ОЛЯ
15 мая 1960 года мне сообщили, что у меня родилась сестра. Кажется, мне об этом сказала тетя Нина. Она работала в больнице и беспрепятственно навещала маму в роддоме. Я не помню, как туда увозили маму, может, она и пешком ушла. Не помню, чтобы мы навещали ее. Помню, как сажали картошку в огороде и тетя Валя Изоткина через забор подшучивала над папой: дескать, не смог сына сделать, дамский мастер! Папа смущенно улыбался, и я видела, как злится бабушка на тетю Валю.
Майский солнечный день. Дядя Коля, Галкин отец, прокатил нас с Галкой на своем грузовике. Когда машина остановилась, я вдруг увидела у нас во дворе маму. Меня как ветром сдуло с машины, и я понеслась домой. Я очень соскучилась. Мы с мамой обнялись, и она повела меня смотреть сестру. В кроватке лежал маленький сверточек с бледным личиком. На следующий день пришла медсестра. Заполняя медицинскую карту, спросила имя ребенка, чем застала маму врасплох. Не было имени. Почему-то никому и в голову не пришло, что у сверточка уже должно быть имя. Мы стали в спешке перебирать имена, но вспомнить ничего стоящего не могли. Никакая Света, Марина, Лена сестре не подходили. Я предложила назвать Олей. Мама возражала: и так пол-улицы – Оли. А над душой стояла медсестра. Как мы ни крутили, снова и снова возвращались к Оле. Ну, пусть будет Оля...
Потом мама спохватится: ведь уже есть Ольга Гончарова, наша двоюродная сестра. Но не имя красит человека! Гончарова – Ольга, а у нас – Оля. Мне всегда казалось, что это разные имена. Но как получилось, что моей сестре не придумали имя заранее? У мамы все всегда было по правилам, все на своих местах, порядок во всем – и вдруг такое. Потом из разговоров взрослых я поняла, почему так вышло. Папа ждал сына. Родилась дочь, и он изобразил глубоко оскорбленного мужа. Маму в больнице навещал редко. Он был совсем не глуп и поступил так в отместку. После истории с Любой он чувствовал себя виноватым. Нет ничего более полезного в хозяйстве, чем виноватый муж, и мама этим пользовалась. А тут такой шанс – мол, и ты виновата. Теперь квиты.
Оле было наплевать на разборки родителей. Она орала днем и ночью не умолкая. Спала только на руках. Папа, быстро забыв про свой выпендреж, укачивал ребенка, расхаживая с ним по комнате из угла в угол. Уложить Олю в кроватку не было никакой возможности. Мама пыталась укачивать на подушке, чтобы потом положить потихоньку. Но куда там! Стоило уменьшить амплитуду раскачивания, как тут же раздавался истошный плач. Иногда Оля орала так, что не могла набрать в грудь воздуха, задыхалась, синела и теряла сознание. «Закатывалась», как говорила бабушка. Начиналась паника, ребенка каким-то чудом приводили в чувство, и Оля опять начинала орать. Ее голова от крика покрывалась испариной, как росой. Если вдруг она засыпала, судорожно всхлипывая во сне, то все переставали двигаться, разговаривать и вообще дышать. Мы уже не смотрели телевизор, не читали книги и не садились всей семьей за обеденный стол.
У нас поселился маленький монстр в ангельском обличии. Бледно-розовые нежные щечки, голубые невинные глазки, белые пушистые волосики... Тетя Нина называла Олю беляночкой, но маму это сердило, ведь соседскую корову звали Беляна. В доме воцарился беспорядок. Стало тесно, везде висели пеленки, на печке грелись ведра с водой. В центре комнаты поставили кроватку-качалку, и мне приходилось подолгу раскачивать ее, убаюкивая сестру. Мама тем временем стирала пеленки и пыталась успеть сделать хоть что-то по дому.
СТРОЙКА
Надо было приспосабливаться к такой жизни. Оля занимала все время и пространство, поэтому родители решили пристроить еще две комнаты. На следующий год, когда у папы на работе разбирали старую мартеновскую печь, он выписал огнеупорный кирпич б/у. Теперь во дворе громоздились штабеля разных досок, кучи песка, гравия и шлака. Все в семье были заняты на строительстве, а я нянчилась с сестрой. Стояло лето, на улице носились соседские ребятишки, а я все нянчилась. Прибегала Галка, всегда с одним вопросом: «Когда Людка выйдет?» И, мелькая за забором голыми пятками, уносилась на свободу. А Людка нянчилась все лето... Из той поры сохранилось фото, где я держу маленькую сестру на руках.
К концу лета строительство закончили. Дом получился большой, просторный. У мамы с папой теперь была отдельная спальня, там же поставили Олину кроватку. У бабушки с тетей Ниной тоже появилась отдельная комната. Я осталась на старом месте, на своем родном диване. Теперь в моей комнате стоял телевизор, и я была этому несказанно рада.
Мама прожила в просторном доме месяца три. Она даже не успела как следует все обустроить...
УРОКИ СТОЙКОСТИ
Года в три или четыре мне подарили трехколесный велосипед. Сначала я на нем каталась по гладкому полу комнаты. Весной, как только подсохло, меня выпустили на пересеченную местность нашего двора. С трудом преодолев несколько метров, я опрокинулась вместе с велосипедом и с наслаждением заревела, ожидая, что кто-нибудь подойдет и пожалеет меня. Подошел папа. Вернул меня в исходное положение, присел рядом и спросил: «Ты ушиблась? Тебе больно? Почему ты ревешь?» Я не ушиблась, больно мне не было, и я озадаченно замолчала: действительно, чего я реву? А папа продолжал: «Запомни, никогда не реви, даже если очень больно. Терпи из последних сил, но не показывай вида. Дай мне слово, что ты не будешь больше реветь ни-ког-да!» Я дала слово и с того дня держу его изо всех сил...
Никогда не видела маминых слез. Мама не была слабохарактерной, у нее были свои твердые жизненные принципы. Она мне внушила, что люди не должны видеть твою слабость. Не распускай нюни, гордо улыбайся, несмотря ни на что. Улыбаться не всегда получается, но при людях нюни распускать я до сих пор считаю неприличным.
СИРОТЫ
Раннее серое утро 31 октября 1961 года. Из-за закрытой двери слышится топот чужих шагов и встревоженные голоса. Прислушавшись, узнаю голоса тети Руфы, дяди Гены, дяди Димы. Недоумеваю: что это они так рано все к нам пришли? Кто-то не то стонал, не то тихонько выл. Стало страшно. Встать или сделать вид, что еще сплю?
Вошел папа. Присел около меня на корточки: «Наша мама умерла...» Закрыл лицо руками и вышел. Я оцепенела. Мама умерла? Как может мама умереть? Потом мне скажут, что мама погибла от удара током...
Голова моя стала пустой. Я никак не могла придумать, что теперь делать. Главное – не реветь. Поднялась, оделась, убрала постель, вышла на кухню. При виде меня заплакала-запричитала тетя Иза. Дом стал наполняться людьми. Они шли и шли. Родственники и соседи. Свои и чужие. Дома было уже не протолкнуться. Народ толпился в сенях и во дворе. Я видела, как незнакомые люди указывали друг другу на меня и сокрушенно качали головами. А знакомые и родственники обнимали, обливая горькими слезами.
На второй день привезли гроб. В ужасе я уперлась и ни в какую не соглашалась войти в комнату. Никакие уговоры не могли сдвинуть меня с места. Тогда Тамара взяла меня за руку, и я послушно пошла за ней... Ничего страшного я не увидела. Спящая мама.
