19
Прошло лето, промелькнула осень, медленно проползла лютая сибирская зима. Единственным хозяином Рыжика по-прежнему оставался конюх Аким Бычков. А главной обязанностью жеребца были теперь дела именно в качестве производителя. По мере того как хозяйство стало приобретать новые трактора и машины, нужда в лошадях тяжеловозной породы отпадала. Лошади использовались в основном для пастьбы скота, для выезда младшего и среднего руководящего состава и для личных нужд крестьян. Поэтому потомство Рыжика и серой кобылицы Зорьки постепенно начало занимать все большую часть конного двора.
Чтобы жеребец не застаивался, Аким каждый день запрягал его в кошевку и делал пробежку по селу. Лихо подкатывал к местной начальной школе, сажал в кошеву по нескольку смелых ребятишек, и те с восторгом катались по улицам Орловки. Неудивительно, что скоро Аким Фролыч и жеребец Рыжик стали любимцами местной детворы. В свободное от занятий время школьники начали приходить на конный двор. Аким позволял им кормить маленьких жеребят, чистить щеткой взрослых лошадей – в общем, всячески стремился привить ребятишкам любовь к животным, с которыми им, сельским жителям, возможно, предстояло провести в дальнейшем всю свою жизнь. Нравилась ли такая жизнь Рыжику? Наверное, да!
Но пришедшей вскоре весной все изменилось. По решению партийно-хозяйственных органов три близлежащих колхоза объединили в один совхоз «Орловский»; тот, в свою очередь, был разбит на два крупных отделения, и на каждое назначили своего управляющего. Отделение, в которое теперь входили деревни Орловка и Суженка, возглавил Трофим Найда, ранее работавший бригадиром животноводства Суженского колхоза. Это был высокий худощавый человек, как говорят на деревне, «поджарый, как голодный волк». Чувства голода на его физиономии, правда, заметно не было, а вот решительность, не терпящая никаких возражений, просматривалась явно. Очевидно было и то, что улыбка это лицо посещает нечасто и возникает с большим затруднением – еще и потому, что от правого виска до нижней части бороды его пересекал глубокий шрам. Столь заметное увечье добавляло всему облику этого человека какой-то трагической угрюмости.
Первый же свой рабочий день новый управляющий начал с орловского конного двора. Осмотрев лошадей, он ткнул пальцем в сторону Рыжика и произнес хорошо поставленным командным голосом:
– Красивый жеребец. Как его звать?
– Рыжик, – быстро ответил Аким, довольный тем, что жеребца похвалили.
– С сего дня этот Рыжик будет моим, – заявил новый хозяин. – Дрожки для него есть?
– Да, две кошевки – летняя и зимняя.
– Вот и хорошо, – остался командир доволен ответом. – Тебя-то как звать?
– Аким Фролыч Бычков.
– А я Найда Трофим Николаевич, – представился управляющий. И, посмотрев в глаза конюха, вдруг спросил: – Лошадей-то любишь?
– Всю жизнь с ними в обнимку провел.
– Вот и хорошо, я тоже их люблю. Значит, с сего дня будем их любить вместе, – заключил Найда, в упор глядя на Акима.
Со стороны казалось, что сошлись два угрюмых человека и каждый из них отстаивает в разговоре что-то свое. Но на самом деле с первой же встречи они обнаружили друг в друге что-то родственное. И действительно, позже выяснится, что управляющий Найда, как и Аким, лошадей любит больше, чем людей.
– Ну что же, Аким Фролыч, неси сбрую, будем запрягать Рыжика, – уже не так строго сказал новый начальник.
Аким быстро принес ему жеребячью амуницию. «Посмотрим, как ты справишься с жеребцом», – промелькнула в голове конюха лукавая мысль.
Но все произошло так, что можно было только удивляться. Трофим Николаевич решительно приблизился к Рыжику и положил руку ему на голову. Жеребец замер, хозяин спокойно накинул узду, завел его в оглобли кошевки и быстро, умело запряг.
Почему же Рыжик так безропотно подчинился новому властному человеку? Когда рука Найды оказалась на голове жеребца, тот ощутил, как все тело пронизала непонятная волна, сковавшая его волю. «Я твой хозяин, ты принадлежишь мне и будешь подчиняться беспрекословно» – примерно такой посыл получил лошадиный мозг. Но, в отличие от встречи с цыганским вожаком, в этот раз никакой угрозы для себя Рыжик не почувствовал и покорно последовал за новым хозяином.
Еще большее удивление у Акима вызвала манера езды управляющего. Он не сел в запряженную кошевку, а, крепко схватив вожжи, вскочил на дрожки и так, стоя, с ходу рысью погнал жеребца. Как бы ни изменяла своего положения кошева на ухабах, Найда оставался прямым и неподвижным. Будто не человек, а каменная статуя стремительно удалялась от конного двора в сторону совхозных полей.
Рыжику тоже никогда раньше не доводилось видеть подобного, и он, боковым зрением тревожно улавливая странно возвышающуюся фигуру, ожидал, что фигура эта вот-вот рухнет на дорогу. Но ничего такого не происходило, и жеребец прибавил ходу, стараясь при этом как можно ровнее удерживать кошеву на дороге.
* * *
Теперь, уважаемый читатель, позволь мне оставить на время бегущего Рыжика и остановиться подробнее на биографии Трофима Николаевича – затем, чтобы стали понятней дальнейшие события повести. Для этого придется вернуться на несколько лет назад и перенестись из Сибири к берегам великой реки Волги. (Кстати, должен сказать, что такой человек существовал в действительности и ездил он на лошадях именно так – стоя в дрожках в полный рост.)
Многие знают, что в тридцатых годах двадцатого века в молодом государстве СССР проходила так называемая коллективизация крестьянства, то есть все единоличные хозяйства села должны были добровольно объединиться в коллективные (колхозы). Но более-менее зажиточные крестьяне и середняки не хотели вливаться в ряды объединяющейся бедноты, за что немедленно были отнесены к классу кулачества и стали «врагами народа».
27 ноября 1929 года Сталин объявил о переходе от ограничений эксплуататорских тенденций кулаков к полной ликвидации кулачества как класса. Северный Кавказ, Нижняя и Средняя Волга должны были стать зоной сплошной коллективизации уже осенью 1930-го. Специальная комиссия Политбюро по этой самой ликвидации под председательством Молотова определила три категории кулаков. Первые – это те, кто принимал участие в контрреволюционной деятельности, они должны быть арестованы и отправлены на исправительные работы в лагеря ОГПУ или расстреляны; в случае оказания сопротивления семьи их должны быть высланы, а имущество конфисковано. Кулаки второй категории, не проявившие себя как контрреволюционеры, но все-таки являющиеся сверхэксплуататорами, должны быть арестованы и сосланы вместе со своими семьями в отдаленные регионы страны. Наконец, кулаки третьей категории, определенные как «в принципе лояльные к режиму», должны быть выселены с прежних мест обитания и устроены на жительство вне зон коллективных хозяйств, на худородных землях, требующих возделывания.
В каждом округе действовала тройка активистов по раскулачиванию. Кто были эти активисты? Один из близких соратников Сталина Серго Орджоникидзе так говорил о них: «Поскольку в деревне нет партийных борцов, мы туда направим по одному молодому коммунисту, у него будут двое или трое помощников из бедных крестьян, и вот этот актив и решит все деревенские вопросы: коллективизацию, раскулачивание». Главной задачей было обобществление как можно большего количества хозяйств и арест сопротивляющихся кулаков.
Одним из таких молодых коммунистов, направленных на село в Нижнем Поволжье в 1930 году, являлся Трофим Найда.
Можно себе представить, как настоящие крестьяне, умеющие с умом использовать пашню, встречали пришлых активистов. Когда у человека отбирают тяжким трудом нажитое хозяйство, собираясь к тому же сослать его из родного гнезда в неизвестном направлении вместе с детьми, этот человек вполне может отринуть страх и начать сопротивляться. К тому же терпеливым крестьянам Поволжья показали пример соседи, донские казаки, поднявшие восстание в тридцатом году (которое, правда, в итоге было жестоко подавлено).
