Сергей Павлов. Кузбасская сага. Книга 5. Шахтёрскому роду нет переводу ч. 3

– Давай, командир! – звали его из автобуса ребята-комсомольцы.

Когда Виктор уже собирался войти в автобус, вдруг почувствовал, что кто-то удерживает его за рукав.

– А я думала, что вы проводите меня до дома, Виктор Егорович!

Это была Галя Баранова. В свете мигающих огней праздничной ёлки на клубной площади она выглядела волшебно-красивой.

– Да-да, конечно... – смущённо проговорил Виктор, отодвигаясь от двери автобуса, чтобы не мешать входить другим.

– Вы не бойтесь, Виктор Егорович, попьём у меня чайку, а в шесть часов пойдёт первый городской автобус и увезёт вас в родное общежитие. В крайнем случае я вам постелю на диване, но уж в сугробе ночевать вам, точно, не придётся...

Попрощавшись с товарищами, они пошли вместе по центральной улице посёлка, и вслед им понеслись весёлые крики подвыпившей компании:

– Комсорга нашего в плен взяли! Держись, Витя! Мы с тобой!

Потом их перекрыл истошный голос пьяного Ковтуна:

– Витя, меняемся местами! Погоди, не уходи!

Тут женщина, сидевшая рядом, дала ему такой подзатыльник, что шапка свалилась с головы Славы, и ёлочные огоньки шаловливо заблестели на его лысине.

– Дома я с тобой поменяюсь местами!

И весь автобус утонул в море смеха. Новый год начинался весело…

* * *

Только к обеду первого января Виктор добрался до своего общежития. Усталый, невыспавшийся, с остатками спиртного в голове, он тяжело рухнул на кровать и проспал до позднего вечера.

Проснувшись, принял чуть тёплый общежитский душ и сварил пельменей. Осилив порцию, блаженно откинулся на диване.

Маленький телевизор, который ему «по дружбе» одолжил комендант шахтового административно-бытового комбината, включать не хотелось. Перед глазами мелькали совсем другие, более интересные картинки...

Вот он нерешительно топчется у порога, прежде чем войти в однокомнатную квартирку красавицы Гали. А вот после бокала шампанского, которое как нельзя кстати оказалось у запасливой хозяйки, она предложила ему прилечь на диван, пока пойдёт первый утренний городской автобус. Но прежде, по её словам, нужно выполнить древний ритуал: смыть с себя все грехи и неудачи года старого, а потом уже думать об отдыхе. Водопровода в комнате не было, но за лёгкой голубой шторкой в углу комнаты оказалась небольшая ванна и бачок с тёплой водой. После утомительной новогодней ночи, оттаявший в тепле квартиры красивой женщины и взбодрённый шампанским, Виктор совсем потерял голову и готов был выполнять любое требование хозяйки.

Выйдя из ванны, Виктор не обнаружил своей одежды на стуле, где оставил, отправляясь «смывать грехи». Осторожно выглянул из-за ширмы:

– Галя, а где мои вещи-то?

– Возьми там простыню, завернись и отправляйся отдыхать!

Когда он появился перед ней, словно древний грек, закутанный в тогу, она засмеялась, а затем тоном, не терпящим возражений, заявила:

– Ты гость, а гостю положено лучшее место! Ложись на кровать, а я лягу на диван...

Только нырнув под пуховое одеяло, он почувствовал, что смертельно устал. Хозяйка скрылась за ширмой, а он, похоже, стал засыпать. За полупрозрачной тканью он видел гибкое тело женщины, но глаза уже сами собой закрывались. «Всё, спать, спать!» – мысленно скомандовал он себе, но когда из-за ширмы появилась обнажённая Галя, сон мгновенно покинул его. Обворожительно улыбаясь, она смело пошла к кровати.

– Я иду к тебе! – И она запрыгнула в свою кровать, где по какому-то странному новогоднему случаю оказался и Виктор Кузнецов.

