный человек, даже в бытовых мелочах.
В те годы им наряду с мылом и брезентовыми рукавицами, верхонками, выдавали и бязевые портянки. Хорошие, между прочим, были портяночки, белые-белые, просто снежно-белые и, что главное, теплые да ноские.
Так вот, Илья, вместо того, чтобы укутывать свои широкие, словно лапти, и с корявыми ногтями ступни этими нежными портянками, использовал их по очереди, сначала одну, потом другую по другому назначению. По-первости, он ими вытирался после умывания. Затем, по мере утраты портянками своей белизны, начинал ими заматывать шею под брезентухой вместо шарфа. И только когда обе они сравнивались по цвету с брезентовой курткой, начинал использовать по прямому назначению.
Вообще-то, этой его плюшкинской бережливости можно было найти объяснение в его социальном статусе и вытекающим из него материальном положении. Илюшка находился в разбеге со своей женой и двумя дочерьми, платил алименты и проживал в клетушке-комнатушке секции общего типа.
Бывали «бригадники» у него не очень часто и обычно по пятницам, когда можно было спокойно посидеть с бутылочкой-другой вдали от жен и семейной суеты. Допьяна не напивались, сидели, обсуждали мировые и производственные дела.
И тогда они поехали к нему. С электрички зашли в вино-водочный магазин, все пятеро, потому что уже возникали перебои с алкоголем, впятером легче пробиться к прилавку, потом купили хорошей закуски, у Ильи особо не разожрешься, и взяли пару кило крупных румяных яблок.
Дело было по осени, еще без грязи и холода, в самую золотую пору года.
Дом Ильи, старая кирпичная пятиэтажка, вызывал у жителей других микрорайонов чувства опаски и брезгливости. Их было несколько таких, рядом стоящих пятиэтажек. Когда-то их воздвигли для первых строителей комбината, и тогда они были хорошими домами. В силу разных причин за последние годы в них стали оседать люди неуспешные в жизни, опускающиеся постепенно на самый низший этаж социальной лестницы.
Дом давным-давно не видел ремонта, даже снаружи выглядел неприятно, весь в трещинах, закопчен, замызган.
Они веселой гурьбой поднялись по темноватой изщербленной выбоинами лестнице на второй этаж. Комната Ильи первая от входа слева, за ней по этой же стороне до самого торца еще было три двери, направо – дальше комнаты Ильи – туалет, за ним проем в общую кухню, еще дальше глухая стена.
У Ильи всего одна табуретка, поэтому узкий столик придвинули к кровати.
Извлекали закуску, Илья достал из ящика этажерки граненые стаканы: «Егор, будь другом, сходи, ополосни».
В комнатах этих домов вода отсутствует, и холодная, и горячая, она только на кухне.
Егор составил стаканы в высокую стопку и уже собрался пойти, а Илья протянул ему пакет с яблоками: «Заодно и яблоки помой».
Он шел, прижав к телу шаткую конструкцию из стаканов одной рукой, а в другой нес пакет.
Кухня весьма прилична размерами, куда больше Илюхиной конурки, темная от мутного оконного стекла, крашенных в несветлый цвет на метровую высоту панелей и вечернего сумеречья за окном. И пустая, лишь в левом от входа углу у края подоконника стоял стул, а на ней умостилась то ли девчушка, то ли девушка, Егор толком не разглядел. Раковина справа от входа, тоже в углу, он опустил пакет на пол, а стаканы разложил в раковине, испятнанной оббивками эмали. Вода шла только холодная, он по очереди ополаскивал стаканы и ставил их на широкий и длинный, до самой стены, стол.
- Ты свет-то включи, темно же.
Он сначала не понял, что это ему говорят.
- Свет-то, говорю, включи, побьешь стаканы, – ударение было поставлено на «ы».
- А где выключатель?
- Вон у входа.
Свет яркой нагой лампы у высокого потолка взорвал сумрачную затемь неустроенного помещения, беспощадно-обличающе высветил неухоженность коммунальной кухни, ее грязные панели с ссадинами отвалившейся вместе со штукатуркой краски, густую сеть паутины в углах, избитый обувью вдрызг пол.
Но он же осветил неясную до этого фигуру сидящей, и она вдруг предстала красивой, совсем молоденькой девушкой. Солнечным блеском запереливались светло-рыжие короткие волосы, россыпушки смешинок-конопушек весело зашевелились по щекам, когда она сморщила носик и прищурила глаза от внезапно вспыхнувшего света.
И совершенно неважно, что подол ее ветхого платья в двух местах не зашит и даже не заштопан, а просто грубо стянут нитками, примерно так, как Илюха стягивает проволокой свою брезентуху, когда раздерет ее обо что-то острое или прожжет.
И не имело никакого значения, что она сидела на стуле босиком, что ступни девичьих стройненьких ножек касались затоптанного, в засохших харчках, пола.
Егор оторопело застыл на короткое время, а потом не нашел ничего лучше вопроса:
- Че ты тут сидишь в одиночестве?
- Так просто.
В желтовато-зеленых глазах любопытство заметно боролось с настороженностью.
- А ты у Ильи в гостях?
- Да, заскочили после работы посидеть малость, поболтать.
- И пить будете?
Ему отчего-то стало неудобно.
- Чуть-чуть совсем, мы ж не алкаши.
- А я тебя видела как-то, вы тоже тогда были у Ильи.
- Да, а я тебя не помню.
-Тебя как звать?
- Меня Егор.
- А я Юлька.
- Почему Юлька, а не Юля?
- Да все так зовут.
Тут Егор кстати вспомнил о пакете, стоящем на полу.
- Юля, хочешь яблоко?
И отчетливо увидел победу недоверия над любопытством в ее глазах.
- Да не, сами ешьте.
Он понял, она яблоко очень хочет, но боится взять, боится каких-то последствий, значит, надо ее упросить взять угощение.
- Нельзя отказываться, когда от чистого сердца предлагают. Щас я помою, щас.
Оказывается, он во время разговора незаметно приблизился к ней, и ему пришлось возвращаться обратно. Схватил пакет, выдернул из него два яблока и стал торопливо обмывать их струей холодной до ломоты в пальцах воды.
- Егорка, ты где потерялся, мужики заждались.
Илюха стал в проеме, не входя на кухню
- А, Илья, возьми стаканы, я чуть позже приду, начинайте без меня.
Илья вошел, он уже в домашнем трико и клетчатой рубашке с закатанными до локтей рукавами.
Стаканы он взял в две руки, улыбка у него на буграстом лице лукаво-ядовитая.
- Ну-ну, давай, только сильно не задерживайся.
Стихали, отдаляясь, его грузные шаги, несколько мгновений был слышен мужской гомон, дверь в комнату закрылась, вернулась тишина, нарушаемая только шелестящим звуком водяной струи. Егор подал ей яблоко мокрой рукой.
- Возьми, Юля, я угощаю.
Она протянула свою, сложенную лодочкой, хотя слово «протянула» в данном случае неуместно – это было не движение верхней конечности за чем-то, это был акт подачи царственной длани для вложения в нее сокровища. Было со всей очевидностью понятно, что она делает это естественно, просто это ей свойственно от природы.
И красота ее очаровывает, узкое лицо мягких очертаний, ровный прямой носик, небольшой рот с гранатовой сочностью юных губ – ничего по отдельности исключительно красивого нет, а вот в совокупности, особенно с добавлением щедро насыпанной на щеки, как из горсти, доброй меры светло-коричневых конопатинок дает совсем другую картину. Тем более, эта картина глядит загадочными кошачьими глазами.