А тройка активистов во главе с Найдой сразу активно приступила к раскулачиванию. Начав свою деятельность в пешем строю, вскоре все трое уже гарцевали на отобранных у кулаков лошадях. На самом красивом жеребце ахалтекинской породы, неизвестно как попавшем к местному крестьянину, теперь разъезжал Трофим, предварительно отправив владельца с семьей по этапу. В основном в Поволжье репрессиям подвергалось немецкое население, но порой под карающую руку новой власти попадали и казачьи семьи, они-то чаще всего и оказывали сопротивление разгулявшимся активистам.
Наступил день, когда тройка Найды, руководствуясь списком подлежащих раскулачиванию крестьян, двинулась на хутор Малая Енотаевка – к самому богатому кулаку Анисиму Храмцову. Ходили слухи, что его сын Семен потихоньку собирает банду для отпора незваным гостям, и Трофиму следовало бы усилить свой отряд красноармейцами, но молодость беспечна и самонадеянна. Появившись, казалось бы, неожиданно на храмцовском подворье, помощники Трофима спешились, а сам Найда, не слезая с коня, начал зачитывать постановление вышедшему на крыльцо Анисиму. Вдруг с улицы послышались крики и топот конских копыт. Не успел Трофим заткнуть за пазуху указ и схватиться за винтовку, как во двор влетели вооруженные люди. Впереди, размахивая саблей, мчался на вороном коне молодой парень с перекошенным от злости лицом и широко раскрытыми синими глазами. Эти глаза Трофим Найда запомнил на всю жизнь. Обжигая взглядом ненавистного активиста, Семен Храмцов размахнулся клинком и со всей силы опустил его на шею Трофима. Найде повезло, что в этот миг ахалтекинский жеребец отпрянул в сторону, и удар сабли лишь вскользь задел лицо... Спешившиеся активисты тройки были зарублены сразу, а Трофима унес от смерти ахалтекинец. Вот почему с тех пор Найда особенно любил резвых жеребцов.
Пока он раненый находился в больнице, Анисим Храмцов всю вину за убийства на своем подворье взял на себя и был расстрелян. А Семен, сын его, вместе с другими членами семьи был отправлен в Сибирь, в Томскую губернию – осваивать целину.
* * *
Вернемся снова к Рыжику, уносящему Трофима Найду в совхозные поля. Всю весну и начало лета проносился он с этим странным возницей, стоящим в кошевке неподвижно. С обширных полей – к животноводческим помещениям либо на летние выпаса, оттуда – к конторе, а уже поздним вечером – девять верст до села Суженка (Трофим Николаевич продолжал жить там). И где бы ни появлялся управляющий, работа там кипела с особым энтузиазмом. Найда был строгим руководителем, это чувствовал и Рыжик. При этом требования нового хозяина к самому жеребцу за рамки обычного пока не выходили. Одно только сильно угнетало коня: свидания с Добрым почти прекратились.
К середине июня совхозные поля покрылись густыми всходами зерновых культур, вытянулись по самую лошадиную грудь луговые травы, на взгорках созрела земляника. Рыжик знал, что это такое: когда вместе с травой он прихватывал несколько ягод, во рту ощущался сладкий привкус и бесподобно приятный аромат. И тут в поведении хозяина произошли резкие изменения, возникли непонятные, мерзкие требования к нему, Рыжику...
В полях теперь все чаще стали встречаться незнакомые люди с наполненными земляникой лукошками, а в руках его хозяина появилась плетка. На Рыжика он ею даже не замахивался, для чего же тогда она предназначалась? Это стало ясно очень скоро.
Как-то Рыжик выскочил на пригорок, где несколько человек собирали ягоды. Подгоняемый вожжами, жеребец намеревался пролететь мимо этого сборища, но вдруг почувствовал, что хозяин, изо всех сил натянув удила, направляет его прямо в самую гущу людей. Рыжик заметался в растерянности, попытался отскочить в сторону, но получил хлесткий, болезненный удар плеткой по крупу. Однако на людей кинуться он все же не посмел и, резко затормозив, встал на дыбы. Тогда хозяин, соскочив с дрожек, сам набросился на людей: начал вырывать у них из рук кошелки и при этом хлестать плеткой направо и налево. Не зная, как себя вести в таком случае, Рыжик топтался на месте и тревожно ржал. Но вот люди пришли в себя и, объединившись, завалив обидчика на землю, стали колотить его чем придется. Кое-как вырвавшись из куча-мала, хозяин плашмя хлопнулся в кошевку и дернул вожжи. Рыжик сразу рванул с места и в одну секунду был уже недосягаем для разъяренной толпы.
Так повторялось еще несколько раз, только теперь хозяин налетал на одиноких ягодников. И снова он пытался сначала направить на них Рыжика, но жеребец до такой низости не опустился.
– Сволочь! – вынес Найда окончательный вердикт в отношении Рыжика.
Зато на этом попытки сделать жеребца скотиной жандармерии прекратились.
Узнав о странных выходках управляющего, директор Медведев пригласил его к себе в кабинет и сразу начал строго:
– Трофим Николаевич, тут до меня дошли слухи, что ты чужих баб плеткой охаживаешь. Ты смотри, соберутся их мужики и вышибут тебе мозги! Поведай мне, зачем ты так поступаешь?
– А как мне еще с ними поступать? Они же топчут посевы и многолетние травы, работников мне развращают. Те тоже хватают лукошки – и по ягоды. Кроме того, требуют выходные дни – такие же, как в поселке!
– Согласен, намерения твои хозяйские я понимаю, но ты эти ежовские замашки брось. Можно ведь с людьми просто поговорить, они ж не совсем тупые, наверное, поймут.
Но слова директора не нашли отклика в голове управляющего и он продолжал проявлять к людям, особенно к поселковым жителям, не-оправданную жестокость. И это в конечном счете стоило ему жизни...
* * *
Рыжик, завидя родной конный двор, радостно заржал и прибавил ходу. Из сторожки выскочил Аким и начал распрягать жеребца. Все это время довольный конюх гудел что-то ласковое в ухо Рыжика, и тот в ответ восторженно гоготал, похрапывая и хлопая большими губами.
– Сегодня буду ночевать в Орловке, – сообщил управляющий. – Ты, Аким, осмотри жеребца, почисть, проверь подковы, может, заменить надо будет.
– Да это мы с удовольствием! – выдохнул счастливый Аким.
– Послушай, Бычков, ты луга хорошо знаешь? – спросил вдруг Найда.
– Да вроде неплохо, всю жизнь тут прожил. А что?
– Да вот сдается мне, что учетчик Василий Петрович пытается меня обмануть. Скажи мне, за Змеиным логом луга или болота? Он говорит, что непроходимые болота.
«Брешет он», – чуть не вырвалось у Акима, но он вовремя сообразил, что в эти дела лучше не соваться. И поэтому ответил уклончиво:
– Ты уж, Николаич, сам его путем расспроси.
– Значит, брешет! – сделал правильный вывод Найда. – Вот я завтра с утра сам все и проверю. Сенокос начался – чую я, сена для совхозных коров будет маловато.
– Трофим Николаич, можно тебе задать один личный вопрос? – осмелел от такого доверительного тона Аким. – Почему ты ездишь стоя? Это же невозможно удержаться. Я бы сразу ахнулся головой об землю.
– Ну, ты видишь, я же держусь. Сидеть-то мне нет возможности, я на фронте был ранен в спину, пуля застряла рядом с позвоночником. На стуле-то я приму нужную мне позу и сижу неподвижно, а на дрожках неподвижно не посидишь – боль страшная. Вот и научился так ездить – стоя.
– Прости, дурной вопрос задал, – смутился Аким.
– Да ничего, хоть правду знать будешь и другим скажешь. А то в Суженке поначалу пустили слух, что мне осколком задницу вырвало!