Все последующие события, происшедшие в эти ранние часы нового года, казались ему теперь каким-то наваждением. И, лёжа на своём диване, он продолжал предаваться воспоминаниям безумной новогодней ночи.

«Ну что, комсомольский вожак, потерял и ты наконец-то своё целомудрие?» – эта мысль показалась ему крамольной, но жутко... приятной. «Давно пора, Витёк!» – успокаивал он себя. В институте у них девчонок было мало, да и те на контроле у наиболее предприимчивых старшекурсников, а ходить в пединститут, куда наведывались многие его однокурсники, ему было неохота да и некогда: учёба, комсомольская работа, спорт, а к этому он всегда относился очень серьёзно. И потому личная жизнь студента Виктора Кузнецова оказалась где-то на заднем плане. Ну прямо как в песне: «Прежде думай о Родине, а потом о себе». А Михно-то как знал: «Пора тебе жениться, Витя! На тебя тут заглядываются девушки!» Хотя на шахте, как и в самóм маленьком посёлке, каким был Чертинский, невест было немного, но Галя!.. «А что, вот возьму и женюсь! Кто мне что скажет? Только, наверное, надо немного подружить, присмотреться друг к другу... Ну да ладно, утро вечера мудренее», – размышлял Виктор.

Он глянул на тёмное окно комнаты, на будильник: шёл двенадцатый час ночи, первой ночи нового, тысяча девятьсот шестьдесят девятого года, а завтра надо быть на шахте...



А шахта между тем неторопливо, словно нехотя, входила в новый трудовой год. Автобус, на котором утренняя смена добиралась на работу, шёл как-то медленно, неуверенно, пассажиры его, вяло приветствуя друг друга при входе, тут же откидывались на спинку сиденья и закрывали глаза: то ли досыпали положенную норму, то ли вспоминали минувшее праздничное застолье.

В коридоре около участков толпились люди. Получив наряды у заместителей начальников участков (ни один начальник в эту утреннюю смену на шахте замечен не был!), шахтёры ещё какое-то время стояли в коридоре, спешно докуривая папироски и перебрасываясь шутками. Всё их поведение в эти минуты словно говорило: а что делать – хочешь не хочешь, а надо лезть «в дыру», в забой, надо давать план...

Виктору не нужно было сегодня спускаться в шахту, и потому у себя в кабинете он поставил на плитку чайник, негромко включил радио и удобно устроился в кресле. Его взгляд упал на телефон. «Позвонить Гале? Она сегодня, кажется, работает...» Но он тут же отказался от этой мысли: на шахтовом коммутаторе сидели очень любознательные девушки, которые легко определяли по голосам абонентов и жадно ловили их разговоры. Ему хотелось сказать своей новой подруге что-то тёплое, нежное, договориться о встрече, но... Уже завтра вся шахта будет знать, что комсорг завёл себе подружку! Нет, не пойдёт! И ещё одна причина у него была не звонить: «А пусть сама меня найдёт, когда соскучится! Вот и узнаю, как долго сможет она держать паузу».

Налив в кружку крепкий чай, он неторопливо попивал его вприкуску с печеньем, залежавшимся у него в сейфе с прошлого года, и блаженно улыбался, вспоминая недавние новогодние приключения. Гостей он не ждал, а до вечернего автобуса была ещё уйма времени...

Вдруг дверь кабинета широко распахнулась и на пороге появились два комсомольца, те активисты, с которыми у него сложились самые добрые отношения: Паша Лисьев и Саша Сурков. Вид они имели довольно потрёпанный, явно негожий для работы под землёй, глаза азартно блестели.

– Вы что, мужики? Пьяные в шахту собрались? Вам же прогул поставят!

– Не свисти, Витя! – лихо ответил Паша. – Я на лёгком труде в мехцехе, а там начальник всем амнистию объявил на сегодняшний день, даже разрешил похмелиться, у кого было с собой. А мы люди запасливые!

– И нас Валентиныч отпустил по домам, – вторил ему Сурков. – Ремонтников отправил в шахту. Хоть бы предупредил заранее, а то зря ехали...