Но, самое поразительное, от всего ее облика исходит невидимое глазом, но ощутимое сияние, достигающее сердца и согревающее его.
Егор осторожно, даже благоговейно, положил одно яблоко в ладонь.
- Спасибо.
И буквально следом без видимой связи.
- А ты почему хромаешь?
Егор пока не мог найти правильную линию разговора с ней, он в раздвоении – это мешало.
В нем будто две волны сшиблись и от этой сшибки поднялась завеса брызг, а волны разбились на мелкие волнишки, которые бестолково вспучивались, шипя и пенясь.
Как большинство здоровых мужиков его возраста, то есть, как говорится, в самом соку, он ценил женскую и, тем более, девичью красоту и был непрочь пофлиртовать, только пофлиртовать. Это была одна волна, физиологическая. Но встречь сразу вставала другая – воспитание, вбитые в мозг с самого пеленочного возраста принципы, по которым взрослому мужику запрещалось даже взглянуть на молоденькую девушку как на возможный предмет вожделения. И эта волна была все же покруче, она снова сливалась воедино и одолевала противостоящую, подминала. А все оттого, что ее неожиданно начала подпирать еще одна – то самое сияние, невидимое, но весомо ощутимое, оно не позволит сердцу сбиться на животные страсти.
Вопрос застиг его в процессе борьбы волн, пришлось для сосредоточения переспросить.
- Почему? Как тебе сказать? В молодости по глупости случилось.
- А вы с Ильей все вместе работаете?
- Ну да, ты яблоко-то ешь.
Молодые зубы отхватывали от плода немалые куски и быстро перемалывали их, управилась она с яблоком споро.
Егор стоял рядом, опершись боком о подоконник, второе яблоко держал в руке.
- На и второе, - сказал, когда она проглотила последний кусок.
- Я потом его съем, ладно?
- Как хочешь. А ты здесь живешь?
- Да, в третьей квартире.
Она сказала «в квартире», хотя все жильцы этого дома проживали в секциях.
- А почему все же сидишь здесь?
Он спросил просто для поддержания разговора, поэтому ответ и прозвучал для него потрясением.
- Мать выгнала, к ней Кузя приперся, и они там… - дальше вылетело слово, пришедшее к нам из тьмы веков, употребляемое еще в берестяных грамотах Великого Новгорода и которым доныне грубые люди называют физическую близость мужчины с женщиной.
Но самое невыносимое то, что она произнесла его буднично и нестеснительно, будто оно являлось для нее нормальным, да, наверное, так оно и есть.
Егора это слово из губ Юли покоробило так, что он быстро повернулся к окну, угнул голову вниз, захватил свою нижнюю безвинную губу зубами и яростно мотал шеей из стороны в сторону. Ей непонятна его реакция: «Ты че, Егор?»
- Зачем ты так, Юля?
Она совсем в недоумении, когда он повернулся к ней, ее глаза округлены.
- Ты о чем?
- Нельзя молодым девушкам такие слова говорить, это оскорбляет душу.
- Да?! А они меня не оскорбляют?! Сами пьют и жрут, а меня на кухню выгнали?
Последняя фраза прозвучала как жалоба голодного маленького человечка.
- Он колбасу принес, еще че-то вкусное.
Догадка оформлялась в мысль, на ходу успел бросить ей: «Подожди, Юль, я мигом».
Подпитанная горячительным компания попарно и очень оживленно беседовала, на столе уже обычный бардак мужского застолья.
- О, Егор, ты где застрял?
- Егорка, сам наливай себе.
- Он Юльку кадрит, - это Илюха слюнявыми губами.
Бригадир Колян, мощный, даже, можно сказать, кабанеющий от богатых домашних, в кастрюльке носимых обедов, укорил солидным голосом: «Егор, негоже товарищей менять на бабу». А потом, увидев, как Егор отрезал изрядный круг колбасы и сгреб в ладонь несколько кусочков хлеба, добавил уже другим, игривым голосом: «Ты че ее, за жратву укатываешь?»
Егор полоснул бригадира таким режущим высверком зрачков, тот аж поежился.
- Колян, тебе не идет быть пошляком.
Юля сидела, поставив локоть на подоконник, а щеку на кулачок и смотрела в совсем потемневшее заоконье.
- На, Юля, поешь.
Голова повернулась, не оторвавшись от кулачка.
- Зачем, я же не просила?
- Просто мне нравится угощать тебя.
- Просто-просто?
В зрачках яркие точки, не похожие на отражение лампочки.
- А што, угощают с какой-то выгодой?
- Всяко бывает.
Егору впору покраснеть, физиология-то иногда прорывалась, когда взгляд нечаянно притормаживал на островерхих выступах под платьем или на мягко-округлых неприкрытых коленках, на всем бурно прущем женском в Юле. В попытке скрыть свое смущение он сказал довольно грубовато.
- Да на, бери, а то выкину в форточку.
Она взяла колбасу и хлеб, а он достал сигареты, закурил.
Она ела, а он стоял лицом к стеклу и курил.
- Спасибо.
- На здоровье.
По логике, ему нужно было заканчивать разговор и уходить. Но какая, к черту, логика, если сидящий рядом человек нуждается в поддержке, он одинок, он бесприютен в этом безжалостном мире секционного дома, здесь ее внутренний свет, одухотворяющий тварную природу человека, зальют отходами жизнедеятельности, заплюют и захаркают.
Что ждет дальше Юлю, если мать, для которой плод ее чрева должен быть дороже собственной жизни, выгоняет девочку на кухню, где частенько бродяги устраивают оргии, выгоняет ради скотского соития, а дочь это знает и понимает, что для матери она обуза, которую приходится терпеть? Что вырастет из такой дочери?
А что может сделать он, Егор, посторонний человек? Полюбоваться ее красотой, угостить яблоками и колбасой, поохать-поахать над ее бедами?
Можно полюбоваться, даже повосторгаться, как восторгается неравнодушный к красоте человек, увидев вдруг посреди зловонной помойки одиноко вознесшуюся ромашку. Он будет стоять и любоваться едва приметно трепещущим зеленым стебельком и дивными ослепительно-белыми лепестками, восторг же его будет возрастать от того, что это чудо выросло рядом со ржавой консервной банкой и прямо из рыбьих кишок и хвостов, словно попирая своей красотой мерзость человеческого бытия и утверждая божественную красоту мироздания.
Однако нормальный человек не станет срывать цветок, понимая, что дома в вазе с водой цветок быстро завянет, цветы в вазе не цветут, и остаётся только любоваться им здесь, на помойке, отводя глаза от ржавой банки и рыбьих потрохов.
Но это цветок, а человека-то можно переместить в другое место, где он вполне приживется и расцветет куда красивее, чем в этих трущобах. Легко подумать, а сделать практически невозможно. Но хоть что-то надо попытаться предпринять!
Он так и стоял, облокотившись о подоконник, смотрел в темное стекло, она так же сидела на стуле, оба молчали.
Внезапно донеслись громкие мужские голоса и так же внезапно стихли, шаги по коридору. Егор рывком отдернул с кисти рукав шерстяного пуловера, поворачивая руку к свету, оказывается, больше часа прошло с момента его прихода на кухню. И он заторопился, боясь чьего-нибудь вмешательства.
- Юля, мне скоро, наверно, придется уйти, но я хотел бы еще с тобой увидеться, ты не возражаешь?
Шаги кухни не достигли, открылась дверь в туалет.
Поднятое лицо выражало озадаченность, на юных лицах, еще не научившихся управлять лицевыми мышцами для маскировки чувств, они читаются легко, как крупный текст в книге.
- А зачем?
Зачем? Разве возможно коротко и понятно объяснить человеку, почему хочется его видеть, общаться с ним?