Выйдя уже за ворота конного двора, Найда обернулся. И, увидев, как радуются встрече конюх и жеребец, усмехнулся в усы:
– Два придурка, как дети!
И при этом пожалел, что к нему такой привязанности никто не имеет.
* * *
Управляющий с плеткой в руке появился на конном дворе рано утром.
– Ну как, жеребец в порядке?
– В порядке, – ответил угрюмый Аким. Ему было жаль вновь расставаться с Рыжиком. – Николаич, я сам запрягу коня, – сообщил он, а скорее высказал просьбу.
Запрягая Рыжика, Аким гладил его по морде, холке, по округлым лоснящимся бокам и что-то нашептывал на ухо. Видимо, это была молитва, словно конюх предчувствовал что-то неладное.
– Ты вот что, управляющий, будь поосторожней в этом проклятом Змеином логу, он ведь не напрасно так называется, – обратился Аким к Найде. – Там действительно скопище гадюк, дорожка-то, заметил, туда с наших полей узенькая и ненаезженная. А если в объезд ехать, так это целых пятнадцать верст лишка отмахивать. По логу-то всего три, но страшных, поэтому гони не останавливаясь. Там за логом Васьки-учетчика хозяйство, – наконец открытым текстом сообщил он.
– Ладно, и не такое видели, – отрезал Найда и, заскочив в кошевку, с ходу пустил Рыжика рысью.
Вдоль знакомых полей жеребец летел быстрее ветра, но у самой кромки глубокого лога хозяин вдруг резко повернул его на еле заметную травянистую дорожку. Она не была известна Рыжику, и в таких случаях конь несколько укрощал свою прыть. Однако тут хозяин не давал ему этого сделать, наоборот, подстегивал вожжами.
Дорожка, спускаясь в овраг, из травянистой превращалась в каменистую, и иногда из-под подков скакуна вылетали искры. Вдруг рядом на склоне Рыжик заметил какие-то пестрые ленты, их движение, даже услышал зловещее шипение. Одна лента метнулась к нему сбоку, но прикоснуться не успела – так быстро летел Рыжик. Сзади под колесом что-то хрястнуло, и вскоре они выскочили на другую сторону Змеиного лога.
Глазам их открылся огромных размеров луг, на котором работали люди. Они метали сено, а вернее дометывали: по всему лугу стояли уже завершенные стога и скирды готового душистого сена. Не сбавляя хода, Рыжик, направляемый хозяином, подлетел к группе стоящих людей и замер на месте. Между людьми завязался разговор, голос хозяина постепенно накалялся и вдруг перешел в яростный крик. Затем он взмахнул хлыстом и ударил им по лицу одного из стоящих у стога мужиков. Этот человек, схватившись за лицо, застонал. Хозяин размахнулся еще раз, но окружающие люди, выставив вилы, стали приближаться к дрожкам. Хозяин, изрыгая проклятия, быстро развернул Рыжика, и они понеслись в обратный путь.
* * *
Увидев огромный луг, уставленный стогами отличного душистого сена, столь необходимого совхозным коровам, Трофим Найда как-то сразу понял, что приготовлено это сено для коров жителей поселка Лесозаводского.
«Ах, проклятая тварь! – обругал про себя управляющий учетчика Петровича. – Продал, гад, лучшие сенокосы! А мне все докладывал, что за логом сплошные болота».
Подлетев к стоящим у стога мужикам, он с ходу стальным тоном спросил:
– Кто разрешил вам обкашивать государственные луга?!
– А ты что за гусь? – спросил высокий широкоплечий мужик, лет за пятьдесят возрастом, уставившись бесстрашно в злобные глаза управляющего.
И тут глаза Трофима Николаевича внезапно полезли из орбит. Он всю жизнь не мог забыть этой синевы ненавидящего взгляда!
– Неужели это ты, иуда, Семка Храмцов?! – потрясенно проговорил он. – Ты как, кулацкая тварь, попал сюда?! И при советской власти хозяином стал? Но нет, пока я живой – этому не бывать!
– Пока живой, но можешь и подохнуть! – И синеву Семеновых глаз заволокла темная туча.
– Ты еще мне будешь угрожать?! – не выдержал Трофим и резанул по лицу врага плеткой, как когда-то Семен саблей.
Найда хотел ударить еще раз, но не успел: поселковые мужики с вилами уже окружали дрожки. Управляющий рванул Рыжика, тот, развернувшись почти на месте, устремился в обратный путь.
– Запомни, гад, этого сена тебе не видать как своих ушей! Завтра пригоню трактора и все конфискую в совхоз! – обернувшись, крикнул управляющий.
– Смотри, ты уже пытался конфисковать мое хозяйство – отделался шрамом. Как бы сейчас головы не лишиться! – понеслось ему в ответ.
* * *
Как же Семен Храмцов оказался жителем Лесозаводского поселка в глубине Сибири? Для того, чтобы ты, уважаемый читатель, имел представление о депортации кулаков и вообще «социально чуждых элементов», обратимся к документам.
Неизвестно, сколько человек из 1 803 392 официально сосланных по графе «раскулачивание» в 1930–1932 годах погибли уже в первые месяцы «новой жизни» от холода и голода. В архиве Новосибирска сохранилась справка, посланная в мае 1933-го инструктором горкома партии Нарыма в Западно-Сибирский крайком. Она касается двух эшелонов, в которых прибыли из европейской части страны более шести тысяч ссыльных. Вот несколько отрывков из этого ужасающего свидетельства:
«29 и 30 апреля 1932 года из Москвы и Ленинграда были отправлены на трудовое поселение два эшелона деклассированного элемента. Прибывши в Томск, этот контингент был пересажен на баржи. 18 мая первый и 26 мая второй эшелоны были высажены на реке Оби у устья реки Назина на острове Назино.
В двух эшелонах находилось 6114 человек. В пути люди находились в крайне тяжелом состоянии: скверное питание, скученность, недостаток воздуха, массовые расправы над самыми слабыми. В результате – высокая смертность, порядка 35–40 человек в день.
Сам остров оказался совершенно девственным, без каких бы то ни было построек. При этом на острове не оказалось никаких инструментов, ни семян, ни крошки продовольствия.
Жизнь на острове началась. На второй день прибытия эшелона, 19 мая, выпал снег, поднялся ветер, а затем мороз. Голодные, истощенные люди без кровли, не имея никаких инструментов, очутились в безвыходном положении. Обледеневшие, они были способны только жечь костры, сидеть, лежать, спать у костра. Люди начали умирать. В первые сутки бригада могильщиков смогла закопать 295 трупов.
И только на четвертый день на остров прибыла ржаная мука, которую и начали раздавать трудпоселенцам по нескольку сот грамм.
В начале июня началась отправка людей на так называемые участки, т. е. места, отведенные под поселки.
Участки были расположены под рекой Назиной за 200 километров от устья. Участки оказались в глухой необитаемой тайге. Здесь впервые стали выпекать хлеб в наспех сооруженной одной пекарне. Продолжалось то же ничегонеделание, как и на острове. Истощение людей шло своим чередом. Достаточно привести такой факт. На 5-й участок с острова пришла лодка в количестве 78 человек. Из них живыми оказались только 12.
Участки были признаны негодными, и весь состав людей стал перемещаться на новые участки, вниз по этой же реке, ближе к устью. Бегство приняло массовые размеры...
В результате всего из 6100 человек, выбывших из Томска (и плюс к ним 500–700 человек, переброшенных из других комендатур), на 20 августа осталось в живых 2200 человек».
Таким же образом в Сибирь, в Томскую губернию, был доставлен и Семен Храмцов. Везли «социально чуждых» людей в вагонах, предназначенных для перевозки скота, по ходу постоянно подсаживая все новых «неблагонадежных элементов». В тесноте, грязи и духоте люди начали заболевать. Умерли мать и шестнадцатилетняя сестра Семена, их тела изъяли где-то на Урале. Его самого не выпустили из вагона, чтобы похоронить родных, и ему так и не удалось узнать, где их могилы (и хоронили ли их вообще).