– И что из этого следует, господа комсомольцы? – нарочито строго спросил Виктор.

– А вот что! – объявил Паша, и на столе появилась бутылка водки, а вслед за ней два тормозка с бутербродами.

– Погоди, Паха, я хоть дверь закрою! – Виктор бросился к двери.

– Не боись, секретарь, всё верхнее начальство отправило смену в шахту, а само или домой рвануло, или так же по кабинетам похмеляется.

Неторопливо, со вкусом они одолели припасённую бутылку и теперь, попивая горячий чай, вернулись к воспоминаниям новогоднего праздника.

– Ну что, Витёк, как тебе Галя? – вдруг спросил его Паша. – Поглянулась наша красавица?

– Поглянулась... – в тон ему ответил Виктор, но тут же спохватился: – А тебе-то зачем это знать?

– Как «зачем»? Опытом делиться надо, а то никакого прогрессу не будет. Так, нет, Санёк?

– Да мы уж с тобой поделились, а вот Витя, похоже, не желает вступать в члены нашего кружка!

– Какого кружка, что вы несёте?

– Сокращённо это называется КГБ – кружок Гали Барановой. В этот кружок входят все её бывшие кавалеры, ну, может быть, и не все...

– Вы что болтаете? Она свободная женщина, красивая, между прочим... Я не хочу говорить о ней с вами, потому что это...

– О-о-о! – закатив глаза, возопил Паша с Сашей. – А может, ты ещё и женишься на ней?

– А вам какое дело? Может, и женюсь!

– У-у-у! – снова затянули гости. – Придётся ему глаза открыть, а то ведь и вправду женится...

Как ни пытался Виктор закрыть эту тему, изрядно пьяненькие товарищи упорно возвращались к разговору.

– А за ширмочку ты заходил? В ванне купался? А ширмочка была голубая или розовая? Ага, голубая. Как у тебя, Паша. А у меня была розовая... А самогоночкой она тебя угощала? Понравилась? Самогонка. Ну и хозяйка тоже...

Ошеломлённый Виктор наконец не выдержал и рявкнул на них:

– Хватит выпендриваться! Что вы плетёте?

И тут он узнал, что так понравившаяся ему особа давно имеет среди комсомольцев шахты прозвище Переходящий Красный Вымпел, что все предыдущие секретари комсомола также пользовались её благосклонностью, причём происходило это уже вскоре после избрания их на должность.

– Понимаешь, она этим самым как бы утверждает решение собрания, – заплетающимся языком объяснял Лисьев.

– Так уж и все? – ещё не веря им, растерянно спросил Виктор.

– Я, ваш покорный слуга, – Паша даже встал со стула и слегка поклонился Виктору, – Шурик вот, Витя Просин... Возможно, ещё кто-то, мы со свечкой не дежурили…

– А Коля Толстых?

– Чего не знаем, того не знаем. Кажется, она тогда ещё не работала у нас. А ты знаешь, сколько ей лет?

– Наверное, как мне и вам, двадцать два – двадцать три?

– Двадцать пять! Скоро будет двадцать шесть! А ты знаешь, что у неё есть ребёнок? Илюшка, кажется. Ты не помнишь, Паш?

– Не знаю, она меня с ним не знакомила.

– Меня тоже не знакомила, но я где-то слышал...

– Как ребёнок? Какой ребёнок?!

– Ма-аленький такой, в детский садик ходит...

– А где он был?

– А кто ж его знает. В рабочие дни он в ночной группе ночует. Слышал про такие?

– Нет, не слышал, – растерянно проговорил Виктор.

– На субботу-воскресенье и праздники Галя его забирает, а когда ей очень надо, ну... то да сё, наверное, мать забирает к себе, она тоже в Черте живёт, на Клубной улице...

– Всё, мужики, хватит! Пойдёмте по домам!

– Пойдём и поедем – куда деваться! Но женщина она, конечно, видная, красивая, опытная.

Видя, как их секретарь густо покраснел, парни принялись его успокаивать: мол, все через это прошли...