Да всегда ли и сам желающий может полностью понять причину своего душевного влечения?
Как не сможет человек объяснить себе, почему он вдруг в лесу или в поле замирает перед каким-нибудь деревцем или открывшимся видом, немеет от восхищения.
Да ему и не нужны никакие объяснения, просто это деревце или этот вид соответствуют его пониманию прекрасного, и он стоит и наслаждается увиденным. Не объяснишь.
- Ну, пообщаемся, хочешь, в кино сходим?
- В кино можно, только у меня денег нету.
У Егора потащило губы в улыбку.
- Глупая ты, я же приглашаю, а у меня деньги есть.
И тут вдруг он, не додумав даже мысль до конца, а поддавшись мгновенному желанию хоть чем-то ее порадовать, полез в карман брюк, достал пачечку из нескольких сложенных пополам десяток, отделил одну и протянул Юле.
- На, Юля, купишь себе што-нибудь вкусное.
Обомлелость тоже читалась отчетливо.
- Мне!? Столько?!
Больше рубля она в руках не держала, это точно.
- Тебе, тебе. Бери.
Рука несмело и не быстро поднялась с колен, потянулась, замерла и упала обратно.
- Нет, не возьму.
- Да почему? Я ж дарю тебе.
В интонациях прозвучавшей ответной фразы, кроме констатации неизбежных последствий, еще многое вместилось: и горечь от человеческой подлости, и сожаление о невозможности получить такие деньги, и тихая печаль, да и еще нечто, не переводимое с языка чувств на язык слов.
- Ты же потом за эти деньги начнешь приставать ко мне, все вы такие.
Уж лучше бы в лицо плюнула, чем в душу. Егор сдержался, правда, потом зубы заныли, так крепко их стиснул.
В его ответе одна печаль.
- Не считай всех людей мерзавцами, жить будет невыносимо.
Сложенная пополам бумажка так и высовывалась из пальцев его полувытянутой руки. Егор немного приклонился к ней и выпустил банкноту из пальцев, она встала торчмя в складке платья.
- Все равно мы больше не увидимся, пусть это будет подарок на память обо мне.
От неудобного стояния затекла нога, в юности попавшая в переделку, отходил с заметной прихромкой.
- Егор, не уходи.
Куда девалась скованность ноги – на одном месте крутанулся в противоположную сторону.
Виноватость сдобрилась лукавством, и получилось совершенно изумительное очарованье девичьего лица.
Десятка в ее ладони, а грубоватые слова прятали другое, трогательное, но стыдливость мешала открыто показывать.
- Че надулся, я ж тебя почти не знаю. Приходи завтра, сходим в кино, а морожено возьмешь?
- Да хоть два.
- Это хто там кому морожено собрался брать?
Дверной проем заполнен тяжелой женщиной с зачесанными за уши волосами обожжённой меди и увенчанными по затылку недовоткнутым гребнем, в застиранном почти до бесцветности сарафане. Ее полные руки водружены на косяки на уровне головы, отчего пологие, но еще высокие холмы грудей так реально выделились изо всей фигуры, будто их целенаправленно выделяли, как и белые коленки. Женщина была бы красива, даже при густо-густо, чуть не в сплошной засев, утыканными конопушками щеками, с просыпью на шею, да она и красива, вот только весьма заметные следы пьянства красоту ее в мужских глазах сильно роняют.
Они в растерянности от внезапного вмешательства, а стоящая в проеме продолжила низким голосом, столь частым у пьющих, огрубевших женщин, причем, продолжила с потугами на иронию.
- Да я гляжу, у Юльки хахаль объявился. Не рановато ли ссыкухам со взрослыми мужиками по кинам шляться?
Егор никак не мог выйти из замешательства, потому что фактически Юлина мать была права. Она пошла к ним, руки теперь уперла в бока, собираясь распалиться до праведного гнева.
Но тут она тренированным взором охотницы за халявными деньгами уцепила немалую достоинством купюру в руке Юли, желание воспылать гневом быстренько улетучилось, голос попытался подняться до высоких нот.
- Че я вижу, целая десятка! Зачем же на морожено целую десятку? Давай ее мне, доча.
Юля отошла от растерянности, этому, вероятнее всего, поспособствовала перспектива лишиться подарка. Она хрустко смяла бумажку в левом кулаке, а правая с трехпальцевой фигурой на конце смело вытянулась в сторону матери.
- На вот, выкуси, мне Егор подарил.
- Ах, Егор, это ты, што ли, Егор?
Руки, до этого было опустившиеся вниз, опять поплыли к бокам, видно, любила женщина эту позу. Но ее провоцирующее скандал поведение выветрило из Егора растерянность, и он не любил, когда ему дышали в лицо смесью запахов водки и лука, а она дышала, подойдя совсем близко.
- Ну я, и што?
- А то, што деньги суешь малолеткам – это как назвать?! Повалять ее захотел, да?! Купить за десятку?!
Высокий звон крика ударил по ушам.
- Заглохни, ты, сука пьяная!!!
Юля стояла, кулачки согнутых рук прижаты к подбородку.
Крик привел в чувство Егора, уже набухающего гневом, но отнюдь не ее мать, закаленную в скандалах секционной жизни.
- Я те заглохну, я так заглохну, - и тоже заорала, но на других, низкогудящих частотах.
- Ку-у-зя-я-я! Щас Кузя выйдет, он разберется, - и снова загудела. – Ку-у-зя-я-я.
Кузя оказался отзывчив и буквально следом «нарисовался» в том же проеме. Мужик лет сорока с довестком ростом не мал, пожалуй, лишь чуть пониже Егора, а Егор имел метр восемьдесят пять, но шире, правда, не в плечах, а в талии, особо в передней ее части, об этом радостно возвещала синяя с темными потеками майка, туго обтянувшая шар пуза, она не была заправлена в черные трусы.
Кузя впечатлял массой тела, небритостью рожи и большими залысинами на темно-русой всклокоченной голове. Но был явно не боец, ибо масса его давно и необратимо одрябла, мышцы полных рук по-бабски обвисли, полногубый рот еще что-то дожевывал.
Он и вопросил весьма благодушно.
- Ну и че тут у вас за пожар?
- Да вот тут какой-то Егор на Юльку глаз положил.
- Так мы ему глаз этот вышибем, чтоб не ложил, куда не надо, - и зареготал утробно над собственной остротой.
Егор в это время еще раз оценивал противника.
«Сидел, но недолго, скорее всего по «бытовухе» или «хулиганке», в лагере был не на высоте, перстни-то вон как попало наколоты, так, полуцвет, зато на свободе гонор раздулся, будто червонец отмотал за мокруху, любит помыкать слабыми, но перед сильными встанет и в рачью позу».
Таких ой как много знавал Егор в иные времена и умел с ними вести себя соответственно.
Кузя нареготался всласть и все так же благодушно посоветовал Егору.
- Земеля, ты в натуре дергай отсюда, пока я добрый и ниче тебе не вышиб.
Ну что ж, пора.
Егор сделал три четко впечатанных в доски шага, даже не прихромнул, шаги были с громким стуком каблуков, такие акцентированные шаги пугают слабоватых духом людей, очень близко подошел к Кузе, а у того жирные от пищи пальцы уже нервно то ли пытались вытереть жир об майку на животе, то ли просто не находили себе другого места.
Дальше началось само действо. Егор оттолкнул скользкие пальцы, не сразу, но ухватил натянутую майку за подол и закрутил ее в кулаке, сдавливая пузо, а второй кулак, ударный, предстал пред забегавшими глазами Кузи.