После похорон я осталась ночевать у тети Изы. Как-то так получилось, что не одну ночь. Рядом была Тамара, и о доме я старалась не думать. С тетей Изой жила другая наша бабушка – Варвара Леонтьевна, мамина мама. По нашему детскому разумению, баба Варя больше считалась Тамариной бабушкой, ведь они жили вместе.
За мной пришел папа. Я не желала возвращаться от тети Изы домой. Папа не очень настойчиво уговаривал. Тогда вмешалась тетя Иза и решительно отправила нас восвояси. Дома царил хаос. В комнате друг на друге стояли чужие столы, видимо, их оставили до поминок, на девять дней. И запах – чужой, неприятный. Он преследовал меня потом очень долго, пока не снесли дом. Запах смерти. Этот запах чувствовался, когда никого не было дома и печь была не топлена.
Смерть мамы стала потрясением не только для близких родственников. Все были в шоке от случившегося. Погибла совсем молодая женщина (маме только исполнилось 33 года). Остались сиротами маленькие дети: Оле было полтора года, а мне восемь лет. Все считали своим долгом сообщить мне, что я уже взрослая и должна заботиться о сестре: она ведь сиротинка. Я про себя удивлялась: а я кто? Но при этом ощущала себя взрослой и самостоятельной.
Детство закончилось. Никто особо уже не контролировал, когда я прихожу из школы и где бываю. Как-то в одночасье разрушился весь уклад нашей жизни. Я пыталась поддерживать заведенный мамой порядок, ставила вещи на свои места, поправляла салфетки, ровняла книги на этажерке. Но из отлаженного механизма нашей жизни выпал главный винтик, и весь механизм рассыпался.
МАЧЕХА
Через полгода папа женился. Мачеха оказалась дамой сугубо городской. С накрашенными ногтями, губами, химической завивкой и стойким ароматом «Красной Москвы». Работала она в нарсуде секретарем-машинисткой. Своих детей у нее не было. Она была полновата, и платья у нее были совсем не такие, как у мамы, а прямого покроя, и место талии обозначал поясок.
Бабушке новая сноха не глянулась. Она поглядывала на нее исподлобья, сердито ухмыляясь. Звали мачеху Анастасия Ефимовна Клочкова, но все называли ее Тася, как маму. Меня мачеха сразу невзлюбила. Требовала к месту и не к месту, чтобы я ее называла мамой. Но я упрямо молчала. А она жаловалась на меня всем подряд, даже малознакомым соседям: «Вот ведь какая вредная, глупая, ленивая грязнуля. Никак не хочет сказать «мама». Но как назвать чужую женщину мамой? У меня язык не поворачивался.
Для Оли мачеха принесла от кого-то почти не ношенные, очень нарядные платьица. Хранила она их у себя в спальне, только иногда наряжая Олю в какое-нибудь платье. Потом сажала ее к себе на колени и расчесывала белый пушок на голове. На этом уход за маленьким ребенком заканчивался.
Вскоре, 17 февраля 1963 года, у нас родилась сестра Ира. Мачеха у нас на «43-м пикете» почти перестала появляться. Ире требовались городские условия: вода, отопление. Как-то почтальонка принесла нам большой и толстый конверт. Бабушка его вскрыла. Это было решение суда об алиментах на Иру. Бабушка долго сокрушалась: «Пришла и обобрала бедных сирот!» Забирая свои вещи, мачеха не забыла прихватить и Олины роскошные платьица, ведь подрастала Ира. С той поры мы с Ирой не виделись. Встретились спустя полвека. Ира очень нас удивила, назвав мать женщиной деспотичной. Ире даже пришлось рано выйти замуж, чтобы только уйти от матери.
ПЕНКА
Папа запил. Его исключили из партии и уволили с работы. Он стал брать деньги взаймы у друзей и знакомых. Сначала давали, но папа долги не возвращал, и занимать ему перестали. Тогда он стал брать с собой маленькую сестру. Это срабатывало. Никто не мог оставаться равнодушным, глядя на сиротку с таким грустным личиком. Но потом и этот трюк перестал помогать.
Папа продал корову. Да и бабушке уже стало тяжело справляться с хозяйством и детьми. Сено корове никто не косил, другой скотины давно не было. Продали корову соседке тете Ане Ливанской задешево. С тех денег мы ничего не увидели – ни еды, ни одежды. Бабушка напрасно пыталась папу вразумить, призвать к совести. Он ничего не слышал. С его лица не сходила горькая ухмылка обиженного на судьбу человека.
После смерти мамы он получал на нас с сестрой весьма скромную пенсию по потере кормильца. Немного из этих денег давал бабушке на наше пропитание. Однажды почтальонка принесла нашу пенсию в папино отсутствие. Бабушка кинулась в магазин – купила муки, масла, сахару. Был скандал. И когда папа завел разговор о продаже дома, тихая бабушка встала стеной. Дом она отстояла.
Бедная наша бабушка, какие испытания ей пришлось вынести на своих худеньких плечах! Она никогда никому не перечила. Когда тетя Нина пыталась с кем-нибудь спорить, бабушка ее одергивала: «Нишкни! Не встревай!» Сама она ни с кем не ругалась, ничего не требовала. Посмотрит на тебя молча поверх очков, и никаких слов уже не требовалось.
Чтобы как-то нас прокормить, бабушка договорилась с соседкой, и та каждый день приносила нам литровую баночку молока. Рассчитывались раз в месяц, когда почтальонка приносила нашу пенсию. Бабушка это молоко обязательно кипятила, ведь оно было из чужих рук (только от своей коровы пили некипяченое). Когда молоко остывало, на нем образовывалась пенка – желтая, толстая, ароматная. Какая она была вкусная!
Вы не любите пенку? А вы вообще ее пробовали? Нужно кусок пенки подцепить вилкой, подождать, когда стечет молоко, и положить на кусок хлеба, желательно на горбушку, посыпать сахаром и наслаждаться непередаваемым вкусом! Только не пробуйте кипятить магазинное молоко, такой пенки не будет...
ОЧЕРЕДИ
Наше бедственное положение усугублялось отсутствием элементарных продуктов в магазине. Тогда, во времена хрущевской «оттепели», приходилось выстаивать очереди за самым необходимым, даже за сахаром и хлебом.
Я брала с собой маленькую сестру, ведь в одни руки продавали только одну буханку хлеба. Каждый день мы выстаивали в утомительно длинной очереди. Зато хлеб был не просто свежим, а еще горячим. Мы покупали булку белого за 18 копеек и булку серого, с отрубями, за
14 копеек. Бабушка наказывала не грызть буханку, но как было устоять и не куснуть хрустящий уголок корочки?! Аромат горячего хлеба заполнял все вокруг, и не было возможности удержаться. Все юргинцы помнят, какой восхитительный аромат горячего хлеба источал хлебозавод. Сейчас в городе полно пекарен, но они ничем не пахнут и хлеб невкусный...
Мы изнывали в очередях от долгого ожидания и молили, чтобы нам хоть что-то досталось. Однажды стояли за сахаром. Это был кусковой рафинад, привезли всего несколько мешков. Я с ужасом понимала, что сахару на всех не хватит. В одни руки давали по полкило, но очередь продвигалась медленно, а мешки с сахаром пустели быстро. Когда подошла наша очередь, весь рафинад был уже продан. Осталась только сахарная пыль с отдельными комочками. Но этой пыли набралось довольно много: уборщица вытряхивала опустевшие мешки в большую алюминиевую кастрюлю. Сердобольная продавщица сжалилась и взвесила нам такой пыли аж два кэгэ на двоих. Мы с сестрой, довольные и счастливые, потопали домой. И только бабушка была не очень рада. Просеивая через сито сахарную пыль, она тяжело вздыхала: «Денег с сирот взяли, как за хороший сахар».