– Ты не подумай, Витя, что мы всем направо и налево говорим о ней, вроде как позорим. Не-ет! Но друга надо упредить, а то женишься по горячке. Так тебя и в шахту не пустят.

– Как это не пустят? При чём здесь шахта? – Виктор непонимающе смотрел на друзей.

– Смотри, Паш, он и вправду не понимает, почему его в шахту не пустят!

– Не понимаешь? – Паша приобнял Виктора, погладил его по голове. – А потому, что без каски в шахту не пускают... А каску ты не сможешь надеть, потому что у тебя рога вырастут!

И парни громко расхохотались.

– В общем, Витя, прикинь сто раз, а уж потом женись...



И Виктор решил проверить и Галю, и себя. Сам он ей так и не позвонил, а от неё звонка дождался лишь накануне старого Нового года. Коротко справившись о делах, здоровье, она, как ему показалось, неуверенно спросила, нет ли у него желания вместе встретить этот праздник.

– Нет, наверное, не получится... Собираюсь к родне съездить в Кемерово... Потом как-нибудь... Я потом сам позвоню...

Ни к какой родне он не поехал, да и где она, эта родня, – вся на кладбище! Зато вечером накануне старого Нового года он пришёл к дому Галины. Окно её квартиры на первом этаже было ярко освещено, а во дворе напротив оказалась скамейка. Забравшись на неё, поверх занавесок Виктор увидел знакомую комнату с голубой ширмой. И из-за этой ширмы вдруг появился обнажённый мужчина лет тридцати. Он что-то говорил, смеясь, а потом так же, как Галя в новогоднюю ночь, прыгнул на кровать, где его уже ждала приветливая хозяйка…

Оглушённый увиденным, Виктор долго сидел на скамейке, пока не погас свет в окне, и только тогда отправился домой, на Новый Городок, пешком, поскольку автобусы уже не ходили. А в голове свербела одна мысль: «А ты жениться хотел, дурак! Хорошо, что ребята предупредили... Смешно как-то получается: ещё не женился, а уже приходится расходиться!» Впрочем, ему было совсем не смешно.

Глава 3

В конце января Виктору пришлось снова встретиться с Галиной на очередном заседании комитета ВЛКСМ. Его выступление она слушала рассеянно, на вопросы, обращённые к ней, не отвечала.

Но едва закончилось заседание и комсомольцы стали покидать кабинет, Галина подошла к нему:

– Что с тобой, Витя? Ты ни разу не позвонил мне за всё это время и сегодня ни разу не посмотрел в мою сторону. Что случилось?

– Всё случилось как и должно было случиться. Но я хотел задать тебе один вопрос. Можно?

– Конечно.

– Твоего сына зовут Илья?

– Ах вот оно что! – огорчённо вздохнула женщина и даже отступила от него на шаг. – Поэтому ты так изменился...

– Почему ты сразу не сказала мне о нём? Это же нечестно с твоей стороны!

– Это было неподходящее время для такого разговора, а второго случая у нас с тобой не было. Я хотела тебе сказать, но ты послушал других. Жаль, что так! Да, его зовут Илья, ему три с половиной годика. Что ещё тебе о нём сообщили?

– О нём – ничего.

– Ага, значит, обо мне? Ну, не стесняйся! Сказал «а» – говори и «бэ»!

Виктору показалось, что ещё мгновение – и его собеседница начнёт плакать. Но вместо того, чтобы успокоить её, он вдруг выпалил:

– Знаешь, а я был у тебя перед старым Новым годом...

– Так вот оно что! – Теперь её лицо окаменело, в голосе послышались нотки раздражения. – Следил, значит?

– Нет... Просто поездка не получилась, и я решил навестить тебя. Да, видно, опоздал – моё место было уже занято!

– Ха-ха! Подсматривал?!

– Н-нет, так получилось...

– Ты себя ведёшь как обманутый муж, хотя им ещё не стал! – Её слова, как пощёчины, больно били его. – Ты многого захотел: и всё, и сразу, а так не бывает! Я свободная женщина, между прочим!