По прибытии в Томск этот вагон расформировали и тех, кто более-менее держался на ногах, отправили на строительство железной дороги Томск – Енисейск. Попал в эту группу и Семен. Поселили их в вагоне-теплушке, кормили сначала плохо, но через несколько недель, видимо, убедившись в пользе такой рабочей силы, паек увеличили и стали кормить сносно. Можно было считать, что по сравнению с другими переселенцами, прибывшими в Томск, Храмцову повезло. Но неуемный характер Семена навлек на него новую беду. Проработав на строительстве железной дороги полтора года, Храмцов вдруг надумал бежать назад на Волгу, не имея никаких документов. Само собой, далеко уйти ему не удалось: уже на четвертый день Семен был арестован на станции Мариинск и помещен в тюрьму, которая находилась тут же рядом со стан-цией.
Выяснив, кто он такой, следователь, ведущий дело, направил запрос по месту прошлого жительства. Полученная справка гласила, что ранее Семен Анисимович Храмцов подозревался в организации сопротивления властям путем формирования кулацкой банды.
Получив десятилетний срок по статье 58 пункт 2 (захват власти на местах), Семен уже не поселенцем, а в качестве осужденного был направлен в тайгу на вырубку леса. На фронт во время войны он, естественно, не попал.
Вырубленный лес сплавлялся по реке Яе на завод поселка Лесозаводского, и ко второй половине срока Семена за безупречный труд перевели на этот самый завод – на распиловку кругляка.
* * *
Отбыв срок от звонка до звонка, Храмцов с завода не ушел. Жил сначала в общежитии вместе с такими же бездомными мужиками. Затем присмотрел себе женщину – вдову. Война год назад закончилась, а муж ее в дом не вернулся, сложил голову в чужом краю. Семену тогда уже перевалило за тридцать, мужик он был видный, крепкий, а у Зинаиды (так звали женщину) была большая усадьба на краю поселка. Семену здесь понравилось: вдали от шумных поселковых улиц, большой двор, да и огород немаленький, и даже корова сохранилась. Сошлись с Зинаидой, правда, не сразу: она была недоверчивая женщина, ее останавливало то, что Семен отбывал срок как «враг народа». И только после того, как он отремонтировал заборы на усадьбе и в огороде, а также привез с лесозавода две машины дров, сердце бабенки дрогнуло.
Сошлись не зря, сразу стали жить душа в душу. Через десять месяцев на свет божий появилась дочка, назвали ее Лизой – в честь умершей сестры Семена. А он опять почувствовал тягу к личному хозяйству. Через год купили еще одну корову, через два во дворе появилась крепкая лошадь. И вопрос с заготовкой сена предприимчивый Семен решил быстро. Узнав, почему жители соседней улицы так привечают орловского учетчика, он пригласил Василия Петровича к себе. Напоив его хорошей водкой (другие в этих целях использовали самогон) и дав еще в придачу малость деньжат (чего раньше никто не делал), Храмцов сразу стал лучшим другом учетчика. Вот почему большая часть луга за Змеиным логом стала принадлежать именно ему, Семену. Объединив других «друзей» Василия Петровича, Храмцов как бы стал у них бригадиром, и сообща они быстро справлялись с сенозаготовкой в тех местах уже более пятнадцати лет.
И вот – на тебе! Неожиданно прошлое в лице Трофима Найды резануло не только плетью по щеке, но и нестерпимой болью по сердцу.
«Мало я настрадался в жизни? – думал Семен. – Наверное, уже с лихвой рассчитался за все – и за этот шрам на его морде, и за убиенных активистов. Нет, видно, Бог не удовлетворен такими расчетами».
Зинаида, увидев красный рубец на лице мужа, взмахнула руками и запричитала:
– Это кто же тебя так, Семен Анисимович? Чтоб ему ни дна ни покрышки!
– Тише, тише, это меня веткой так хлестануло, не шуми, – успокоил он жену.
Всю ночь Храмцов пролежал, глядя в потолок. «Все, кончилась спокойная жизнь, – вертелась неотвязная мысль. – Да, видно, и совсем придется ее кончать. Этот сталинский активист от своего не отступится, сведет меня со свету и мою семью тоже. Уничтожил, гад, одну нашу семью, добирается и до второй. Ну нет, не бывать этому!»
Рано утром мрачный Семен запряг лошадь, потом вернулся в дом, поцеловал в лоб спящую, уже почти взрослую дочь, обнял Зинаиду. Та поняла: скоро случится что-то непоправимое. И, припав к плечу мужа, зарыдала.
– Прости, если что не так, – убитым голосом произнес Семен и быстро вышел на крыльцо.
Зинаида хотела выйти вслед за ним, но он, махнув рукой, не позволил. А сам зашел в амбар, открыл старый сундук и, вытащив двуствольное ружье, загнал в оба ствола патроны, заряженные картечью.
* * *
Трофим Найда тоже не спал ночью. Внутри у него все кипело от ярости.
Отступив с «поля боя», он обрушил несколько ударов плети на спину и без того резво бегущего Рыжика; жеребец, увеличив скорость до предела, в считаные минуты проскочил Змеиный лог. Когда Рыжик подлетел к совхозной конторе, первый раз в жизни он заметил, как с его боков сваливаются хлопья белой пены.
Хозяин, с ходу спрыгнув с дрожек, ринулся в дверь, угрожающе сжимая плеть. Через несколько мгновений из конторы выскочил тот самый хлюпик, который однажды захотел управлять Рыжиком, но не смог. Следом летел озверевший хозяин и что есть силы хлестал хлюпика плетью.
– А-а! За что?! – орал тот на всю деревню.
– За то, что ты продажная тварь! – ревел Найда. – Пригрел кулаков на нашем поле. Чтоб ты подавился своим самогоном, сволочь!
Рыжик, конечно, слов не понимал, но чувствовал: назревает что-то ужасное, непоправимое.
Отхлестав как следует учетчика Василия Петровича, Найда погнал Рыжика к совхозному гаражу. Там он нашел бригадира тракторной бригады Алексея Афанасьевича и распорядился:
– Завтра все трактора за Змеиный лог, вывозить сено!
– Так еще рано! Что ж таскать зароды по сухой земле, трактора рвать? – попытался возра-зить бригадир.
– Ничего не рано, как раз! – зловеще ухмыльнулся управляющий.
Почувствовав, что хозяин взял в руки вожжи, Рыжик подался в сторону конного двора, надеясь увидеться с Акимом. Но хозяин, резко рванув удила, направил его в сторону Суженки. Там он нашел бригадира местной тракторной бригады и тоже распорядился отправить технику на луга за Змеиный лог завтра с утра.
Ночевать Трофим Найда остался в Суженке, дома. Но уснуть ему так и не удалось. «Надо же, гадюка, живой еще! – металось у него в голове бешенство. – Мало того, он еще и живет, видно, припеваючи. Морда, как у буржуя, гладкая. Ну, подожди, сволочь, я из тебя все соки выжму!»
Едва забрезжил рассвет, Найда вскочил, запряг Рыжика и рысью махнул в сторону Орловки.
* * *
Семену Храмцову не нужно было пересекать Змеиный лог, дорога от поселка была хоть и длиннее, но зато безопасна. Приехал он на луг рано, с началом рассвета. Привязал коня в лесочке, кинул ему охапку свежего сена. А сам, взяв ружье, зашел за ближайший к дороге стог сена. Ждать долго не пришлось: далеко с двух сторон послышалось гудение тракторов, но, перекрывая их рокот, из лога донесся топот быстро бегущего коня. И вот уже этот красавец жеребец, вылетев на луг, почти поравнялся со стогом, за которым стоял Семен. На дрожках, как монолит, с непроницаемым лицом застыл Трофим Найда. Вот уже упряжка почти пролетела мимо стога...