Очень хотелось Егору сказать этому любителю водки с колбасой на изысканейшем лагерном жаргоне отборные «комплименты», но он помнил, что сзади сидела на стуле Юля, сидела с прижатыми к щекам ладошками, она боялась за него, он это чувствовал и не мог себе позволить слишком грязных слов. Поэтому он и сказал негромко, приблизив лицо к лицу Кузи.
- Кузя, тебя в зоне раком не загибали?
Безвольные губы прошептали.
- Не-е-а.
- Так не выпрашивай, штоб я загнул тебя. Иди лучше доедай колбасу.
Напослед все же не сдержался в голосе и добавил громче, отталкивая мужика в раскрученную из руки майку.
- Пшел вон, шестерня.
Кузя мелко перешагнул назад от толчка и повернулся в коридоре, собираясь удалиться с остатками достоинства, Егор тоном приказа добавил: «Подругу свою забирай».
Кузя отозвался из коридора, уже невидимый: «Зинка, пошли, он же чокнутый».
Пасссия его прошествовала мимо, как ни странно, игривой походкой и смотрела на Егора восхищенно, даже, показалось, с неким, не совсем скрытым призывом.
Она уже водила-виляла мощным, как круп лошади, задом на выходе, когда Егор вспомнил, что еще забыл сказать: «Да, и не вздумайте отбирать у Юли деньги, я завтра приду и проверю».
В ответ хлопнула за углом дверь.
Егору хотелось как можно скорее перебить чем-то впечатления от не очень красивой сцены.
- Юля, пойдем, проводишь меня.
- Ты уже уходишь?
- Да, здесь душно.
Он имел в виду не физическую духоту, но не стал ей объяснять.
- Ну пошли.
А в голосе явное нежелание его ухода, что и подтвердили дальнейшие слова.
- А может, посидим еще? Этого аспида ты прогнал, никто не помешает больше.
Пережитое волнение ей требовалось излить в слова.
- Ой, Егор, я думала сначала, што он тебя побьет, даже думала бежать к Илье за твоими друзьями. Он тут всех колошматит, козел.
Егор поморщился.
- Юль, ну перестань ты такие слова говорить, некрасиво это.
Юля подскочила со стула.
- Да? А один умный человек сказал, што надо судить не по словам, а по делам. А ты знаешь, што этот козлина делает?
- Откуда же мне знать?
- Он подглядывает за мной, когда я в туалет захожу. У нас в туалете дырка в двери, так он подкрадывается тихонько и зырит, я дырку газеткой затыкаю, а он ее пальцем выталкивает и опять зырит. Надо было тебе дать ему хорошенько, штоб не подглядывал.
- Да, за такие дела стоит дать.
- Ну вот, а ты говоришь «некрасиво».
Егор в это время подумал, что Юля по возрасту годится ему в дочки.
- Юль, тебе сколько лет?
- Пятнадцать, ну почти пятнадцать, а тебе?
- Мне чуть побольше, - улыбнулся вбок, - в женихи тебе не гожусь.
- Я об женихах еще не думаю.
- А откуда у тебя такие слова – аспид?
- Это бабка моя так говорит.
Они шли по коридору, и оба не вспомнили, что Юля босая.
- Ты к Илье заходить не будешь?
- Нет, там и без меня весело.
Шли как раз мимо комнаты Ильи, из-за двери довольно слышимо доносились две разные песни, исполняемые одновременно.
- Ишь, как разошлись.
На лестничной площадке сумеречно, как в вечернем лесу, но он почему-то опустил глаза вниз.
- Юля, ты ж босиком, иди-ка домой.
- Нет уж, провожу тебя вниз, не холодно.
- Я не хочу, штоб ты пачкала свои ножки в подъездной грязи.
Смеялась она длинной тонкозвучной трелью.
- Ножки!
- Ну што тут смешного? У тебя действительно прекрасные ножки, и им бы достойно быть в хрустальных туфельках, а не стыть босыми на грязном бетонном полу.
В полусвете не видно выражения ее глаз.
- Егор, я таких слов никогда не слышала. Ты не такой, как эти, - головка качнулась в сторону двери. Она неожиданно взяла его левую руку и положила в свою ладошку, накрыв второй.
- С тобой хорошо, спокойно-спокойно.
Егор замер, боясь порушить родившееся единение человеческих душ.
- Давай я пойду обуюсь и провожу тебя еще.
- Нет, Юль, не надо, темно уже тебе обратно идти.
- А ты точно завтра придешь? Может, пошутил?
- Раз сказал, значит, приду. В шесть как штык буду. Жди в шесть.
Он видел, как она ступню одной ноги ставила боком на другую. Но все равно ему стоило громадных усилий расстаться с ней, будто приходилось выдирать вросшее в себя настолько, что сопровождалось болью и физической, в сердце, и душевной.
- Иди, Юлечка, ноги застудишь.
Она тоже не хотела расставаться и руку его не отдавала.
- Да не, постою.
- Нет, Юля, все, иди, до свидания.
Руку вытягивал из ее мягких теплых ладоней осторожно, а они не отпускали, тянулись за ней.
Но она смирилась.
- Ну ладно. Только не обмани, Егор, приходи завтра. Я очень буду тебя ждать.
- Приду, обязательно приду, иди.
Он посмотрел, как она открыла дверь, обернулась в двери, улыбку даже в неясном свете угадал по взблеску зубов, помахала кончиками пальцев руки. И отгородила дверь секционки ее от его жизни.
* * *
Недолга дорога до автобуса, а передумать можно многое.
«Вот зацепила же меня девчонка. Вроде своя дочка есть. Но своя-то рядом, под присмотром хорошим, и ничего с ней худого не случится, не стоит своя босиком на бетоне. А што я конкретно могу сделать? Деньги давать на питание? Забрать ее к себе и воспитывать как свою дочь? Да кто ж мне ее отдаст? Ладно, завтра встретимся, поговорим, может, че и придумается».
Восемьдесят девятый или восемьдесят восьмой год того, ушедшего столетия.
Советский Союз еще стоял утесом-великаном в болоте человеческой цивилизации. Стоял с виду несокрушимый, и, казалось, он будет так выситься вечно. Но гнилостные миазмы через невидимые глазу поры проникали в монолит, и в нем начинались процессы разложения.
В СССР к тому времени уже сложились целые группы, даже кланы людей, вкусивших плоды богатства, сложились потихоньку, незаметненько.
Это были работники Внешэкономбанка, дипломаты, руководители нефтегазодобывающих предприятий, которые поставляли за рубеж наши ресурсы и которые часто бывали там в командировках, сотрудники спецслужб и, главное, высокие чины гос- и партаппарата. Их ставленник, Михаил Горбачев, своими указами расшатывал кристаллическую решетку Советской власти.
Указ о создании кооперативов дождичком пролился на подготовленную и ждущую почву – основные фонды государственных предприятий потекли в созданные при них частные лавочки с вывеской кооперативов. Готовили приход ее величества частной собственности.
Неистребимо в человеке желание хапнуть приглянувшееся, но чужое или общее, и слетело со многих, как пыль под веником, все благородное и бескорыстное, честное и самоотверженное, что воспитывалось десятилетиями Советской власти.
Уже можно было встретить «упакованных в джинсу» упитаннорожих директоров кооперативов, разъезжающих на «девятках» и диковинных пока иномарках. Уже появились и низменные спутники больших денег – рэкет, мошенничество и даже, вообще неслыханное в Советском Союзе явление – похищение детей ради выкупа…
Государственные социальные программы втихую сворачивали.