– Ты ею и останешься, так же как и я останусь свободным мужчиной. Извини! Нам лучше прекратить эту семейную сцену!

– Ха-ха! Семьи ещё нет, а сцена уже налицо. Ты прав, давай прекратим этот глупый разговор. И вот что я тебе скажу: я выхожу из состава комитета. Вместо меня будет другая девушка, помоложе, хотя и замужняя, а то ведь мне уже скоро двадцать семь. Тебе ещё не сказали о моём возрасте? Тогда запомни, товарищ комсорг!

Застёгивая на ходу пуговицы шубы, она направилась к выходу, но у двери остановилась и с издёвкой в голосе бросила:

– Ты, кажется, усы решил отпустить? Тебе пойдут усы! Послушай совета старой распутной женщины. Смазливые девки будут западать на них, да только на шахте таких девок нет, здесь есть только старые рабочие лошади и... коровы. Смотри не промахнись, красавчик! – С тем она и вышла.

Впоследствии они редко встречались, но даже и тогда оба не подавали никаких признаков того, что раньше были знакомы довольно близко.



А между тем шахтовая жизнь набирала свои обороты, не оставляя несостоявшемуся жениху времени для хандры и апатии. Полным ходом продолжалась реконструкция. Строители проводили углубление шахты почти на двести метров, увеличивали глубину осевого ствола до шестисот метров. Разрабатывались новые пласты, закупалось современное оборудование: предприятие переходило на комплексно-механизированную добычу угля. И то, что Виктору приходилось когда-то в институте изучать только по схемам и чертежам, теперь предстояло встретить в условиях реальной шахты. И хотя сам он не был на передовой этой реконструкции, разговоры рабочих, которые ему приходилось слышать в автобусе по дороге на шахту или домой, а также на коротких перекурах перед их спуском в шахту, в достаточной степени подогревали его инженерное нутро, вызывая желание во внеурочное время спуститься в забой. Этот интерес поддерживался ещё и тем, что парторг Маркин и председатель шахткома Михно теперь почти всегда приглашали его на свои заседания, поясняя это так: «Ты, Виктор, должен быть в курсе жизни всех сторон предприятия, тогда и комсомольские проблемы будут легче решаться».

Позднее Виктор не мог вспоминать без улыбки, как он в первый раз собирался спуститься в шахту самостоятельно, без сопровождающих. В мойке горных мастеров, куда он обратился, дежурная смотрела на него удивлённо, а потом долго объясняла, что за ним не закреплён ни комплект спецодежды, ни самоспасатель. Расстроенный, он возвращался в свой кабинет, а по пути заглянул в шахтный комитет к Михно.

– Алексей Борисыч, хотел сходить в шахту, а меня не пустили: того нет, другого нет... Как же быть-то?

– А ты куда обращался?

– В мойку горных мастеров.

В ответ Виктор услышал весёлый смех, и только потом последовали разъяснения:

– Не туда ты ходил, Витя. Тебя, как я знаю, отнесли в штат руководства шахты. Значит, спецовку ты получишь в нашей мойке, там же будешь мыться... Поверь, это лучше, чем в мойке горных мастеров. Здесь есть парная с вениками, чай можно заказать. Ты сейчас сходи в нашу мойку, сделай заявку, укажи размер одежды, обуви, а всё остальное приложится. Опять же, самовольно, одному тебе в шахту вряд ли удастся спуститься. Не забудь зайти в кабинет техники безопасности, где с тобой проведут беседу, подпишешь кое-какие документы... Шахту ты не знаешь, поэтому одного не пустят, только в сопровождении кого-то из ИТР. Захочешь побывать у Орловского, Путро или в другой бригаде – договаривайся с начальником участка или его заместителем. Мягко говоря, ты будешь там как турист, рекорды ставить тебе не придётся.

– Какие рекорды?