ЛОШАДИ
Машины в то время были большой редкостью. Всё возили на лошадях, запряженных летом в телегу, а зимой в сани. Иногда по улицам «43-го пикета» не спеша ехал старьевщик, его все называли «тряпошник». За телегой двигалась ватага вездесущих пацанов. Тряпошник останавливал лошадь на каждой улице, и тут же вокруг него собиралась толпа. Счастливчики, которым повезло найти дома ненужное тряпье, спешили обменять его на ценности из заветного сундука, стоявшего на телеге. Пацаны в обмен получали ленту пистонов или рыболовные крючки. Бабы – синьку для побелки и булавки.
Огороды весной тоже пахали лошадью, запряженной плугом. На лошадь была очередь. Нужно было следить, чтобы кто-нибудь не перехватил пахаря. Наконец лошадь у нас в огороде. Пахарь – мужик с деревянной ногой – сначала садился перекурить. Доставал кисет с махоркой, отрывал клок газеты и желтыми, прокуренными пальцами сворачивал козью ногу. После перекура рявкал матом на лошадь и начинал пахать. Был он весь потрепанный и какой-то замызганный, от него несло конским потом и махоркой. Но ждали этого пахаря с нетерпением, встречали радушной улыбкой и согласно кивали головой, даже когда он матерился. Я недоумевала: почему родители так приветливы с таким страшным дядькой?
Муж нашей тети Нины, дядя Сережа, тоже работал конюхом в городской больнице. На лошади, запряженной в телегу, развозили большие термосы с обедами из больничной кухни по всем отделениям для больных. Возили огромные узлы белья в больничную прачечную. Лошадь всегда была в распоряжении дяди Сережи, и иногда он использовал ее в личных целях. Привозил из леса копну березовых веток для банных веников или кучу ивовых прутьев для корзин.
Не менее популярными были лошади для детей. А именно – игрушечные лошадки-качалки. Мне такого коня почему-то не покупали. Родители ссылались на то, что я уже не маленькая или что это игрушка для мальчиков. Что не мешало им дарить мне велосипеды и даже большой синий самосвал – игрушку явно не для девочки.
ЗАБАВЫ
В 1957 году в Юрге заложили парк Пушкина. Для этого привезли много саженцев. И на «43-м пикете» они появились, наверное, у каждого дома. Каким образом попадали саженцы к хозяевам, я не знаю. Наверное, тырили их или покупали.
Мои родители тоже привезли на тележке тоненькие прутики и высадили их вокруг дома. Это были тополя, акация и ранетки-дички. Неприхотливые деревья росли быстро. Весной ранетки покрывались белыми цветами и благоухали на всю округу. Из стручков акации мы делали свистульки. Тополя вымахали в огромные деревья. Мощные стволы с густой кроной стояли у каждого дома по всему «43-му пикету». Я лазила на деревья по толстым веткам, вызывая недовольство бабушки. Была бы жива мама, ей бы это тоже вряд ли понравилось. Она мечтала вырастить из меня изящную леди, а не пацанку, лазающую по деревьям и заборам!
Была у нас игра под кодовым названием «вокруг дома». Играли мы в нее долго и азартно. А началось все как-то само собой. Назойливая Оля меня постоянно преследовала. Мне ее компания порядком надоела, и я мечтала от нее сбежать. Оле тогда было года четыре, мне – лет одиннадцать. Но скрыться от нее было крайне непросто. Оля не отставала ни на шаг. Исчезнуть надо было незаметно, и пока она на секунду отвернулась, я шагнула за угол дома. Оля ринулась за мной. Я побежала от нее за следующий угол дома и под навесом спряталась за какую-то дверь. Оля пару раз пробежала мимо. Мне стало любопытно, и, покинув свое укрытие, я осторожно побежала за Олей. Но она вдруг резко развернулась и рванула в обратную сторону! Увидев меня, издала ликующий вопль, и я помчалась от нее скачками. К нам подключилась Галка, и мы уже вдвоем бегали от Оли вокруг дома. Прятались от нее по углам или сидя высоко на дереве. Очень трудно было сдержать смех, наблюдая, как внизу нарезает круги вокруг дома моя сестра.
Игра эта нас всех увлекла. Нам с Галкой было очень весело. Оля радовалась, что мы с ней играем. Бабушка была довольна, что мы дома, а не носимся неизвестно где. Да и за Олей присматриваем, причем очень пристально. Играли мы довольно тихо. Старались бежать бесшумно, чтобы Оля не обнаружила нас. И только иногда тишину нарушал ее ликующий вопль или наш с Галкой неудержимый хохот!
Перед домом Изоткиных на поляне была карусель. Соорудил ее дядя Коля, Галкин отец, из автомобильной балки. Одним концом балка была вкопана в землю, к другому прикреплена деревянная круглая площадка без всяких ограждений. Если сильно раскрутить площадку, центробежная сила сбрасывала нас с нее в разные стороны. Удержаться было невозможно!
По вечерам около карусели собиралась толпа детворы, стоял визг и хохот. Именно там я поколотила соседского пацана Вовку Рузайкина. А потом, опасаясь получить сдачу, долго обходила его стороной.
АГИТПЛОЩАДКА
В летнюю пору раз в неделю, по четвергам, весь «43-й пикет» собирался на агитплощадке. На просторной поляне стояли ряды деревянных скамеек, вкопанных в землю. Перед ними располагалась трибуна для лектора и большой деревянный щит, на который натягивали белое полотно экрана. Нам привозили кино. Бесплатно.
Заканчивался день, солнце клонилось к закату. На агитплощадке включали проигрыватель, и на всю округу звучали модные хиты тех лет: «По переулкам бродит лето», «Хмуриться не надо, Лада», «Опять от меня сбежала последняя электричка». Первыми сбегались пацаны и малышня. Они носились и шумели, как стая воробьев. Мы старались от пацанов держаться подальше. Эти придурки могли жука за шиворот посадить или репьев на подол прицепить – не отдерешь. Взрослые спешили управиться с домашними делами и тоже начинали подтягиваться к площадке, занимая места на лавочках. Те, кто жил рядом, шли со своими табуретками и скамеечками. Народу собиралось много. Кому мест не хватало, усаживались прямо на лужайке. Соседи раскланивались, здороваясь. Мужики пожимали друг другу руки и закуривали. Прикрикивали на расшалившуюся ребятню. А над толпой плыл голос Майи Кристалинской: «На тебе сошелся клином белый свет...»
Наконец музыку отключали, к притихшей толпе выходил лектор и вещал о международном положении. Мужики слушали с большим вниманием. Женщины стояли кучками поодаль и судачили о своем. Солнце пряталось за горизонт, быстро темнело, и наконец киномеханик включал свой аппарат. Сначала демонстрировался документальный фильм о достижениях нашей страны в науке и технике. О передовиках производства, о героях труда. Завершалось все показом художественного фильма. Расходились по домам в кромешной тьме. Два тусклых фонаря на всю улицу почти ничего не освещали. Наш дом стоял на самом краю, и пока народ разбредался не спеша, я срывалась с места и неслась без оглядки до самого дома.