* * *
Тогда не Егор Пахомович, а просто Егор Клётов работал на углеобогатительной фабрике в монтажной бригаде. Бригада считалась прикомандированной, мужики работали здесь уже несколько лет, прижились и выполняли любые, даже чисто ремонтные и профилактические работы.
Трудился в бригаде один чудаковатый мужичок, лет сорока пяти, лысоватый и бородатый, с широким бугристым лицом и шишкой на лбу у левого виска.
Звали его Илья Пеплов, работал он сварщиком, хотя закончил пединститут факультет иностранных языков и имел специальность переводчика с немецкого языка.
Он сам рассказывал мужикам, как умудрился переквалифицироваться, но не в управдомы, это бы еще куда ни шло, все же профессия тоже не очень пыльная, а прямиком в электросварщики. По его рассказу вышло так.
Он трудился штатным переводчиком при генеральном директоре комбината, видно, работал неплохо, раз держали несколько лет. И вот однажды в город приехала делегация из ГДР. Илюха, значит, постоянно при ней, сопровождает, переводит. Надо же было одному чрезмерно любопытному немцу взять в руки эту злосчастную газету, будь она неладна (это он всегда повторял в рассказе).
Собственно, в газете немца заинтересовал фотоснимок, на котором многодетная счастливая семья, кажется, четырехдетная, была изображена в собственной, наконец-то полученной двухкомнатной квартире. Любопытный немчура попросил перевести текст к фото. Илья добросовестно перевел, и делегаты были крайне удивлены, им-то казалось, что все многодетные семьи в СССР имеют огромные хоромы. Кто-то доложил генеральному, Илья был вызван «на ковер». На вопрос, есть ли у него какая-либо специальность, кроме переводчика, ответил: «Есть, сварщик». Последовал ответ: «Вот и иди работай сварщиком».
Так ли было, пусть останется на совести Ильи, он был большой выдумщик и вообще странный человек, даже в бытовых мелочах.
В те годы им наряду с мылом и брезентовыми рукавицами, верхонками, выдавали и бязевые портянки. Хорошие, между прочим, были портяночки, белые-белые, просто снежно-белые и, что главное, теплые да ноские.
Так вот, Илья, вместо того, чтобы укутывать свои широкие, словно лапти, и с корявыми ногтями ступни этими нежными портянками, использовал их по очереди, сначала одну, потом другую по другому назначению. По-первости, он ими вытирался после умывания. Затем, по мере утраты портянками своей белизны, начинал ими заматывать шею под брезентухой вместо шарфа. И только когда обе они сравнивались по цвету с брезентовой курткой, начинал использовать по прямому назначению.
Вообще-то, этой его плюшкинской бережливости можно было найти объяснение в его социальном статусе и вытекающим из него материальном положении. Илюшка находился в разбеге со своей женой и двумя дочерьми, платил алименты и проживал в клетушке-комнатушке секции общего типа.
Бывали «бригадники» у него не очень часто и обычно по пятницам, когда можно было спокойно посидеть с бутылочкой-другой вдали от жен и семейной суеты. Допьяна не напивались, сидели, обсуждали мировые и производственные дела.
И тогда они поехали к нему. С электрички зашли в вино-водочный магазин, все пятеро, потому что уже возникали перебои с алкоголем, впятером легче пробиться к прилавку, потом купили хорошей закуски, у Ильи особо не разожрешься, и взяли пару кило крупных румяных яблок.
Дело было по осени, еще без грязи и холода, в самую золотую пору года.
Дом Ильи, старая кирпичная пятиэтажка, вызывал у жителей других микрорайонов чувства опаски и брезгливости. Их было несколько таких, рядом стоящих пятиэтажек. Когда-то их воздвигли для первых строителей комбината, и тогда они были хорошими домами. В силу разных причин за последние годы в них стали оседать люди неуспешные в жизни, опускающиеся постепенно на самый низший этаж социальной лестницы.
Дом давным-давно не видел ремонта, даже снаружи выглядел неприятно, весь в трещинах, закопчен, замызган.
Они веселой гурьбой поднялись по темноватой изщербленной выбоинами лестнице на второй этаж. Комната Ильи первая от входа слева, за ней по этой же стороне до самого торца еще было три двери, направо – дальше комнаты Ильи – туалет, за ним проем в общую кухню, еще дальше глухая стена.
У Ильи всего одна табуретка, поэтому узкий столик придвинули к кровати.
Извлекали закуску, Илья достал из ящика этажерки граненые стаканы: «Егор, будь другом, сходи, ополосни».
В комнатах этих домов вода отсутствует, и холодная, и горячая, она только на кухне.
Егор составил стаканы в высокую стопку и уже собрался пойти, а Илья протянул ему пакет с яблоками: «Заодно и яблоки помой».
Он шел, прижав к телу шаткую конструкцию из стаканов одной рукой, а в другой нес пакет.
Кухня весьма прилична размерами, куда больше Илюхиной конурки, темная от мутного оконного стекла, крашенных в несветлый цвет на метровую высоту панелей и вечернего сумеречья за окном. И пустая, лишь в левом от входа углу у края подоконника стоял стул, а на ней умостилась то ли девчушка, то ли девушка, Егор толком не разглядел. Раковина справа от входа, тоже в углу, он опустил пакет на пол, а стаканы разложил в раковине, испятнанной оббивками эмали. Вода шла только холодная, он по очереди ополаскивал стаканы и ставил их на широкий и длинный, до самой стены, стол.
- Ты свет-то включи, темно же.
Он сначала не понял, что это ему говорят.
- Свет-то, говорю, включи, побьешь стаканы, – ударение было поставлено на «ы».
- А где выключатель?
- Вон у входа.
Свет яркой нагой лампы у высокого потолка взорвал сумрачную затемь неустроенного помещения, беспощадно-обличающе высветил неухоженность коммунальной кухни, ее грязные панели с ссадинами отвалившейся вместе со штукатуркой краски, густую сеть паутины в углах, избитый обувью вдрызг пол.
Но он же осветил неясную до этого фигуру сидящей, и она вдруг предстала красивой, совсем молоденькой девушкой. Солнечным блеском запереливались светло-рыжие короткие волосы, россыпушки смешинок-конопушек весело зашевелились по щекам, когда она сморщила носик и прищурила глаза от внезапно вспыхнувшего света.
И совершенно неважно, что подол ее ветхого платья в двух местах не зашит и даже не заштопан, а просто грубо стянут нитками, примерно так, как Илюха стягивает проволокой свою брезентуху, когда раздерет ее обо что-то острое или прожжет.
И не имело никакого значения, что она сидела на стуле босиком, что ступни девичьих стройненьких ножек касались затоптанного, в засохших харчках, пола.
Егор оторопело застыл на короткое время, а потом не нашел ничего лучше вопроса:
- Че ты тут сидишь в одиночестве?
- Так просто.
В желтовато-зеленых глазах любопытство заметно боролось с настороженностью.
- А ты у Ильи в гостях?
- Да, заскочили после работы посидеть малость, поболтать.
- И пить будете?
Ему отчего-то стало неудобно.
- Чуть-чуть совсем, мы ж не алкаши.
- А я тебя видела как-то, вы тоже тогда были у Ильи.
- Да, а я тебя не помню.
-Тебя как звать?
- Меня Егор.
- А я Юлька.
- Почему Юлька, а не Юля?
- Да все так зовут.
Тут Егор кстати вспомнил о пакете, стоящем на полу.
- Юля, хочешь яблоко?
И отчетливо увидел победу недоверия над любопытством в ее глазах.
- Да не, сами ешьте.
Он понял, она яблоко очень хочет, но боится взять, боится каких-то последствий, значит, надо ее упросить взять угощение.