– Как какие? Вот чудак, на шахте работаешь, а не знаешь, что в прошлом году бригада Путро установила всекузбасский рекорд по добыче угля: за месяц отправила на-гора восемьдесят восемь тысяч тонн. А за весь год – более шестисот семидесяти тысяч тонн угля. И это уже мировой рекорд! Так-то вот, товарищ комсорг, трудятся наши передовики. Но когда они на рекорд идут, лучше посторонним там не появляться: не надо мешать людям. Они же как автоматы работают, а тут ещё за «туристом» надо приглядывать: как бы кливажом не засыпало или под нож комбайна не залез.

– Алексей Борисыч, я же инженер, а не турист какой-то!

– Да, ты инженер с дипломом, я не отрицаю, но пока у тебя нет опыта, практики шахтёрской нет. – Видя, что комсорг хочет ему возразить, Михно тут же добавил: – У тебя сейчас другая работа: нужно комсомол поднимать, а рекорды ставить – есть для этого опытные и проверенные люди.

– Так что же мне теперь, так и оставаться «туристом»?!

– Э-э, нет, дорогой, тебе же на этот год столько всего наметили. Иль забыл? Надо начать работу оперативного отряда...

– Так участкового же нет в Черте, а без него мы не можем ходить по домам, нас же никто на порог не пустит!

– Ничего, в апреле-мае должен появиться участковый – вот тогда и пойдёте по дворам Майки и Чеплаевского. А пока узнайте в школах списки трудных детей, приходите в классы, беседуйте с учителями, детьми, встречайтесь с их родителями. Да Паша это всё давно знает, просто за полгода он расслабился... По весне будем озеленять новостройки на Новом Городке. Ты же знаешь, как мы строим жилые дома, а надо там и зону отдыха обустраивать. Весной накопаем саженцев – поднимай комсомол и садите деревья!

– Ну, сейчас-то ещё зима на дворе...

– А сейчас можно провести несколько субботников в шахте: где штрек зачистить от остатков конвейерной линии, где старую крепь разобрать. Работы много, на твой век хватит! А в мае надо будет обживать спортивный лагерь «Дзержинец». Слышал про такой?

– Слышал, конечно, им Николай Толстых занимается.

– Да, Коля им занимается уже несколько лет. Раньше-то лагерь был в Бачатском бору, а в прошлом году по осени его перевели на Беловское море. Работы там – непочатый край: столовую достроить, палатки закрепить, лавочки и карусели разные поставить, всё это красить надо... Работы на всё лето хватит. Конечно, там стройгруппа будет трудиться, но и без комсомола никак не обойтись! В общем, Виктор Егорович, скучать тебе некогда будет, да и лишний раз в шахту некогда будет спуститься. Осенью состоится Четырнадцатая областная комсомольская конференция – значит, к ней надо готовиться… Ну, поговорил, душу отвёл? А теперь, пока не забыл, иди в мойку, закажи себе спецодежду, а у меня сейчас состоится заседание шахткома: будем путёвки распределять на весну – лето. Если успеешь за полчаса всё сделать, что тебе нужно, приходи – посмотришь, как эти вопросы у нас решаются.

* * *

И закружила жизнь шахтовая комсомольского вожака по тем планам, что обозначил Михно. Побывал он в школах, где учились дети горняков, и учителя, как показалось ему, облегчённо вздохнули, передавая списки трудных детей. Там определённо надеялись на помощь со стороны комсомольцев. Несколько семей Паша Лисьев со своими оперативниками успел навестить и даже строго поговорил с родителями. А когда один пьяненький папаша попытался выпроводить непрошеных гостей из своего дома, Паша на прощание бросил: «Мы-то уйдём, но тебя, дядя, вместе с твоим сыном заслушаем на участке перед сменой, в комитете комсомола и на заседании шахтного комитета. И вообще, ты теперь никогда не получишь путёвку на курорт, потому что не умеешь воспитывать детей!»