ШАНЬГА
Отец привел новую мачеху. Звали ее тетя Шура – Александра Михайловна Филонова. Мы за глаза прозвали ее Шаньгой. Любила она шаньги. Принесет из магазина и спрячет в шкаф, чтобы мы не сожрали. Работала она заведующей гастрономическим отделом в магазине «Стеклянный». У нее была малограмотная речь, но железная хватка торгашки. Родом тетя Шура была из деревни Лебяжье-Асаново, из раскулаченной семьи. Жадной была. Продукты, принесенные с работы, закрывала от нас под замок.
Знаете, что такое голод? Когда вы проголодались – это не голод, это аппетит разыгрался. Сытый голодного не разумеет... Голод – это когда очень хочется есть, но знаешь, что еды нет и не будет, даже хлеба. Соседи теперь постоянно спрашивали, как мы живем, и я безудержно хвасталась хорошей, сытной, просто замечательной домашней жизнью, потихоньку сглатывая голодную слюну при виде еды.
Но и с голоду мы не померли, выкручивались как могли. Иногда вдвоем с сестрой ходили в гости к нашим тетям. Там всегда посадят за стол и нальют щей, но мы их гостеприимством не зло-употребляли. В основном тырили еду у мачехи, которую та тырила на работе. Притащит сумки с продуктами и прячет от нас. Главное – тырить надо было незаметно и аккуратно! Холодильников тогда еще не было, летом продукты быстро портились, и Шаньга их выбрасывала, но нам не давала.
Соседка рассказывала, как однажды она забежала к нам и застала врасплох тетю Шуру, поедающую абрикосовый компот из жестяной банки. Быстрым движением руки банка была спрятана под стол. «Фу, напугала! Я уж думала, девчонки приперлись».
После появления в нашем доме Шаньги бабушка ушла жить к тете Нине. Работу по дому надо было выполнять мне. Мыть полы и посуду, наводить порядок в доме – это само собой. А еще полоть огород, окучивать картошку, топить печь и таскать на коромысле воду из колонки. Ведра были большие, по 15 литров, колонка находилась далеко. Идешь по улице, а на лавочках сидят соседи и смотрят на тебя. Ведра надо было нести так, чтобы ни одна капля не расплескалась. При этом улыбаться и делать вид, что тебе совсем не тяжело.
Мне еще повезло, что при Шаньге не надо было стирать дома постельное белье. Она его сдавала в прачечную. В городе открылись пункты по приему белья в стирку. На уголки простыней и пододеяльников пришивались метки-номерки, и можно было пользоваться услугами прачечной. Очень удобно: сдаешь грязное белье, а получаешь чистое и выглаженное. Я потом тоже долго пользовалась этой услугой. Предпочитая заплатить копейки, чем таскать ведра с водой.
На «43-м пикете» в каждом дворе имелся колодец, но вода из него была мутная, будто молока плеснули, и невкусная, с неприятным запахом. К стирке она тоже не годилась – очень жесткая, мыло не мылилось и свертывалось. Колодцы нужны были только для полива. Зимой вода в них замерзала, и с наступлением тепла колодцы использовались как холодильники. Складывали в ведро продукты и на веревке опускали на лед. Хоть какая-то польза.
КОНЕЦ УЧЕБЕ
Я уже не была круглой отличницей и кое-как тянулась на тройки. Даже по физкультуре. Часто к урокам была не готова: не было у меня физкультурной формы и никто мне не покупал кеды. А без формы на урок не пускали, и в журнале появлялась очередная двойка. Надо было как-то выкручиваться. На перемене я разыскивала то подругу Галку, то сестру Тамару и просила у них на один урок кеды и трико. Мои двойки уравновешивались пятерками, в результате за четверть выводили тройку.
На географии у меня не было атласа и контурных карт. Как я мечтала о контурных картах! Ах, как бы я их раскрасила, если бы мне их купили! Учебников у меня тоже не хватало. Приходилось на перемене брать чей-нибудь и быстро фотографировать глазами нужный параграф. Дома делать уроки было невозможно. Подходил пьяный папа: «А ну, покажи дневник!» И начинался пьяный бред до поздней ночи. В журнале у меня не было троек и четверок, в основном двойки и пятерки. Рисуя в журнале пятерку, учитель возмущался: «Ведь можешь учиться на отлично, в чем дело?!» А что я могла ответить?
Как-то в конце ноября ко мне вдруг явились два одноклассника (мы тогда уже учились в восьмом). Мальчишки звали меня в кино. Мне идти совершенно не хотелось. Фильм был не настолько интересный, чтобы в метель тащиться через весь город. Они пытались меня уговорить, но я отказалась. Пацаны ушли, а я про себя удивлялась: с чего это они вдруг приперлись? Я и мысли не могла допустить, что это потенциальные кавалеры. Была я плохо одета, а ухаживают только за нарядными девушками. Своего вида я стыдилась и была уверена, что никому понравиться не могу. И это не заниженная самооценка, это – факт. Зато потом я всю жизнь старалась стать хоть чуточку лучше, чем была.
У нас на «43-м пикете» жила портниха Рита, женщина пьющая, но с золотыми руками. Вот ей я и унесла оставшиеся от мамы пальто. За небольшую плату Рита замечательно их переделала на современный лад и по моей фигуре. Наконец-то я стала выглядеть вполне прилично. Но это было уже позже, когда я пошла работать. Спасибо, Рита. Спасибо, мама...
Благодарна я и тете Изе, она выручала нас как могла! Всегда можно было к ней прийти, помыться в городской ванне. Она и тарелку супа нальет, а то и рубль даст. Тогда это было целое богатство! Школьный завтрак стоил 10 копеек. А еще на 10 копеек я покупала 100 граммов подушечек «Дунькина радость» в нашем магазине. На «43-м пикете» его так и называли – «наш магазин». До сих пор люблю подушечки с хлебом и чаем.
Я с радостью донашивала Тамарину одежду. На выпускной вечер после 8-го класса я тоже пошла в ее платье. Тамара тогда уже училась в другой школе, и, на мое счастье, у них выпускной прошел днем раньше. Туфли мне дала тетя Руфа, а Шаньга благодушно разрешила взять свое колье.
ЛИДА
Избавила меня от школьных мучений наша дорогая мачеха Шаньга: «Хочешь жрать – иди работай, нечего по школам шляться!» Я и сама давно уже мечтала самостоятельно зарабатывать себе на еду и одежду. Так после девятого класса я пошла работать. С 11 сентября 1969 года начался мой трудовой стаж. Первое мое рабочее место было в магазине «Заря», в молочном отделе.
Попала я туда за компанию со своей новой подругой Лидой. Свалилась Лида к нашим соседям Галкиным как снег на голову. Была она дочерью дяди Пети Галкина от первого брака. Тетя Оля Галкина ее появлению в доме не возрадовалась. Приехала Лида из города Кузнецка Пензенской области. Неудачно выскочив замуж, подалась в бега в Сибирь.
Мы на Лиду смотрели, не скрывая восхищения. Еще бы: блондинка в элегантном пальто,
изящных туфлях и с полным чемоданом модных платьев! Королева красоты с обложки журнала вдруг шагнула на улицы «43-го пикета»!
Пятилетняя разница в возрасте не помешала нам подружиться, и мы вместе пошли устраиваться на работу в Юргинторг. Правда, уже через несколько месяцев Лида вернулась к матери в Кузнецк. Несмотря на то что в Юрге она пробыла совсем недолго, наша дружба продолжилась в письмах. Сейчас мы с Лидой общаемся в «Одноклассниках».