- Нельзя отказываться, когда от чистого сердца предлагают. Щас я помою, щас.
Оказывается, он во время разговора незаметно приблизился к ней, и ему пришлось возвращаться обратно. Схватил пакет, выдернул из него два яблока и стал торопливо обмывать их струей холодной до ломоты в пальцах воды.
- Егорка, ты где потерялся, мужики заждались.
Илюха стал в проеме, не входя на кухню
- А, Илья, возьми стаканы, я чуть позже приду, начинайте без меня.
Илья вошел, он уже в домашнем трико и клетчатой рубашке с закатанными до локтей рукавами.
Стаканы он взял в две руки, улыбка у него на буграстом лице лукаво-ядовитая.
- Ну-ну, давай, только сильно не задерживайся.
Стихали, отдаляясь, его грузные шаги, несколько мгновений был слышен мужской гомон, дверь в комнату закрылась, вернулась тишина, нарушаемая только шелестящим звуком водяной струи. Егор подал ей яблоко мокрой рукой.
- Возьми, Юля, я угощаю.
Она протянула свою, сложенную лодочкой, хотя слово «протянула» в данном случае неуместно – это было не движение верхней конечности за чем-то, это был акт подачи царственной длани для вложения в нее сокровища. Было со всей очевидностью понятно, что она делает это естественно, просто это ей свойственно от природы.
И красота ее очаровывает, узкое лицо мягких очертаний, ровный прямой носик, небольшой рот с гранатовой сочностью юных губ – ничего по отдельности исключительно красивого нет, а вот в совокупности, особенно с добавлением щедро насыпанной на щеки, как из горсти, доброй меры светло-коричневых конопатинок дает совсем другую картину. Тем более, эта картина глядит загадочными кошачьими глазами.
Но, самое поразительное, от всего ее облика исходит невидимое глазом, но ощутимое сияние, достигающее сердца и согревающее его.
Егор осторожно, даже благоговейно, положил одно яблоко в ладонь.
- Спасибо.
И буквально следом без видимой связи.
- А ты почему хромаешь?
Егор пока не мог найти правильную линию разговора с ней, он в раздвоении – это мешало.
В нем будто две волны сшиблись и от этой сшибки поднялась завеса брызг, а волны разбились на мелкие волнишки, которые бестолково вспучивались, шипя и пенясь.
Как большинство здоровых мужиков его возраста, то есть, как говорится, в самом соку, он ценил женскую и, тем более, девичью красоту и был непрочь пофлиртовать, только пофлиртовать. Это была одна волна, физиологическая. Но встречь сразу вставала другая – воспитание, вбитые в мозг с самого пеленочного возраста принципы, по которым взрослому мужику запрещалось даже взглянуть на молоденькую девушку как на возможный предмет вожделения. И эта волна была все же покруче, она снова сливалась воедино и одолевала противостоящую, подминала. А все оттого, что ее неожиданно начала подпирать еще одна – то самое сияние, невидимое, но весомо ощутимое, оно не позволит сердцу сбиться на животные страсти.
Вопрос застиг его в процессе борьбы волн, пришлось для сосредоточения переспросить.
- Почему? Как тебе сказать? В молодости по глупости случилось.
- А вы с Ильей все вместе работаете?
- Ну да, ты яблоко-то ешь.
Молодые зубы отхватывали от плода немалые куски и быстро перемалывали их, управилась она с яблоком споро.
Егор стоял рядом, опершись боком о подоконник, второе яблоко держал в руке.
- На и второе, - сказал, когда она проглотила последний кусок.
- Я потом его съем, ладно?
- Как хочешь. А ты здесь живешь?
- Да, в третьей квартире.
Она сказала «в квартире», хотя все жильцы этого дома проживали в секциях.
- А почему все же сидишь здесь?
Он спросил просто для поддержания разговора, поэтому ответ и прозвучал для него потрясением.
- Мать выгнала, к ней Кузя приперся, и они там… - дальше вылетело слово, пришедшее к нам из тьмы веков, употребляемое еще в берестяных грамотах Великого Новгорода и которым доныне грубые люди называют физическую близость мужчины с женщиной.
Но самое невыносимое то, что она произнесла его буднично и нестеснительно, будто оно являлось для нее нормальным, да, наверное, так оно и есть.
Егора это слово из губ Юли покоробило так, что он быстро повернулся к окну, угнул голову вниз, захватил свою нижнюю безвинную губу зубами и яростно мотал шеей из стороны в сторону. Ей непонятна его реакция: «Ты че, Егор?»
- Зачем ты так, Юля?
Она совсем в недоумении, когда он повернулся к ней, ее глаза округлены.
- Ты о чем?
- Нельзя молодым девушкам такие слова говорить, это оскорбляет душу.
- Да?! А они меня не оскорбляют?! Сами пьют и жрут, а меня на кухню выгнали?
Последняя фраза прозвучала как жалоба голодного маленького человечка.
- Он колбасу принес, еще че-то вкусное.
Догадка оформлялась в мысль, на ходу успел бросить ей: «Подожди, Юль, я мигом».
Подпитанная горячительным компания попарно и очень оживленно беседовала, на столе уже обычный бардак мужского застолья.
- О, Егор, ты где застрял?
- Егорка, сам наливай себе.
- Он Юльку кадрит, - это Илюха слюнявыми губами.
Бригадир Колян, мощный, даже, можно сказать, кабанеющий от богатых домашних, в кастрюльке носимых обедов, укорил солидным голосом: «Егор, негоже товарищей менять на бабу». А потом, увидев, как Егор отрезал изрядный круг колбасы и сгреб в ладонь несколько кусочков хлеба, добавил уже другим, игривым голосом: «Ты че ее, за жратву укатываешь?»
Егор полоснул бригадира таким режущим высверком зрачков, тот аж поежился.
- Колян, тебе не идет быть пошляком.
Юля сидела, поставив локоть на подоконник, а щеку на кулачок и смотрела в совсем потемневшее заоконье.
- На, Юля, поешь.
Голова повернулась, не оторвавшись от кулачка.
- Зачем, я же не просила?
- Просто мне нравится угощать тебя.
- Просто-просто?
В зрачках яркие точки, не похожие на отражение лампочки.
- А што, угощают с какой-то выгодой?
- Всяко бывает.
Егору впору покраснеть, физиология-то иногда прорывалась, когда взгляд нечаянно притормаживал на островерхих выступах под платьем или на мягко-округлых неприкрытых коленках, на всем бурно прущем женском в Юле. В попытке скрыть свое смущение он сказал довольно грубовато.
- Да на, бери, а то выкину в форточку.
Она взяла колбасу и хлеб, а он достал сигареты, закурил.
Она ела, а он стоял лицом к стеклу и курил.
- Спасибо.
- На здоровье.
По логике, ему нужно было заканчивать разговор и уходить. Но какая, к черту, логика, если сидящий рядом человек нуждается в поддержке, он одинок, он бесприютен в этом безжалостном мире секционного дома, здесь ее внутренний свет, одухотворяющий тварную природу человека, зальют отходами жизнедеятельности, заплюют и захаркают.
Что ждет дальше Юлю, если мать, для которой плод ее чрева должен быть дороже собственной жизни, выгоняет девочку на кухню, где частенько бродяги устраивают оргии, выгоняет ради скотского соития, а дочь это знает и понимает, что для матери она обуза, которую приходится терпеть? Что вырастет из такой дочери?
А что может сделать он, Егор, посторонний человек? Полюбоваться ее красотой, угостить яблоками и колбасой, поохать-поахать над ее бедами?