Позднее, выслушав рассказ комсомольцев о посещении квартир горняков, Михно сначала хохотнул в привычной для себя манере, но потом строго отчитал ребят: «Наказывать нерадивых родителей мы, конечно, будем, но не таким способом. И впредь не делайте из шахтного комитета какую-то пугалку!»

На том всплеск активности оперативников иссяк до лучших времён, а эти времена обозначил их командир Паша Лисьев: «Всё, будем ждать нового участкового и вместе с ним весной–летом станем гонять самогонщиков, а их на Майке и в Чеплаевском больше, чем китайцев в Китае!»

Провели комсомольцы и субботник на очистном участке – помогли ремонтникам демонтировать старую конвейерную линию. Все добровольцы, а их было шесть человек, собрались после мойки в кабинете комитета комсомола и прозрачно намекнули комсоргу, что данное мероприятие надо бы обмыть.

– Традиции пролетариев нельзя нарушать! – поучительно заявил Слава Ковтун, почёсывая лысый затылок.

– Мужики, но у меня ничего нет, да и кто теперь по морозу потащится за три километра в магазин?

– Виктор Егорович, – умиротворяющим голосом проговорил Саша Сурков, – зная твою неопытность в деле пролетарских традиций, народ сам позаботился о себе. Слава, действуй!

Вмиг на столе оказались бутылки с водкой и лимонадом, пара луковиц, шмат сала и булка чёрного хлеба.

– Запасливые ребята! – криво усмехнулся Виктор. – Но кто вам сказал, что это пролетарские традиции?

– Как это кто?! – взвился Ковтун. – Ты думаешь, Владимир Ильич после того, как отнёс бревно на субботнике, не замахнул соточку? Зря! Там всё было по уму!

– И откуда это тебе известно, Вячеслав Николаевич? – уже с иронией спросил Виктор. – В твоём личном деле отмечено, что ты учился в школе только восемь лет, а Октябрьскую революцию проходят в старших классах, а? Ну, что молчишь?

– А это я читал не в школе, а в библиоте-

ке, да...

– Что читал? Давай-давай, добивай фактами комсорга, – подначил его Лисьев, нарезая сало аккуратными тонкими кусочками. – Ну, что замолчал?

– А это я у... Троцкого читал, вот! – выдохнул Ковтун, а вся компания содрогнулась от смеха.

Виктор уже понял, что ребята серьёзно настроились на маленькую пирушку, и потому решил не обострять обстановку.

– Врага негоже цитировать, Слава, – нарочито сурово произнёс Лисьев. – Но коли это не мешает нам сейчас обмыть наше комсомольское мероприятие, то бог с ним, с Троцким! Вперёд, ребята! За трудовой почин! Дай бог, чтобы этот субботник был не последним в нашей жизни!

И шесть гранёных стаканов дружно сошлись над скромной шахтёрской закуской на столе секретаря.

– Только в следующий раз, Витя, – морщась от выпитой водки, заявил Павел, – все расходы на себя должен взять комитет комсомола! Ведь мы же свой выходной день угробили в шахте, а это надо уметь ценить!

Впрочем, как потом понял Виктор, такие субботники не принято было проводить без повода, а все поводы заранее известны: Ленинский субботник (его они уже обмыли), День шахтёра, День ленинского комсомола. Такие даты легко запоминаются!



Однажды Виктор всё же решил сходить в шахту по собственной инициативе. Узнав, что бригада Орловского готовится побить рекорд суточной добычи на комбайн, он договорился с начальником участка и вместе с первой сменой спустился в шахту.

Медленно, почти бесшумно клеть с горняками уходила в чёрную бездну. И если для бригадников Орловского такие погружения были делом обычным, а потому они весело шутили, не обращая внимания на мрачные стены ствола, то Виктор, имевший на своём счету около двух десятков спусков в шахту, по-прежнему с волнением наблюдал за проплывавшими перед глазами глыбами породы, перемежающимися тонкими прослойками угольных пластов, при этом огромные острые камни, казалось, с угрозой провожали скользящую вниз платформу с людьми. Наконец она мягко опустилась на каменистую поверхность коренного штрека, чтобы пассажиры смогли отправиться в тёмные закоулки подземных лабиринтов.