15 мая 1960 года мне сообщили, что у меня родилась сестра. Кажется, мне об этом сказала тетя Нина. Она работала в больнице и беспрепятственно навещала маму в роддоме. Я не помню, как туда увозили маму, может, она и пешком ушла. Не помню, чтобы мы навещали ее. Помню, как сажали картошку в огороде и тетя Валя Изоткина через забор подшучивала над папой: дескать, не смог сына сделать, дамский мастер! Папа смущенно улыбался, и я видела, как злится бабушка на тетю Валю.
Майский солнечный день. Дядя Коля, Галкин отец, прокатил нас с Галкой на своем грузовике. Когда машина остановилась, я вдруг увидела у нас во дворе маму. Меня как ветром сдуло с машины, и я понеслась домой. Я очень соскучилась. Мы с мамой обнялись, и она повела меня смотреть сестру. В кроватке лежал маленький сверточек с бледным личиком. На следующий день пришла медсестра. Заполняя медицинскую карту, спросила имя ребенка, чем застала маму врасплох. Не было имени. Почему-то никому и в голову не пришло, что у сверточка уже должно быть имя. Мы стали в спешке перебирать имена, но вспомнить ничего стоящего не могли. Никакая Света, Марина, Лена сестре не подходили. Я предложила назвать Олей. Мама возражала: и так пол-улицы – Оли. А над душой стояла медсестра. Как мы ни крутили, снова и снова возвращались к Оле. Ну, пусть будет Оля...
Потом мама спохватится: ведь уже есть Ольга Гончарова, наша двоюродная сестра. Но не имя красит человека! Гончарова – Ольга, а у нас – Оля. Мне всегда казалось, что это разные имена. Но как получилось, что моей сестре не придумали имя заранее? У мамы все всегда было по правилам, все на своих местах, порядок во всем – и вдруг такое. Потом из разговоров взрослых я поняла, почему так вышло. Папа ждал сына. Родилась дочь, и он изобразил глубоко оскорбленного мужа. Маму в больнице навещал редко. Он был совсем не глуп и поступил так в отместку. После истории с Любой он чувствовал себя виноватым. Нет ничего более полезного в хозяйстве, чем виноватый муж, и мама этим пользовалась. А тут такой шанс – мол, и ты виновата. Теперь квиты.
Оле было наплевать на разборки родителей. Она орала днем и ночью не умолкая. Спала только на руках. Папа, быстро забыв про свой выпендреж, укачивал ребенка, расхаживая с ним по комнате из угла в угол. Уложить Олю в кроватку не было никакой возможности. Мама пыталась укачивать на подушке, чтобы потом положить потихоньку. Но куда там! Стоило уменьшить амплитуду раскачивания, как тут же раздавался истошный плач. Иногда Оля орала так, что не могла набрать в грудь воздуха, задыхалась, синела и теряла сознание. «Закатывалась», как говорила бабушка. Начиналась паника, ребенка каким-то чудом приводили в чувство, и Оля опять начинала орать. Ее голова от крика покрывалась испариной, как росой. Если вдруг она засыпала, судорожно всхлипывая во сне, то все переставали двигаться, разговаривать и вообще дышать. Мы уже не смотрели телевизор, не читали книги и не садились всей семьей за обеденный стол.
У нас поселился маленький монстр в ангельском обличии. Бледно-розовые нежные щечки, голубые невинные глазки, белые пушистые волосики... Тетя Нина называла Олю беляночкой, но маму это сердило, ведь соседскую корову звали Беляна. В доме воцарился беспорядок. Стало тесно, везде висели пеленки, на печке грелись ведра с водой. В центре комнаты поставили кроватку-качалку, и мне приходилось подолгу раскачивать ее, убаюкивая сестру. Мама тем временем стирала пеленки и пыталась успеть сделать хоть что-то по дому.
СТРОЙКА
Надо было приспосабливаться к такой жизни. Оля занимала все время и пространство, поэтому родители решили пристроить еще две комнаты. На следующий год, когда у папы на работе разбирали старую мартеновскую печь, он выписал огнеупорный кирпич б/у. Теперь во дворе громоздились штабеля разных досок, кучи песка, гравия и шлака. Все в семье были заняты на строительстве, а я нянчилась с сестрой. Стояло лето, на улице носились соседские ребятишки, а я все нянчилась. Прибегала Галка, всегда с одним вопросом: «Когда Людка выйдет?» И, мелькая за забором голыми пятками, уносилась на свободу. А Людка нянчилась все лето... Из той поры сохранилось фото, где я держу маленькую сестру на руках.
К концу лета строительство закончили. Дом получился большой, просторный. У мамы с папой теперь была отдельная спальня, там же поставили Олину кроватку. У бабушки с тетей Ниной тоже появилась отдельная комната. Я осталась на старом месте, на своем родном диване. Теперь в моей комнате стоял телевизор, и я была этому несказанно рада.
Мама прожила в просторном доме месяца три. Она даже не успела как следует все обустроить...
УРОКИ СТОЙКОСТИ
Года в три или четыре мне подарили трехколесный велосипед. Сначала я на нем каталась по гладкому полу комнаты. Весной, как только подсохло, меня выпустили на пересеченную местность нашего двора. С трудом преодолев несколько метров, я опрокинулась вместе с велосипедом и с наслаждением заревела, ожидая, что кто-нибудь подойдет и пожалеет меня. Подошел папа. Вернул меня в исходное положение, присел рядом и спросил: «Ты ушиблась? Тебе больно? Почему ты ревешь?» Я не ушиблась, больно мне не было, и я озадаченно замолчала: действительно, чего я реву? А папа продолжал: «Запомни, никогда не реви, даже если очень больно. Терпи из последних сил, но не показывай вида. Дай мне слово, что ты не будешь больше реветь ни-ког-да!» Я дала слово и с того дня держу его изо всех сил...
Никогда не видела маминых слез. Мама не была слабохарактерной, у нее были свои твердые жизненные принципы. Она мне внушила, что люди не должны видеть твою слабость. Не распускай нюни, гордо улыбайся, несмотря ни на что. Улыбаться не всегда получается, но при людях нюни распускать я до сих пор считаю неприличным.
СИРОТЫ
Раннее серое утро 31 октября 1961 года. Из-за закрытой двери слышится топот чужих шагов и встревоженные голоса. Прислушавшись, узнаю голоса тети Руфы, дяди Гены, дяди Димы. Недоумеваю: что это они так рано все к нам пришли? Кто-то не то стонал, не то тихонько выл. Стало страшно. Встать или сделать вид, что еще сплю?
Вошел папа. Присел около меня на корточки: «Наша мама умерла...» Закрыл лицо руками и вышел. Я оцепенела. Мама умерла? Как может мама умереть? Потом мне скажут, что мама погибла от удара током...
Голова моя стала пустой. Я никак не могла придумать, что теперь делать. Главное – не реветь. Поднялась, оделась, убрала постель, вышла на кухню. При виде меня заплакала-запричитала тетя Иза. Дом стал наполняться людьми. Они шли и шли. Родственники и соседи. Свои и чужие. Дома было уже не протолкнуться. Народ толпился в сенях и во дворе. Я видела, как незнакомые люди указывали друг другу на меня и сокрушенно качали головами. А знакомые и родственники обнимали, обливая горькими слезами.
На второй день привезли гроб. В ужасе я уперлась и ни в какую не соглашалась войти в комнату. Никакие уговоры не могли сдвинуть меня с места. Тогда Тамара взяла меня за руку, и я послушно пошла за ней... Ничего страшного я не увидела. Спящая мама.