Прошло лето, промелькнула осень, медленно проползла лютая сибирская зима. Единственным хозяином Рыжика по-прежнему оставался конюх Аким Бычков. А главной обязанностью жеребца были теперь дела именно в качестве производителя. По мере того как хозяйство стало приобретать новые трактора и машины, нужда в лошадях тяжеловозной породы отпадала. Лошади использовались в основном для пастьбы скота, для выезда младшего и среднего руководящего состава и для личных нужд крестьян. Поэтому потомство Рыжика и серой кобылицы Зорьки постепенно начало занимать все большую часть конного двора.
Чтобы жеребец не застаивался, Аким каждый день запрягал его в кошевку и делал пробежку по селу. Лихо подкатывал к местной начальной школе, сажал в кошеву по нескольку смелых ребятишек, и те с восторгом катались по улицам Орловки. Неудивительно, что скоро Аким Фролыч и жеребец Рыжик стали любимцами местной детворы. В свободное от занятий время школьники начали приходить на конный двор. Аким позволял им кормить маленьких жеребят, чистить щеткой взрослых лошадей – в общем, всячески стремился привить ребятишкам любовь к животным, с которыми им, сельским жителям, возможно, предстояло провести в дальнейшем всю свою жизнь. Нравилась ли такая жизнь Рыжику? Наверное, да!
Но пришедшей вскоре весной все изменилось. По решению партийно-хозяйственных органов три близлежащих колхоза объединили в один совхоз «Орловский»; тот, в свою очередь, был разбит на два крупных отделения, и на каждое назначили своего управляющего. Отделение, в которое теперь входили деревни Орловка и Суженка, возглавил Трофим Найда, ранее работавший бригадиром животноводства Суженского колхоза. Это был высокий худощавый человек, как говорят на деревне, «поджарый, как голодный волк». Чувства голода на его физиономии, правда, заметно не было, а вот решительность, не терпящая никаких возражений, просматривалась явно. Очевидно было и то, что улыбка это лицо посещает нечасто и возникает с большим затруднением – еще и потому, что от правого виска до нижней части бороды его пересекал глубокий шрам. Столь заметное увечье добавляло всему облику этого человека какой-то трагической угрюмости.
Первый же свой рабочий день новый управляющий начал с орловского конного двора. Осмотрев лошадей, он ткнул пальцем в сторону Рыжика и произнес хорошо поставленным командным голосом:
– Красивый жеребец. Как его звать?
– Рыжик, – быстро ответил Аким, довольный тем, что жеребца похвалили.
– С сего дня этот Рыжик будет моим, – заявил новый хозяин. – Дрожки для него есть?
– Да, две кошевки – летняя и зимняя.
– Вот и хорошо, – остался командир доволен ответом. – Тебя-то как звать?
– Аким Фролыч Бычков.
– А я Найда Трофим Николаевич, – представился управляющий. И, посмотрев в глаза конюха, вдруг спросил: – Лошадей-то любишь?
– Всю жизнь с ними в обнимку провел.
– Вот и хорошо, я тоже их люблю. Значит, с сего дня будем их любить вместе, – заключил Найда, в упор глядя на Акима.
Со стороны казалось, что сошлись два угрюмых человека и каждый из них отстаивает в разговоре что-то свое. Но на самом деле с первой же встречи они обнаружили друг в друге что-то родственное. И действительно, позже выяснится, что управляющий Найда, как и Аким, лошадей любит больше, чем людей.
– Ну что же, Аким Фролыч, неси сбрую, будем запрягать Рыжика, – уже не так строго сказал новый начальник.
Аким быстро принес ему жеребячью амуницию. «Посмотрим, как ты справишься с жеребцом», – промелькнула в голове конюха лукавая мысль.
Но все произошло так, что можно было только удивляться. Трофим Николаевич решительно приблизился к Рыжику и положил руку ему на голову. Жеребец замер, хозяин спокойно накинул узду, завел его в оглобли кошевки и быстро, умело запряг.
Почему же Рыжик так безропотно подчинился новому властному человеку? Когда рука Найды оказалась на голове жеребца, тот ощутил, как все тело пронизала непонятная волна, сковавшая его волю. «Я твой хозяин, ты принадлежишь мне и будешь подчиняться беспрекословно» – примерно такой посыл получил лошадиный мозг. Но, в отличие от встречи с цыганским вожаком, в этот раз никакой угрозы для себя Рыжик не почувствовал и покорно последовал за новым хозяином.
Еще большее удивление у Акима вызвала манера езды управляющего. Он не сел в запряженную кошевку, а, крепко схватив вожжи, вскочил на дрожки и так, стоя, с ходу рысью погнал жеребца. Как бы ни изменяла своего положения кошева на ухабах, Найда оставался прямым и неподвижным. Будто не человек, а каменная статуя стремительно удалялась от конного двора в сторону совхозных полей.
Рыжику тоже никогда раньше не доводилось видеть подобного, и он, боковым зрением тревожно улавливая странно возвышающуюся фигуру, ожидал, что фигура эта вот-вот рухнет на дорогу. Но ничего такого не происходило, и жеребец прибавил ходу, стараясь при этом как можно ровнее удерживать кошеву на дороге.
* * *
Теперь, уважаемый читатель, позволь мне оставить на время бегущего Рыжика и остановиться подробнее на биографии Трофима Николаевича – затем, чтобы стали понятней дальнейшие события повести. Для этого придется вернуться на несколько лет назад и перенестись из Сибири к берегам великой реки Волги. (Кстати, должен сказать, что такой человек существовал в действительности и ездил он на лошадях именно так – стоя в дрожках в полный рост.)
Многие знают, что в тридцатых годах двадцатого века в молодом государстве СССР проходила так называемая коллективизация крестьянства, то есть все единоличные хозяйства села должны были добровольно объединиться в коллективные (колхозы). Но более-менее зажиточные крестьяне и середняки не хотели вливаться в ряды объединяющейся бедноты, за что немедленно были отнесены к классу кулачества и стали «врагами народа».
27 ноября 1929 года Сталин объявил о переходе от ограничений эксплуататорских тенденций кулаков к полной ликвидации кулачества как класса. Северный Кавказ, Нижняя и Средняя Волга должны были стать зоной сплошной коллективизации уже осенью 1930-го. Специальная комиссия Политбюро по этой самой ликвидации под председательством Молотова определила три категории кулаков. Первые – это те, кто принимал участие в контрреволюционной деятельности, они должны быть арестованы и отправлены на исправительные работы в лагеря ОГПУ или расстреляны; в случае оказания сопротивления семьи их должны быть высланы, а имущество конфисковано. Кулаки второй категории, не проявившие себя как контрреволюционеры, но все-таки являющиеся сверхэксплуататорами, должны быть арестованы и сосланы вместе со своими семьями в отдаленные регионы страны. Наконец, кулаки третьей категории, определенные как «в принципе лояльные к режиму», должны быть выселены с прежних мест обитания и устроены на жительство вне зон коллективных хозяйств, на худородных землях, требующих возделывания.
В каждом округе действовала тройка активистов по раскулачиванию. Кто были эти активисты? Один из близких соратников Сталина Серго Орджоникидзе так говорил о них: «Поскольку в деревне нет партийных борцов, мы туда направим по одному молодому коммунисту, у него будут двое или трое помощников из бедных крестьян, и вот этот актив и решит все деревенские вопросы: коллективизацию, раскулачивание». Главной задачей было обобществление как можно большего количества хозяйств и арест сопротивляющихся кулаков.
Одним из таких молодых коммунистов, направленных на село в Нижнем Поволжье в 1930 году, являлся Трофим Найда.
Можно себе представить, как настоящие крестьяне, умеющие с умом использовать пашню, встречали пришлых активистов. Когда у человека отбирают тяжким трудом нажитое хозяйство, собираясь к тому же сослать его из родного гнезда в неизвестном направлении вместе с детьми, этот человек вполне может отринуть страх и начать сопротивляться. К тому же терпеливым крестьянам Поволжья показали пример соседи, донские казаки, поднявшие восстание в тридцатом году (которое, правда, в итоге было жестоко подавлено).