Можно полюбоваться, даже повосторгаться, как восторгается неравнодушный к красоте человек, увидев вдруг посреди зловонной помойки одиноко вознесшуюся ромашку. Он будет стоять и любоваться едва приметно трепещущим зеленым стебельком и дивными ослепительно-белыми лепестками, восторг же его будет возрастать от того, что это чудо выросло рядом со ржавой консервной банкой и прямо из рыбьих кишок и хвостов, словно попирая своей красотой мерзость человеческого бытия и утверждая божественную красоту мироздания.
Однако нормальный человек не станет срывать цветок, понимая, что дома в вазе с водой цветок быстро завянет, цветы в вазе не цветут, и остаётся только любоваться им здесь, на помойке, отводя глаза от ржавой банки и рыбьих потрохов.
Но это цветок, а человека-то можно переместить в другое место, где он вполне приживется и расцветет куда красивее, чем в этих трущобах. Легко подумать, а сделать практически невозможно. Но хоть что-то надо попытаться предпринять!
Он так и стоял, облокотившись о подоконник, смотрел в темное стекло, она так же сидела на стуле, оба молчали.
Внезапно донеслись громкие мужские голоса и так же внезапно стихли, шаги по коридору. Егор рывком отдернул с кисти рукав шерстяного пуловера, поворачивая руку к свету, оказывается, больше часа прошло с момента его прихода на кухню. И он заторопился, боясь чьего-нибудь вмешательства.
- Юля, мне скоро, наверно, придется уйти, но я хотел бы еще с тобой увидеться, ты не возражаешь?
Шаги кухни не достигли, открылась дверь в туалет.
Поднятое лицо выражало озадаченность, на юных лицах, еще не научившихся управлять лицевыми мышцами для маскировки чувств, они читаются легко, как крупный текст в книге.
- А зачем?
Зачем? Разве возможно коротко и понятно объяснить человеку, почему хочется его видеть, общаться с ним?
Да всегда ли и сам желающий может полностью понять причину своего душевного влечения?
Как не сможет человек объяснить себе, почему он вдруг в лесу или в поле замирает перед каким-нибудь деревцем или открывшимся видом, немеет от восхищения.
Да ему и не нужны никакие объяснения, просто это деревце или этот вид соответствуют его пониманию прекрасного, и он стоит и наслаждается увиденным. Не объяснишь.
- Ну, пообщаемся, хочешь, в кино сходим?
- В кино можно, только у меня денег нету.
У Егора потащило губы в улыбку.
- Глупая ты, я же приглашаю, а у меня деньги есть.
И тут вдруг он, не додумав даже мысль до конца, а поддавшись мгновенному желанию хоть чем-то ее порадовать, полез в карман брюк, достал пачечку из нескольких сложенных пополам десяток, отделил одну и протянул Юле.
- На, Юля, купишь себе што-нибудь вкусное.
Обомлелость тоже читалась отчетливо.
- Мне!? Столько?!
Больше рубля она в руках не держала, это точно.
- Тебе, тебе. Бери.
Рука несмело и не быстро поднялась с колен, потянулась, замерла и упала обратно.
- Нет, не возьму.
- Да почему? Я ж дарю тебе.
В интонациях прозвучавшей ответной фразы, кроме констатации неизбежных последствий, еще многое вместилось: и горечь от человеческой подлости, и сожаление о невозможности получить такие деньги, и тихая печаль, да и еще нечто, не переводимое с языка чувств на язык слов.
- Ты же потом за эти деньги начнешь приставать ко мне, все вы такие.
Уж лучше бы в лицо плюнула, чем в душу. Егор сдержался, правда, потом зубы заныли, так крепко их стиснул.
В его ответе одна печаль.
- Не считай всех людей мерзавцами, жить будет невыносимо.
Сложенная пополам бумажка так и высовывалась из пальцев его полувытянутой руки. Егор немного приклонился к ней и выпустил банкноту из пальцев, она встала торчмя в складке платья.
- Все равно мы больше не увидимся, пусть это будет подарок на память обо мне.
От неудобного стояния затекла нога, в юности попавшая в переделку, отходил с заметной прихромкой.
- Егор, не уходи.
Куда девалась скованность ноги – на одном месте крутанулся в противоположную сторону.
Виноватость сдобрилась лукавством, и получилось совершенно изумительное очарованье девичьего лица.
Десятка в ее ладони, а грубоватые слова прятали другое, трогательное, но стыдливость мешала открыто показывать.
- Че надулся, я ж тебя почти не знаю. Приходи завтра, сходим в кино, а морожено возьмешь?
- Да хоть два.
- Это хто там кому морожено собрался брать?
Дверной проем заполнен тяжелой женщиной с зачесанными за уши волосами обожжённой меди и увенчанными по затылку недовоткнутым гребнем, в застиранном почти до бесцветности сарафане. Ее полные руки водружены на косяки на уровне головы, отчего пологие, но еще высокие холмы грудей так реально выделились изо всей фигуры, будто их целенаправленно выделяли, как и белые коленки. Женщина была бы красива, даже при густо-густо, чуть не в сплошной засев, утыканными конопушками щеками, с просыпью на шею, да она и красива, вот только весьма заметные следы пьянства красоту ее в мужских глазах сильно роняют.
Они в растерянности от внезапного вмешательства, а стоящая в проеме продолжила низким голосом, столь частым у пьющих, огрубевших женщин, причем, продолжила с потугами на иронию.
- Да я гляжу, у Юльки хахаль объявился. Не рановато ли ссыкухам со взрослыми мужиками по кинам шляться?
Егор никак не мог выйти из замешательства, потому что фактически Юлина мать была права. Она пошла к ним, руки теперь уперла в бока, собираясь распалиться до праведного гнева.
Но тут она тренированным взором охотницы за халявными деньгами уцепила немалую достоинством купюру в руке Юли, желание воспылать гневом быстренько улетучилось, голос попытался подняться до высоких нот.
- Че я вижу, целая десятка! Зачем же на морожено целую десятку? Давай ее мне, доча.
Юля отошла от растерянности, этому, вероятнее всего, поспособствовала перспектива лишиться подарка. Она хрустко смяла бумажку в левом кулаке, а правая с трехпальцевой фигурой на конце смело вытянулась в сторону матери.
- На вот, выкуси, мне Егор подарил.
- Ах, Егор, это ты, што ли, Егор?
Руки, до этого было опустившиеся вниз, опять поплыли к бокам, видно, любила женщина эту позу. Но ее провоцирующее скандал поведение выветрило из Егора растерянность, и он не любил, когда ему дышали в лицо смесью запахов водки и лука, а она дышала, подойдя совсем близко.
- Ну я, и што?
- А то, што деньги суешь малолеткам – это как назвать?! Повалять ее захотел, да?! Купить за десятку?!
Высокий звон крика ударил по ушам.
- Заглохни, ты, сука пьяная!!!
Юля стояла, кулачки согнутых рук прижаты к подбородку.
Крик привел в чувство Егора, уже набухающего гневом, но отнюдь не ее мать, закаленную в скандалах секционной жизни.
- Я те заглохну, я так заглохну, - и тоже заорала, но на других, низкогудящих частотах.
- Ку-у-зя-я-я! Щас Кузя выйдет, он разберется, - и снова загудела. – Ку-у-зя-я-я.
Кузя оказался отзывчив и буквально следом «нарисовался» в том же проеме. Мужик лет сорока с довестком ростом не мал, пожалуй, лишь чуть пониже Егора, а Егор имел метр восемьдесят пять, но шире, правда, не в плечах, а в талии, особо в передней ее части, об этом радостно возвещала синяя с темными потеками майка, туго обтянувшая шар пуза, она не была заправлена в черные трусы.