После похорон я осталась ночевать у тети Изы. Как-то так получилось, что не одну ночь. Рядом была Тамара, и о доме я старалась не думать. С тетей Изой жила другая наша бабушка – Варвара Леонтьевна, мамина мама. По нашему детскому разумению, баба Варя больше считалась Тамариной бабушкой, ведь они жили вместе.
За мной пришел папа. Я не желала возвращаться от тети Изы домой. Папа не очень настойчиво уговаривал. Тогда вмешалась тетя Иза и решительно отправила нас восвояси. Дома царил хаос. В комнате друг на друге стояли чужие столы, видимо, их оставили до поминок, на девять дней. И запах – чужой, неприятный. Он преследовал меня потом очень долго, пока не снесли дом. Запах смерти. Этот запах чувствовался, когда никого не было дома и печь была не топлена.
Смерть мамы стала потрясением не только для близких родственников. Все были в шоке от случившегося. Погибла совсем молодая женщина (маме только исполнилось 33 года). Остались сиротами маленькие дети: Оле было полтора года, а мне восемь лет. Все считали своим долгом сообщить мне, что я уже взрослая и должна заботиться о сестре: она ведь сиротинка. Я про себя удивлялась: а я кто? Но при этом ощущала себя взрослой и самостоятельной.
Детство закончилось. Никто особо уже не контролировал, когда я прихожу из школы и где бываю. Как-то в одночасье разрушился весь уклад нашей жизни. Я пыталась поддерживать заведенный мамой порядок, ставила вещи на свои места, поправляла салфетки, ровняла книги на этажерке. Но из отлаженного механизма нашей жизни выпал главный винтик, и весь механизм рассыпался.
МАЧЕХА
Через полгода папа женился. Мачеха оказалась дамой сугубо городской. С накрашенными ногтями, губами, химической завивкой и стойким ароматом «Красной Москвы». Работала она в нарсуде секретарем-машинисткой. Своих детей у нее не было. Она была полновата, и платья у нее были совсем не такие, как у мамы, а прямого покроя, и место талии обозначал поясок.
Бабушке новая сноха не глянулась. Она поглядывала на нее исподлобья, сердито ухмыляясь. Звали мачеху Анастасия Ефимовна Клочкова, но все называли ее Тася, как маму. Меня мачеха сразу невзлюбила. Требовала к месту и не к месту, чтобы я ее называла мамой. Но я упрямо молчала. А она жаловалась на меня всем подряд, даже малознакомым соседям: «Вот ведь какая вредная, глупая, ленивая грязнуля. Никак не хочет сказать «мама». Но как назвать чужую женщину мамой? У меня язык не поворачивался.
Для Оли мачеха принесла от кого-то почти не ношенные, очень нарядные платьица. Хранила она их у себя в спальне, только иногда наряжая Олю в какое-нибудь платье. Потом сажала ее к себе на колени и расчесывала белый пушок на голове. На этом уход за маленьким ребенком заканчивался.
Вскоре, 17 февраля 1963 года, у нас родилась сестра Ира. Мачеха у нас на «43-м пикете» почти перестала появляться. Ире требовались городские условия: вода, отопление. Как-то почтальонка принесла нам большой и толстый конверт. Бабушка его вскрыла. Это было решение суда об алиментах на Иру. Бабушка долго сокрушалась: «Пришла и обобрала бедных сирот!» Забирая свои вещи, мачеха не забыла прихватить и Олины роскошные платьица, ведь подрастала Ира. С той поры мы с Ирой не виделись. Встретились спустя полвека. Ира очень нас удивила, назвав мать женщиной деспотичной. Ире даже пришлось рано выйти замуж, чтобы только уйти от матери.
ПЕНКА
Папа запил. Его исключили из партии и уволили с работы. Он стал брать деньги взаймы у друзей и знакомых. Сначала давали, но папа долги не возвращал, и занимать ему перестали. Тогда он стал брать с собой маленькую сестру. Это срабатывало. Никто не мог оставаться равнодушным, глядя на сиротку с таким грустным личиком. Но потом и этот трюк перестал помогать.
Папа продал корову. Да и бабушке уже стало тяжело справляться с хозяйством и детьми. Сено корове никто не косил, другой скотины давно не было. Продали корову соседке тете Ане Ливанской задешево. С тех денег мы ничего не увидели – ни еды, ни одежды. Бабушка напрасно пыталась папу вразумить, призвать к совести. Он ничего не слышал. С его лица не сходила горькая ухмылка обиженного на судьбу человека.
После смерти мамы он получал на нас с сестрой весьма скромную пенсию по потере кормильца. Немного из этих денег давал бабушке на наше пропитание. Однажды почтальонка принесла нашу пенсию в папино отсутствие. Бабушка кинулась в магазин – купила муки, масла, сахару. Был скандал. И когда папа завел разговор о продаже дома, тихая бабушка встала стеной. Дом она отстояла.
Бедная наша бабушка, какие испытания ей пришлось вынести на своих худеньких плечах! Она никогда никому не перечила. Когда тетя Нина пыталась с кем-нибудь спорить, бабушка ее одергивала: «Нишкни! Не встревай!» Сама она ни с кем не ругалась, ничего не требовала. Посмотрит на тебя молча поверх очков, и никаких слов уже не требовалось.
Чтобы как-то нас прокормить, бабушка договорилась с соседкой, и та каждый день приносила нам литровую баночку молока. Рассчитывались раз в месяц, когда почтальонка приносила нашу пенсию. Бабушка это молоко обязательно кипятила, ведь оно было из чужих рук (только от своей коровы пили некипяченое). Когда молоко остывало, на нем образовывалась пенка – желтая, толстая, ароматная. Какая она была вкусная!
Вы не любите пенку? А вы вообще ее пробовали? Нужно кусок пенки подцепить вилкой, подождать, когда стечет молоко, и положить на кусок хлеба, желательно на горбушку, посыпать сахаром и наслаждаться непередаваемым вкусом! Только не пробуйте кипятить магазинное молоко, такой пенки не будет...
ОЧЕРЕДИ
Наше бедственное положение усугублялось отсутствием элементарных продуктов в магазине. Тогда, во времена хрущевской «оттепели», приходилось выстаивать очереди за самым необходимым, даже за сахаром и хлебом.
Я брала с собой маленькую сестру, ведь в одни руки продавали только одну буханку хлеба. Каждый день мы выстаивали в утомительно длинной очереди. Зато хлеб был не просто свежим, а еще горячим. Мы покупали булку белого за 18 копеек и булку серого, с отрубями, за
14 копеек. Бабушка наказывала не грызть буханку, но как было устоять и не куснуть хрустящий уголок корочки?! Аромат горячего хлеба заполнял все вокруг, и не было возможности удержаться. Все юргинцы помнят, какой восхитительный аромат горячего хлеба источал хлебозавод. Сейчас в городе полно пекарен, но они ничем не пахнут и хлеб невкусный...
Мы изнывали в очередях от долгого ожидания и молили, чтобы нам хоть что-то досталось. Однажды стояли за сахаром. Это был кусковой рафинад, привезли всего несколько мешков. Я с ужасом понимала, что сахару на всех не хватит. В одни руки давали по полкило, но очередь продвигалась медленно, а мешки с сахаром пустели быстро. Когда подошла наша очередь, весь рафинад был уже продан. Осталась только сахарная пыль с отдельными комочками. Но этой пыли набралось довольно много: уборщица вытряхивала опустевшие мешки в большую алюминиевую кастрюлю. Сердобольная продавщица сжалилась и взвесила нам такой пыли аж два кэгэ на двоих. Мы с сестрой, довольные и счастливые, потопали домой. И только бабушка была не очень рада. Просеивая через сито сахарную пыль, она тяжело вздыхала: «Денег с сирот взяли, как за хороший сахар».