А тройка активистов во главе с Найдой сразу активно приступила к раскулачиванию. Начав свою деятельность в пешем строю, вскоре все трое уже гарцевали на отобранных у кулаков лошадях. На самом красивом жеребце ахалтекинской породы, неизвестно как попавшем к местному крестьянину, теперь разъезжал Трофим, предварительно отправив владельца с семьей по этапу. В основном в Поволжье репрессиям подвергалось немецкое население, но порой под карающую руку новой власти попадали и казачьи семьи, они-то чаще всего и оказывали сопротивление разгулявшимся активистам.
Наступил день, когда тройка Найды, руководствуясь списком подлежащих раскулачиванию крестьян, двинулась на хутор Малая Енотаевка – к самому богатому кулаку Анисиму Храмцову. Ходили слухи, что его сын Семен потихоньку собирает банду для отпора незваным гостям, и Трофиму следовало бы усилить свой отряд красноармейцами, но молодость беспечна и самонадеянна. Появившись, казалось бы, неожиданно на храмцовском подворье, помощники Трофима спешились, а сам Найда, не слезая с коня, начал зачитывать постановление вышедшему на крыльцо Анисиму. Вдруг с улицы послышались крики и топот конских копыт. Не успел Трофим заткнуть за пазуху указ и схватиться за винтовку, как во двор влетели вооруженные люди. Впереди, размахивая саблей, мчался на вороном коне молодой парень с перекошенным от злости лицом и широко раскрытыми синими глазами. Эти глаза Трофим Найда запомнил на всю жизнь. Обжигая взглядом ненавистного активиста, Семен Храмцов размахнулся клинком и со всей силы опустил его на шею Трофима. Найде повезло, что в этот миг ахалтекинский жеребец отпрянул в сторону, и удар сабли лишь вскользь задел лицо... Спешившиеся активисты тройки были зарублены сразу, а Трофима унес от смерти ахалтекинец. Вот почему с тех пор Найда особенно любил резвых жеребцов.
Пока он раненый находился в больнице, Анисим Храмцов всю вину за убийства на своем подворье взял на себя и был расстрелян. А Семен, сын его, вместе с другими членами семьи был отправлен в Сибирь, в Томскую губернию – осваивать целину.
* * *
Вернемся снова к Рыжику, уносящему Трофима Найду в совхозные поля. Всю весну и начало лета проносился он с этим странным возницей, стоящим в кошевке неподвижно. С обширных полей – к животноводческим помещениям либо на летние выпаса, оттуда – к конторе, а уже поздним вечером – девять верст до села Суженка (Трофим Николаевич продолжал жить там). И где бы ни появлялся управляющий, работа там кипела с особым энтузиазмом. Найда был строгим руководителем, это чувствовал и Рыжик. При этом требования нового хозяина к самому жеребцу за рамки обычного пока не выходили. Одно только сильно угнетало коня: свидания с Добрым почти прекратились.
К середине июня совхозные поля покрылись густыми всходами зерновых культур, вытянулись по самую лошадиную грудь луговые травы, на взгорках созрела земляника. Рыжик знал, что это такое: когда вместе с травой он прихватывал несколько ягод, во рту ощущался сладкий привкус и бесподобно приятный аромат. И тут в поведении хозяина произошли резкие изменения, возникли непонятные, мерзкие требования к нему, Рыжику...
В полях теперь все чаще стали встречаться незнакомые люди с наполненными земляникой лукошками, а в руках его хозяина появилась плетка. На Рыжика он ею даже не замахивался, для чего же тогда она предназначалась? Это стало ясно очень скоро.
Как-то Рыжик выскочил на пригорок, где несколько человек собирали ягоды. Подгоняемый вожжами, жеребец намеревался пролететь мимо этого сборища, но вдруг почувствовал, что хозяин, изо всех сил натянув удила, направляет его прямо в самую гущу людей. Рыжик заметался в растерянности, попытался отскочить в сторону, но получил хлесткий, болезненный удар плеткой по крупу. Однако на людей кинуться он все же не посмел и, резко затормозив, встал на дыбы. Тогда хозяин, соскочив с дрожек, сам набросился на людей: начал вырывать у них из рук кошелки и при этом хлестать плеткой направо и налево. Не зная, как себя вести в таком случае, Рыжик топтался на месте и тревожно ржал. Но вот люди пришли в себя и, объединившись, завалив обидчика на землю, стали колотить его чем придется. Кое-как вырвавшись из куча-мала, хозяин плашмя хлопнулся в кошевку и дернул вожжи. Рыжик сразу рванул с места и в одну секунду был уже недосягаем для разъяренной толпы.
Так повторялось еще несколько раз, только теперь хозяин налетал на одиноких ягодников. И снова он пытался сначала направить на них Рыжика, но жеребец до такой низости не опустился.
– Сволочь! – вынес Найда окончательный вердикт в отношении Рыжика.
Зато на этом попытки сделать жеребца скотиной жандармерии прекратились.
Узнав о странных выходках управляющего, директор Медведев пригласил его к себе в кабинет и сразу начал строго:
– Трофим Николаевич, тут до меня дошли слухи, что ты чужих баб плеткой охаживаешь. Ты смотри, соберутся их мужики и вышибут тебе мозги! Поведай мне, зачем ты так поступаешь?
– А как мне еще с ними поступать? Они же топчут посевы и многолетние травы, работников мне развращают. Те тоже хватают лукошки – и по ягоды. Кроме того, требуют выходные дни – такие же, как в поселке!
– Согласен, намерения твои хозяйские я понимаю, но ты эти ежовские замашки брось. Можно ведь с людьми просто поговорить, они ж не совсем тупые, наверное, поймут.
Но слова директора не нашли отклика в голове управляющего и он продолжал проявлять к людям, особенно к поселковым жителям, не-оправданную жестокость. И это в конечном счете стоило ему жизни...
* * *
Рыжик, завидя родной конный двор, радостно заржал и прибавил ходу. Из сторожки выскочил Аким и начал распрягать жеребца. Все это время довольный конюх гудел что-то ласковое в ухо Рыжика, и тот в ответ восторженно гоготал, похрапывая и хлопая большими губами.
– Сегодня буду ночевать в Орловке, – сообщил управляющий. – Ты, Аким, осмотри жеребца, почисть, проверь подковы, может, заменить надо будет.
– Да это мы с удовольствием! – выдохнул счастливый Аким.
– Послушай, Бычков, ты луга хорошо знаешь? – спросил вдруг Найда.
– Да вроде неплохо, всю жизнь тут прожил. А что?
– Да вот сдается мне, что учетчик Василий Петрович пытается меня обмануть. Скажи мне, за Змеиным логом луга или болота? Он говорит, что непроходимые болота.
«Брешет он», – чуть не вырвалось у Акима, но он вовремя сообразил, что в эти дела лучше не соваться. И поэтому ответил уклончиво:
– Ты уж, Николаич, сам его путем расспроси.
– Значит, брешет! – сделал правильный вывод Найда. – Вот я завтра с утра сам все и проверю. Сенокос начался – чую я, сена для совхозных коров будет маловато.
– Трофим Николаич, можно тебе задать один личный вопрос? – осмелел от такого доверительного тона Аким. – Почему ты ездишь стоя? Это же невозможно удержаться. Я бы сразу ахнулся головой об землю.
– Ну, ты видишь, я же держусь. Сидеть-то мне нет возможности, я на фронте был ранен в спину, пуля застряла рядом с позвоночником. На стуле-то я приму нужную мне позу и сижу неподвижно, а на дрожках неподвижно не посидишь – боль страшная. Вот и научился так ездить – стоя.
– Прости, дурной вопрос задал, – смутился Аким.
– Да ничего, хоть правду знать будешь и другим скажешь. А то в Суженке поначалу пустили слух, что мне осколком задницу вырвало!