Виктор уже в который раз отметил, как изменились люди: при первых шагах под землёй они вдруг перестали улыбаться и дурачиться, лица стали серьёзными, строгими, а фразы – короткими, резкими, обильно приправленными крепким словцом.

Желая понять причину такого мгновенного преображения, он спросил об этом однажды в мойке у тех начальников участков, что уже после помывки пили крепкий чай.

– Наверху – вроде культурные люди, весёлые. В клети едут – ещё шутят, а внизу становятся сразу сердитыми, какими-то злыми, за каждым словом – мат-перемат…

Один инженер что-то ему объяснял, другой, но их слова не убеждали Виктора. И тогда неожиданно вмешался заместитель начальника шахты по производству Степан Сергеевич Котляров. Этого грузного мужчину с суровым лицом многие побаивались едва ли не больше, чем самого начальника Брагина. Уже одетый, он стоял перед большим зеркалом, причёсывая на макушке жиденькие волосы, и участия в разговоре не принимал. Но, видно, его тоже не устроили те объяснения, что давали Виктору инженеры, и тогда он, громко хмыкнув, спрятал расчёску в нагрудный карман пиджака и, повернувшись к полуодетым спорщикам, сказал громко и резко:

– Да потому, молодой человек, что наверху ещё можно рожи корчить да шутки шутковать, а вот там, – он показал пальцем вниз, – все шуточки надо забыть, если хочешь вернуться живым! Газ, вода, кливаж, а то, не дай бог, механизм какой даст осечку – и всё! Тут поневоле будешь не злым, а серьёзным. Если не дурак, конечно. А почему маты-перематы? Потому что здесь, наверху, тебе можно что-то объяснить раз, другой раз, а вот там этого времени может и не быть. А с хорошим матом слова как-то быстрее доходят до человека! Уж так повелось у нашего брата-шахтёра. Ну, счастливо оставаться, господа-товарищи. А ты, Николай Иваныч, – обратился он к начальнику пятого участка, – через часик загляни ко мне – разговор есть...



Рекорд у бригады Орловского как-то не заладился с первых минут смены. Комбайнер Мурат Гельфанов, небольшого роста черноволосый татарин, не смог сразу завести комбайн и несколько минут ходил вокруг него, проверяя контакты электрического кабеля. Наконец агрегат взревел, показывая, что он готов к работе. Бригадир, расставив рабочих по местам, подошёл к Виктору.

– Ты, комсорг, посмотреть хочешь, как делаются рекорды?

– Ну, не только посмотреть, но и поучаствовать в меру сил. Кроме того, мне заказали подготовить материал для «Голоса шахтёра» и в «Знаменку», так что...

– Понятно... Значит, перво-наперво запомни, что ты не должен моим ребятам мешать, путаться под ногами. Они уже давно притёрлись друг к другу да и к этой лаве тоже. Видишь, какой мощный пласт? Два с лишним метра, потому и высота забоя такая. Ты помоги пока доставщикам-такелажникам затяжки сюда принести, ну а потом видно будет...

– Так у вас же механизированная крепь, зачем затяжки-то?

– Надо, дорогой, потому как борта выработки ненадёжные, осыпаются, и потому мы их укрепляем по старинке. Ты не боись, комсорг, смена большая – успеешь ещё лопатой помахать, но только по моему разрешению. И никакой самодеятельности!

Ревел комбайн, запуская мощную когтистую лапу в грудь забоя; к ногам людей валились огромные угольные куски, перемежаясь с потоками мелкого, сверкающего в тусклых лучах шахтовых ламп угля; приглушённо звенели лопаты горняков, зачищавших комбайновую дорожку. Виктор же в это время с двумя ДТ, как называли на шахте доставщиков-такелажников, носил доски (затяжки) и складывал в сторонке. Другие рабочие тут же принимались укреплять ими осыпáвшиеся мелким углем и породой боковые стенки забоя.