ЛОШАДИ
Машины в то время были большой редкостью. Всё возили на лошадях, запряженных летом в телегу, а зимой в сани. Иногда по улицам «43-го пикета» не спеша ехал старьевщик, его все называли «тряпошник». За телегой двигалась ватага вездесущих пацанов. Тряпошник останавливал лошадь на каждой улице, и тут же вокруг него собиралась толпа. Счастливчики, которым повезло найти дома ненужное тряпье, спешили обменять его на ценности из заветного сундука, стоявшего на телеге. Пацаны в обмен получали ленту пистонов или рыболовные крючки. Бабы – синьку для побелки и булавки.
Огороды весной тоже пахали лошадью, запряженной плугом. На лошадь была очередь. Нужно было следить, чтобы кто-нибудь не перехватил пахаря. Наконец лошадь у нас в огороде. Пахарь – мужик с деревянной ногой – сначала садился перекурить. Доставал кисет с махоркой, отрывал клок газеты и желтыми, прокуренными пальцами сворачивал козью ногу. После перекура рявкал матом на лошадь и начинал пахать. Был он весь потрепанный и какой-то замызганный, от него несло конским потом и махоркой. Но ждали этого пахаря с нетерпением, встречали радушной улыбкой и согласно кивали головой, даже когда он матерился. Я недоумевала: почему родители так приветливы с таким страшным дядькой?
Муж нашей тети Нины, дядя Сережа, тоже работал конюхом в городской больнице. На лошади, запряженной в телегу, развозили большие термосы с обедами из больничной кухни по всем отделениям для больных. Возили огромные узлы белья в больничную прачечную. Лошадь всегда была в распоряжении дяди Сережи, и иногда он использовал ее в личных целях. Привозил из леса копну березовых веток для банных веников или кучу ивовых прутьев для корзин.
Не менее популярными были лошади для детей. А именно – игрушечные лошадки-качалки. Мне такого коня почему-то не покупали. Родители ссылались на то, что я уже не маленькая или что это игрушка для мальчиков. Что не мешало им дарить мне велосипеды и даже большой синий самосвал – игрушку явно не для девочки.
ЗАБАВЫ
В 1957 году в Юрге заложили парк Пушкина. Для этого привезли много саженцев. И на «43-м пикете» они появились, наверное, у каждого дома. Каким образом попадали саженцы к хозяевам, я не знаю. Наверное, тырили их или покупали.
Мои родители тоже привезли на тележке тоненькие прутики и высадили их вокруг дома. Это были тополя, акация и ранетки-дички. Неприхотливые деревья росли быстро. Весной ранетки покрывались белыми цветами и благоухали на всю округу. Из стручков акации мы делали свистульки. Тополя вымахали в огромные деревья. Мощные стволы с густой кроной стояли у каждого дома по всему «43-му пикету». Я лазила на деревья по толстым веткам, вызывая недовольство бабушки. Была бы жива мама, ей бы это тоже вряд ли понравилось. Она мечтала вырастить из меня изящную леди, а не пацанку, лазающую по деревьям и заборам!
Была у нас игра под кодовым названием «вокруг дома». Играли мы в нее долго и азартно. А началось все как-то само собой. Назойливая Оля меня постоянно преследовала. Мне ее компания порядком надоела, и я мечтала от нее сбежать. Оле тогда было года четыре, мне – лет одиннадцать. Но скрыться от нее было крайне непросто. Оля не отставала ни на шаг. Исчезнуть надо было незаметно, и пока она на секунду отвернулась, я шагнула за угол дома. Оля ринулась за мной. Я побежала от нее за следующий угол дома и под навесом спряталась за какую-то дверь. Оля пару раз пробежала мимо. Мне стало любопытно, и, покинув свое укрытие, я осторожно побежала за Олей. Но она вдруг резко развернулась и рванула в обратную сторону! Увидев меня, издала ликующий вопль, и я помчалась от нее скачками. К нам подключилась Галка, и мы уже вдвоем бегали от Оли вокруг дома. Прятались от нее по углам или сидя высоко на дереве. Очень трудно было сдержать смех, наблюдая, как внизу нарезает круги вокруг дома моя сестра.
Игра эта нас всех увлекла. Нам с Галкой было очень весело. Оля радовалась, что мы с ней играем. Бабушка была довольна, что мы дома, а не носимся неизвестно где. Да и за Олей присматриваем, причем очень пристально. Играли мы довольно тихо. Старались бежать бесшумно, чтобы Оля не обнаружила нас. И только иногда тишину нарушал ее ликующий вопль или наш с Галкой неудержимый хохот!
Перед домом Изоткиных на поляне была карусель. Соорудил ее дядя Коля, Галкин отец, из автомобильной балки. Одним концом балка была вкопана в землю, к другому прикреплена деревянная круглая площадка без всяких ограждений. Если сильно раскрутить площадку, центробежная сила сбрасывала нас с нее в разные стороны. Удержаться было невозможно!
По вечерам около карусели собиралась толпа детворы, стоял визг и хохот. Именно там я поколотила соседского пацана Вовку Рузайкина. А потом, опасаясь получить сдачу, долго обходила его стороной.
АГИТПЛОЩАДКА
В летнюю пору раз в неделю, по четвергам, весь «43-й пикет» собирался на агитплощадке. На просторной поляне стояли ряды деревянных скамеек, вкопанных в землю. Перед ними располагалась трибуна для лектора и большой деревянный щит, на который натягивали белое полотно экрана. Нам привозили кино. Бесплатно.
Заканчивался день, солнце клонилось к закату. На агитплощадке включали проигрыватель, и на всю округу звучали модные хиты тех лет: «По переулкам бродит лето», «Хмуриться не надо, Лада», «Опять от меня сбежала последняя электричка». Первыми сбегались пацаны и малышня. Они носились и шумели, как стая воробьев. Мы старались от пацанов держаться подальше. Эти придурки могли жука за шиворот посадить или репьев на подол прицепить – не отдерешь. Взрослые спешили управиться с домашними делами и тоже начинали подтягиваться к площадке, занимая места на лавочках. Те, кто жил рядом, шли со своими табуретками и скамеечками. Народу собиралось много. Кому мест не хватало, усаживались прямо на лужайке. Соседи раскланивались, здороваясь. Мужики пожимали друг другу руки и закуривали. Прикрикивали на расшалившуюся ребятню. А над толпой плыл голос Майи Кристалинской: «На тебе сошелся клином белый свет...»
Наконец музыку отключали, к притихшей толпе выходил лектор и вещал о международном положении. Мужики слушали с большим вниманием. Женщины стояли кучками поодаль и судачили о своем. Солнце пряталось за горизонт, быстро темнело, и наконец киномеханик включал свой аппарат. Сначала демонстрировался документальный фильм о достижениях нашей страны в науке и технике. О передовиках производства, о героях труда. Завершалось все показом художественного фильма. Расходились по домам в кромешной тьме. Два тусклых фонаря на всю улицу почти ничего не освещали. Наш дом стоял на самом краю, и пока народ разбредался не спеша, я срывалась с места и неслась без оглядки до самого дома.