Выйдя уже за ворота конного двора, Найда обернулся. И, увидев, как радуются встрече конюх и жеребец, усмехнулся в усы:
– Два придурка, как дети!
И при этом пожалел, что к нему такой привязанности никто не имеет.
* * *
Управляющий с плеткой в руке появился на конном дворе рано утром.
– Ну как, жеребец в порядке?
– В порядке, – ответил угрюмый Аким. Ему было жаль вновь расставаться с Рыжиком. – Николаич, я сам запрягу коня, – сообщил он, а скорее высказал просьбу.
Запрягая Рыжика, Аким гладил его по морде, холке, по округлым лоснящимся бокам и что-то нашептывал на ухо. Видимо, это была молитва, словно конюх предчувствовал что-то неладное.
– Ты вот что, управляющий, будь поосторожней в этом проклятом Змеином логу, он ведь не напрасно так называется, – обратился Аким к Найде. – Там действительно скопище гадюк, дорожка-то, заметил, туда с наших полей узенькая и ненаезженная. А если в объезд ехать, так это целых пятнадцать верст лишка отмахивать. По логу-то всего три, но страшных, поэтому гони не останавливаясь. Там за логом Васьки-учетчика хозяйство, – наконец открытым текстом сообщил он.
– Ладно, и не такое видели, – отрезал Найда и, заскочив в кошевку, с ходу пустил Рыжика рысью.
Вдоль знакомых полей жеребец летел быстрее ветра, но у самой кромки глубокого лога хозяин вдруг резко повернул его на еле заметную травянистую дорожку. Она не была известна Рыжику, и в таких случаях конь несколько укрощал свою прыть. Однако тут хозяин не давал ему этого сделать, наоборот, подстегивал вожжами.
Дорожка, спускаясь в овраг, из травянистой превращалась в каменистую, и иногда из-под подков скакуна вылетали искры. Вдруг рядом на склоне Рыжик заметил какие-то пестрые ленты, их движение, даже услышал зловещее шипение. Одна лента метнулась к нему сбоку, но прикоснуться не успела – так быстро летел Рыжик. Сзади под колесом что-то хрястнуло, и вскоре они выскочили на другую сторону Змеиного лога.
Глазам их открылся огромных размеров луг, на котором работали люди. Они метали сено, а вернее дометывали: по всему лугу стояли уже завершенные стога и скирды готового душистого сена. Не сбавляя хода, Рыжик, направляемый хозяином, подлетел к группе стоящих людей и замер на месте. Между людьми завязался разговор, голос хозяина постепенно накалялся и вдруг перешел в яростный крик. Затем он взмахнул хлыстом и ударил им по лицу одного из стоящих у стога мужиков. Этот человек, схватившись за лицо, застонал. Хозяин размахнулся еще раз, но окружающие люди, выставив вилы, стали приближаться к дрожкам. Хозяин, изрыгая проклятия, быстро развернул Рыжика, и они понеслись в обратный путь.
* * *
Увидев огромный луг, уставленный стогами отличного душистого сена, столь необходимого совхозным коровам, Трофим Найда как-то сразу понял, что приготовлено это сено для коров жителей поселка Лесозаводского.
«Ах, проклятая тварь! – обругал про себя управляющий учетчика Петровича. – Продал, гад, лучшие сенокосы! А мне все докладывал, что за логом сплошные болота».
Подлетев к стоящим у стога мужикам, он с ходу стальным тоном спросил:
– Кто разрешил вам обкашивать государственные луга?!
– А ты что за гусь? – спросил высокий широкоплечий мужик, лет за пятьдесят возрастом, уставившись бесстрашно в злобные глаза управляющего.
И тут глаза Трофима Николаевича внезапно полезли из орбит. Он всю жизнь не мог забыть этой синевы ненавидящего взгляда!
– Неужели это ты, иуда, Семка Храмцов?! – потрясенно проговорил он. – Ты как, кулацкая тварь, попал сюда?! И при советской власти хозяином стал? Но нет, пока я живой – этому не бывать!
– Пока живой, но можешь и подохнуть! – И синеву Семеновых глаз заволокла темная туча.
– Ты еще мне будешь угрожать?! – не выдержал Трофим и резанул по лицу врага плеткой, как когда-то Семен саблей.
Найда хотел ударить еще раз, но не успел: поселковые мужики с вилами уже окружали дрожки. Управляющий рванул Рыжика, тот, развернувшись почти на месте, устремился в обратный путь.
– Запомни, гад, этого сена тебе не видать как своих ушей! Завтра пригоню трактора и все конфискую в совхоз! – обернувшись, крикнул управляющий.
– Смотри, ты уже пытался конфисковать мое хозяйство – отделался шрамом. Как бы сейчас головы не лишиться! – понеслось ему в ответ.
* * *
Как же Семен Храмцов оказался жителем Лесозаводского поселка в глубине Сибири? Для того, чтобы ты, уважаемый читатель, имел представление о депортации кулаков и вообще «социально чуждых элементов», обратимся к документам.
Неизвестно, сколько человек из 1 803 392 официально сосланных по графе «раскулачивание» в 1930–1932 годах погибли уже в первые месяцы «новой жизни» от холода и голода. В архиве Новосибирска сохранилась справка, посланная в мае 1933-го инструктором горкома партии Нарыма в Западно-Сибирский крайком. Она касается двух эшелонов, в которых прибыли из европейской части страны более шести тысяч ссыльных. Вот несколько отрывков из этого ужасающего свидетельства:
«29 и 30 апреля 1932 года из Москвы и Ленинграда были отправлены на трудовое поселение два эшелона деклассированного элемента. Прибывши в Томск, этот контингент был пересажен на баржи. 18 мая первый и 26 мая второй эшелоны были высажены на реке Оби у устья реки Назина на острове Назино.
В двух эшелонах находилось 6114 человек. В пути люди находились в крайне тяжелом состоянии: скверное питание, скученность, недостаток воздуха, массовые расправы над самыми слабыми. В результате – высокая смертность, порядка 35–40 человек в день.
Сам остров оказался совершенно девственным, без каких бы то ни было построек. При этом на острове не оказалось никаких инструментов, ни семян, ни крошки продовольствия.
Жизнь на острове началась. На второй день прибытия эшелона, 19 мая, выпал снег, поднялся ветер, а затем мороз. Голодные, истощенные люди без кровли, не имея никаких инструментов, очутились в безвыходном положении. Обледеневшие, они были способны только жечь костры, сидеть, лежать, спать у костра. Люди начали умирать. В первые сутки бригада могильщиков смогла закопать 295 трупов.
И только на четвертый день на остров прибыла ржаная мука, которую и начали раздавать трудпоселенцам по нескольку сот грамм.
В начале июня началась отправка людей на так называемые участки, т. е. места, отведенные под поселки.
Участки были расположены под рекой Назиной за 200 километров от устья. Участки оказались в глухой необитаемой тайге. Здесь впервые стали выпекать хлеб в наспех сооруженной одной пекарне. Продолжалось то же ничегонеделание, как и на острове. Истощение людей шло своим чередом. Достаточно привести такой факт. На 5-й участок с острова пришла лодка в количестве 78 человек. Из них живыми оказались только 12.
Участки были признаны негодными, и весь состав людей стал перемещаться на новые участки, вниз по этой же реке, ближе к устью. Бегство приняло массовые размеры...
В результате всего из 6100 человек, выбывших из Томска (и плюс к ним 500–700 человек, переброшенных из других комендатур), на 20 августа осталось в живых 2200 человек».
Таким же образом в Сибирь, в Томскую губернию, был доставлен и Семен Храмцов. Везли «социально чуждых» людей в вагонах, предназначенных для перевозки скота, по ходу постоянно подсаживая все новых «неблагонадежных элементов». В тесноте, грязи и духоте люди начали заболевать. Умерли мать и шестнадцатилетняя сестра Семена, их тела изъяли где-то на Урале. Его самого не выпустили из вагона, чтобы похоронить родных, и ему так и не удалось узнать, где их могилы (и хоронили ли их вообще).