Кузя впечатлял массой тела, небритостью рожи и большими залысинами на темно-русой всклокоченной голове. Но был явно не боец, ибо масса его давно и необратимо одрябла, мышцы полных рук по-бабски обвисли, полногубый рот еще что-то дожевывал.
Он и вопросил весьма благодушно.
- Ну и че тут у вас за пожар?
- Да вот тут какой-то Егор на Юльку глаз положил.
- Так мы ему глаз этот вышибем, чтоб не ложил, куда не надо, - и зареготал утробно над собственной остротой.
Егор в это время еще раз оценивал противника.
«Сидел, но недолго, скорее всего по «бытовухе» или «хулиганке», в лагере был не на высоте, перстни-то вон как попало наколоты, так, полуцвет, зато на свободе гонор раздулся, будто червонец отмотал за мокруху, любит помыкать слабыми, но перед сильными встанет и в рачью позу».
Таких ой как много знавал Егор в иные времена и умел с ними вести себя соответственно.
Кузя нареготался всласть и все так же благодушно посоветовал Егору.
- Земеля, ты в натуре дергай отсюда, пока я добрый и ниче тебе не вышиб.
Ну что ж, пора.
Егор сделал три четко впечатанных в доски шага, даже не прихромнул, шаги были с громким стуком каблуков, такие акцентированные шаги пугают слабоватых духом людей, очень близко подошел к Кузе, а у того жирные от пищи пальцы уже нервно то ли пытались вытереть жир об майку на животе, то ли просто не находили себе другого места.
Дальше началось само действо. Егор оттолкнул скользкие пальцы, не сразу, но ухватил натянутую майку за подол и закрутил ее в кулаке, сдавливая пузо, а второй кулак, ударный, предстал пред забегавшими глазами Кузи.
Очень хотелось Егору сказать этому любителю водки с колбасой на изысканейшем лагерном жаргоне отборные «комплименты», но он помнил, что сзади сидела на стуле Юля, сидела с прижатыми к щекам ладошками, она боялась за него, он это чувствовал и не мог себе позволить слишком грязных слов. Поэтому он и сказал негромко, приблизив лицо к лицу Кузи.
- Кузя, тебя в зоне раком не загибали?
Безвольные губы прошептали.
- Не-е-а.
- Так не выпрашивай, штоб я загнул тебя. Иди лучше доедай колбасу.
Напослед все же не сдержался в голосе и добавил громче, отталкивая мужика в раскрученную из руки майку.
- Пшел вон, шестерня.
Кузя мелко перешагнул назад от толчка и повернулся в коридоре, собираясь удалиться с остатками достоинства, Егор тоном приказа добавил: «Подругу свою забирай».
Кузя отозвался из коридора, уже невидимый: «Зинка, пошли, он же чокнутый».
Пасссия его прошествовала мимо, как ни странно, игривой походкой и смотрела на Егора восхищенно, даже, показалось, с неким, не совсем скрытым призывом.
Она уже водила-виляла мощным, как круп лошади, задом на выходе, когда Егор вспомнил, что еще забыл сказать: «Да, и не вздумайте отбирать у Юли деньги, я завтра приду и проверю».
В ответ хлопнула за углом дверь.
Егору хотелось как можно скорее перебить чем-то впечатления от не очень красивой сцены.
- Юля, пойдем, проводишь меня.
- Ты уже уходишь?
- Да, здесь душно.
Он имел в виду не физическую духоту, но не стал ей объяснять.
- Ну пошли.
А в голосе явное нежелание его ухода, что и подтвердили дальнейшие слова.
- А может, посидим еще? Этого аспида ты прогнал, никто не помешает больше.
Пережитое волнение ей требовалось излить в слова.
- Ой, Егор, я думала сначала, што он тебя побьет, даже думала бежать к Илье за твоими друзьями. Он тут всех колошматит, козел.
Егор поморщился.
- Юль, ну перестань ты такие слова говорить, некрасиво это.
Юля подскочила со стула.
- Да? А один умный человек сказал, што надо судить не по словам, а по делам. А ты знаешь, што этот козлина делает?
- Откуда же мне знать?
- Он подглядывает за мной, когда я в туалет захожу. У нас в туалете дырка в двери, так он подкрадывается тихонько и зырит, я дырку газеткой затыкаю, а он ее пальцем выталкивает и опять зырит. Надо было тебе дать ему хорошенько, штоб не подглядывал.
- Да, за такие дела стоит дать.
- Ну вот, а ты говоришь «некрасиво».
Егор в это время подумал, что Юля по возрасту годится ему в дочки.
- Юль, тебе сколько лет?
- Пятнадцать, ну почти пятнадцать, а тебе?
- Мне чуть побольше, - улыбнулся вбок, - в женихи тебе не гожусь.
- Я об женихах еще не думаю.
- А откуда у тебя такие слова – аспид?
- Это бабка моя так говорит.
Они шли по коридору, и оба не вспомнили, что Юля босая.
- Ты к Илье заходить не будешь?
- Нет, там и без меня весело.
Шли как раз мимо комнаты Ильи, из-за двери довольно слышимо доносились две разные песни, исполняемые одновременно.
- Ишь, как разошлись.
На лестничной площадке сумеречно, как в вечернем лесу, но он почему-то опустил глаза вниз.
- Юля, ты ж босиком, иди-ка домой.
- Нет уж, провожу тебя вниз, не холодно.
- Я не хочу, штоб ты пачкала свои ножки в подъездной грязи.
Смеялась она длинной тонкозвучной трелью.
- Ножки!
- Ну што тут смешного? У тебя действительно прекрасные ножки, и им бы достойно быть в хрустальных туфельках, а не стыть босыми на грязном бетонном полу.
В полусвете не видно выражения ее глаз.
- Егор, я таких слов никогда не слышала. Ты не такой, как эти, - головка качнулась в сторону двери. Она неожиданно взяла его левую руку и положила в свою ладошку, накрыв второй.
- С тобой хорошо, спокойно-спокойно.
Егор замер, боясь порушить родившееся единение человеческих душ.
- Давай я пойду обуюсь и провожу тебя еще.
- Нет, Юль, не надо, темно уже тебе обратно идти.
- А ты точно завтра придешь? Может, пошутил?
- Раз сказал, значит, приду. В шесть как штык буду. Жди в шесть.
Он видел, как она ступню одной ноги ставила боком на другую. Но все равно ему стоило громадных усилий расстаться с ней, будто приходилось выдирать вросшее в себя настолько, что сопровождалось болью и физической, в сердце, и душевной.
- Иди, Юлечка, ноги застудишь.
Она тоже не хотела расставаться и руку его не отдавала.
- Да не, постою.
- Нет, Юля, все, иди, до свидания.
Руку вытягивал из ее мягких теплых ладоней осторожно, а они не отпускали, тянулись за ней.
Но она смирилась.
- Ну ладно. Только не обмани, Егор, приходи завтра. Я очень буду тебя ждать.
- Приду, обязательно приду, иди.
Он посмотрел, как она открыла дверь, обернулась в двери, улыбку даже в неясном свете угадал по взблеску зубов, помахала кончиками пальцев руки. И отгородила дверь секционки ее от его жизни.
* * *
Недолга дорога до автобуса, а передумать можно многое.
«Вот зацепила же меня девчонка. Вроде своя дочка есть. Но своя-то рядом, под присмотром хорошим, и ничего с ней худого не случится, не стоит своя босиком на бетоне. А што я конкретно могу сделать? Деньги давать на питание? Забрать ее к себе и воспитывать как свою дочь? Да кто ж мне ее отдаст? Ладно, завтра встретимся, поговорим, может, че и придумается».
Назад |