ШАНЬГА
Отец привел новую мачеху. Звали ее тетя Шура – Александра Михайловна Филонова. Мы за глаза прозвали ее Шаньгой. Любила она шаньги. Принесет из магазина и спрячет в шкаф, чтобы мы не сожрали. Работала она заведующей гастрономическим отделом в магазине «Стеклянный». У нее была малограмотная речь, но железная хватка торгашки. Родом тетя Шура была из деревни Лебяжье-Асаново, из раскулаченной семьи. Жадной была. Продукты, принесенные с работы, закрывала от нас под замок.
Знаете, что такое голод? Когда вы проголодались – это не голод, это аппетит разыгрался. Сытый голодного не разумеет... Голод – это когда очень хочется есть, но знаешь, что еды нет и не будет, даже хлеба. Соседи теперь постоянно спрашивали, как мы живем, и я безудержно хвасталась хорошей, сытной, просто замечательной домашней жизнью, потихоньку сглатывая голодную слюну при виде еды.
Но и с голоду мы не померли, выкручивались как могли. Иногда вдвоем с сестрой ходили в гости к нашим тетям. Там всегда посадят за стол и нальют щей, но мы их гостеприимством не зло-употребляли. В основном тырили еду у мачехи, которую та тырила на работе. Притащит сумки с продуктами и прячет от нас. Главное – тырить надо было незаметно и аккуратно! Холодильников тогда еще не было, летом продукты быстро портились, и Шаньга их выбрасывала, но нам не давала.
Соседка рассказывала, как однажды она забежала к нам и застала врасплох тетю Шуру, поедающую абрикосовый компот из жестяной банки. Быстрым движением руки банка была спрятана под стол. «Фу, напугала! Я уж думала, девчонки приперлись».
После появления в нашем доме Шаньги бабушка ушла жить к тете Нине. Работу по дому надо было выполнять мне. Мыть полы и посуду, наводить порядок в доме – это само собой. А еще полоть огород, окучивать картошку, топить печь и таскать на коромысле воду из колонки. Ведра были большие, по 15 литров, колонка находилась далеко. Идешь по улице, а на лавочках сидят соседи и смотрят на тебя. Ведра надо было нести так, чтобы ни одна капля не расплескалась. При этом улыбаться и делать вид, что тебе совсем не тяжело.
Мне еще повезло, что при Шаньге не надо было стирать дома постельное белье. Она его сдавала в прачечную. В городе открылись пункты по приему белья в стирку. На уголки простыней и пододеяльников пришивались метки-номерки, и можно было пользоваться услугами прачечной. Очень удобно: сдаешь грязное белье, а получаешь чистое и выглаженное. Я потом тоже долго пользовалась этой услугой. Предпочитая заплатить копейки, чем таскать ведра с водой.
На «43-м пикете» в каждом дворе имелся колодец, но вода из него была мутная, будто молока плеснули, и невкусная, с неприятным запахом. К стирке она тоже не годилась – очень жесткая, мыло не мылилось и свертывалось. Колодцы нужны были только для полива. Зимой вода в них замерзала, и с наступлением тепла колодцы использовались как холодильники. Складывали в ведро продукты и на веревке опускали на лед. Хоть какая-то польза.
КОНЕЦ УЧЕБЕ
Я уже не была круглой отличницей и кое-как тянулась на тройки. Даже по физкультуре. Часто к урокам была не готова: не было у меня физкультурной формы и никто мне не покупал кеды. А без формы на урок не пускали, и в журнале появлялась очередная двойка. Надо было как-то выкручиваться. На перемене я разыскивала то подругу Галку, то сестру Тамару и просила у них на один урок кеды и трико. Мои двойки уравновешивались пятерками, в результате за четверть выводили тройку.
На географии у меня не было атласа и контурных карт. Как я мечтала о контурных картах! Ах, как бы я их раскрасила, если бы мне их купили! Учебников у меня тоже не хватало. Приходилось на перемене брать чей-нибудь и быстро фотографировать глазами нужный параграф. Дома делать уроки было невозможно. Подходил пьяный папа: «А ну, покажи дневник!» И начинался пьяный бред до поздней ночи. В журнале у меня не было троек и четверок, в основном двойки и пятерки. Рисуя в журнале пятерку, учитель возмущался: «Ведь можешь учиться на отлично, в чем дело?!» А что я могла ответить?
Как-то в конце ноября ко мне вдруг явились два одноклассника (мы тогда уже учились в восьмом). Мальчишки звали меня в кино. Мне идти совершенно не хотелось. Фильм был не настолько интересный, чтобы в метель тащиться через весь город. Они пытались меня уговорить, но я отказалась. Пацаны ушли, а я про себя удивлялась: с чего это они вдруг приперлись? Я и мысли не могла допустить, что это потенциальные кавалеры. Была я плохо одета, а ухаживают только за нарядными девушками. Своего вида я стыдилась и была уверена, что никому понравиться не могу. И это не заниженная самооценка, это – факт. Зато потом я всю жизнь старалась стать хоть чуточку лучше, чем была.
У нас на «43-м пикете» жила портниха Рита, женщина пьющая, но с золотыми руками. Вот ей я и унесла оставшиеся от мамы пальто. За небольшую плату Рита замечательно их переделала на современный лад и по моей фигуре. Наконец-то я стала выглядеть вполне прилично. Но это было уже позже, когда я пошла работать. Спасибо, Рита. Спасибо, мама...
Благодарна я и тете Изе, она выручала нас как могла! Всегда можно было к ней прийти, помыться в городской ванне. Она и тарелку супа нальет, а то и рубль даст. Тогда это было целое богатство! Школьный завтрак стоил 10 копеек. А еще на 10 копеек я покупала 100 граммов подушечек «Дунькина радость» в нашем магазине. На «43-м пикете» его так и называли – «наш магазин». До сих пор люблю подушечки с хлебом и чаем.
Я с радостью донашивала Тамарину одежду. На выпускной вечер после 8-го класса я тоже пошла в ее платье. Тамара тогда уже училась в другой школе, и, на мое счастье, у них выпускной прошел днем раньше. Туфли мне дала тетя Руфа, а Шаньга благодушно разрешила взять свое колье.
ЛИДА
Избавила меня от школьных мучений наша дорогая мачеха Шаньга: «Хочешь жрать – иди работай, нечего по школам шляться!» Я и сама давно уже мечтала самостоятельно зарабатывать себе на еду и одежду. Так после девятого класса я пошла работать. С 11 сентября 1969 года начался мой трудовой стаж. Первое мое рабочее место было в магазине «Заря», в молочном отделе.
Попала я туда за компанию со своей новой подругой Лидой. Свалилась Лида к нашим соседям Галкиным как снег на голову. Была она дочерью дяди Пети Галкина от первого брака. Тетя Оля Галкина ее появлению в доме не возрадовалась. Приехала Лида из города Кузнецка Пензенской области. Неудачно выскочив замуж, подалась в бега в Сибирь.
Мы на Лиду смотрели, не скрывая восхищения. Еще бы: блондинка в элегантном пальто,
изящных туфлях и с полным чемоданом модных платьев! Королева красоты с обложки журнала вдруг шагнула на улицы «43-го пикета»!
Пятилетняя разница в возрасте не помешала нам подружиться, и мы вместе пошли устраиваться на работу в Юргинторг. Правда, уже через несколько месяцев Лида вернулась к матери в Кузнецк. Несмотря на то что в Юрге она пробыла совсем недолго, наша дружба продолжилась в письмах. Сейчас мы с Лидой общаемся в «Одноклассниках».