По прибытии в Томск этот вагон расформировали и тех, кто более-менее держался на ногах, отправили на строительство железной дороги Томск – Енисейск. Попал в эту группу и Семен. Поселили их в вагоне-теплушке, кормили сначала плохо, но через несколько недель, видимо, убедившись в пользе такой рабочей силы, паек увеличили и стали кормить сносно. Можно было считать, что по сравнению с другими переселенцами, прибывшими в Томск, Храмцову повезло. Но неуемный характер Семена навлек на него новую беду. Проработав на строительстве железной дороги полтора года, Храмцов вдруг надумал бежать назад на Волгу, не имея никаких документов. Само собой, далеко уйти ему не удалось: уже на четвертый день Семен был арестован на станции Мариинск и помещен в тюрьму, которая находилась тут же рядом со стан-цией.
Выяснив, кто он такой, следователь, ведущий дело, направил запрос по месту прошлого жительства. Полученная справка гласила, что ранее Семен Анисимович Храмцов подозревался в организации сопротивления властям путем формирования кулацкой банды.
Получив десятилетний срок по статье 58 пункт 2 (захват власти на местах), Семен уже не поселенцем, а в качестве осужденного был направлен в тайгу на вырубку леса. На фронт во время войны он, естественно, не попал.
Вырубленный лес сплавлялся по реке Яе на завод поселка Лесозаводского, и ко второй половине срока Семена за безупречный труд перевели на этот самый завод – на распиловку кругляка.
* * *
Отбыв срок от звонка до звонка, Храмцов с завода не ушел. Жил сначала в общежитии вместе с такими же бездомными мужиками. Затем присмотрел себе женщину – вдову. Война год назад закончилась, а муж ее в дом не вернулся, сложил голову в чужом краю. Семену тогда уже перевалило за тридцать, мужик он был видный, крепкий, а у Зинаиды (так звали женщину) была большая усадьба на краю поселка. Семену здесь понравилось: вдали от шумных поселковых улиц, большой двор, да и огород немаленький, и даже корова сохранилась. Сошлись с Зинаидой, правда, не сразу: она была недоверчивая женщина, ее останавливало то, что Семен отбывал срок как «враг народа». И только после того, как он отремонтировал заборы на усадьбе и в огороде, а также привез с лесозавода две машины дров, сердце бабенки дрогнуло.
Сошлись не зря, сразу стали жить душа в душу. Через десять месяцев на свет божий появилась дочка, назвали ее Лизой – в честь умершей сестры Семена. А он опять почувствовал тягу к личному хозяйству. Через год купили еще одну корову, через два во дворе появилась крепкая лошадь. И вопрос с заготовкой сена предприимчивый Семен решил быстро. Узнав, почему жители соседней улицы так привечают орловского учетчика, он пригласил Василия Петровича к себе. Напоив его хорошей водкой (другие в этих целях использовали самогон) и дав еще в придачу малость деньжат (чего раньше никто не делал), Храмцов сразу стал лучшим другом учетчика. Вот почему большая часть луга за Змеиным логом стала принадлежать именно ему, Семену. Объединив других «друзей» Василия Петровича, Храмцов как бы стал у них бригадиром, и сообща они быстро справлялись с сенозаготовкой в тех местах уже более пятнадцати лет.
И вот – на тебе! Неожиданно прошлое в лице Трофима Найды резануло не только плетью по щеке, но и нестерпимой болью по сердцу.
«Мало я настрадался в жизни? – думал Семен. – Наверное, уже с лихвой рассчитался за все – и за этот шрам на его морде, и за убиенных активистов. Нет, видно, Бог не удовлетворен такими расчетами».
Зинаида, увидев красный рубец на лице мужа, взмахнула руками и запричитала:
– Это кто же тебя так, Семен Анисимович? Чтоб ему ни дна ни покрышки!
– Тише, тише, это меня веткой так хлестануло, не шуми, – успокоил он жену.
Всю ночь Храмцов пролежал, глядя в потолок. «Все, кончилась спокойная жизнь, – вертелась неотвязная мысль. – Да, видно, и совсем придется ее кончать. Этот сталинский активист от своего не отступится, сведет меня со свету и мою семью тоже. Уничтожил, гад, одну нашу семью, добирается и до второй. Ну нет, не бывать этому!»
Рано утром мрачный Семен запряг лошадь, потом вернулся в дом, поцеловал в лоб спящую, уже почти взрослую дочь, обнял Зинаиду. Та поняла: скоро случится что-то непоправимое. И, припав к плечу мужа, зарыдала.
– Прости, если что не так, – убитым голосом произнес Семен и быстро вышел на крыльцо.
Зинаида хотела выйти вслед за ним, но он, махнув рукой, не позволил. А сам зашел в амбар, открыл старый сундук и, вытащив двуствольное ружье, загнал в оба ствола патроны, заряженные картечью.
* * *
Трофим Найда тоже не спал ночью. Внутри у него все кипело от ярости.
Отступив с «поля боя», он обрушил несколько ударов плети на спину и без того резво бегущего Рыжика; жеребец, увеличив скорость до предела, в считаные минуты проскочил Змеиный лог. Когда Рыжик подлетел к совхозной конторе, первый раз в жизни он заметил, как с его боков сваливаются хлопья белой пены.
Хозяин, с ходу спрыгнув с дрожек, ринулся в дверь, угрожающе сжимая плеть. Через несколько мгновений из конторы выскочил тот самый хлюпик, который однажды захотел управлять Рыжиком, но не смог. Следом летел озверевший хозяин и что есть силы хлестал хлюпика плетью.
– А-а! За что?! – орал тот на всю деревню.
– За то, что ты продажная тварь! – ревел Найда. – Пригрел кулаков на нашем поле. Чтоб ты подавился своим самогоном, сволочь!
Рыжик, конечно, слов не понимал, но чувствовал: назревает что-то ужасное, непоправимое.
Отхлестав как следует учетчика Василия Петровича, Найда погнал Рыжика к совхозному гаражу. Там он нашел бригадира тракторной бригады Алексея Афанасьевича и распорядился:
– Завтра все трактора за Змеиный лог, вывозить сено!
– Так еще рано! Что ж таскать зароды по сухой земле, трактора рвать? – попытался возра-зить бригадир.
– Ничего не рано, как раз! – зловеще ухмыльнулся управляющий.
Почувствовав, что хозяин взял в руки вожжи, Рыжик подался в сторону конного двора, надеясь увидеться с Акимом. Но хозяин, резко рванув удила, направил его в сторону Суженки. Там он нашел бригадира местной тракторной бригады и тоже распорядился отправить технику на луга за Змеиный лог завтра с утра.
Ночевать Трофим Найда остался в Суженке, дома. Но уснуть ему так и не удалось. «Надо же, гадюка, живой еще! – металось у него в голове бешенство. – Мало того, он еще и живет, видно, припеваючи. Морда, как у буржуя, гладкая. Ну, подожди, сволочь, я из тебя все соки выжму!»
Едва забрезжил рассвет, Найда вскочил, запряг Рыжика и рысью махнул в сторону Орловки.
* * *
Семену Храмцову не нужно было пересекать Змеиный лог, дорога от поселка была хоть и длиннее, но зато безопасна. Приехал он на луг рано, с началом рассвета. Привязал коня в лесочке, кинул ему охапку свежего сена. А сам, взяв ружье, зашел за ближайший к дороге стог сена. Ждать долго не пришлось: далеко с двух сторон послышалось гудение тракторов, но, перекрывая их рокот, из лога донесся топот быстро бегущего коня. И вот уже этот красавец жеребец, вылетев на луг, почти поравнялся со стогом, за которым стоял Семен. На дрожках, как монолит, с непроницаемым лицом застыл Трофим Найда. Вот уже упряжка почти пролетела мимо стога...