– И опять месяц без зарплаты? Товарищ доктор, я несчастная русская женщина, сильная и самостоятельная, – габаритная фигура за рулем завозилась, устраиваясь поудобнее, – от форм и размеров зависимая и хронически недолюбленная. Если мне не на что и жрать еще будет, я совсем озверею, и тогда всё – тушите лампочки.
– Ну ладно, допустим. – Варе как будто стало неловко. – И зачем тогда это чудище всю ночь с нами по области катается? Перед пациентами неудобно!
– Перед какими? Пациенты все в городе, а здесь – так, отходящие... И как я, по-твоему, его одного оставлю?
– Повезло с тобой мужику, – восхищенно отметила Варя.
Машина уже пять минут стояла с выключенным движком, салон снова начал промерзать.
Бесполезная нагрузка на носилках завозилась, дохнула перегаром и выдала совершенно членораздельно:
– Ежей давить нельзя. Их надо уважать. А если всех давить, добрый доктор... не пришьет ножки. Приходи к нему лечиться.
Я который раз за эту безумную смену полезла к двери:
– Я на перекур!
– Занесет! – снова пригрозили спереди.
Но больше сидеть на месте было невыносимо. От Наташкиного мужика распространялось чудовищное амбре, спина затекла, а на дороге отчетливо просматривались подсвеченные фарами звериные внутренности и поросшая иглами шкура.
* * *
Заброшка на краю города казалась идеальным местом для съемок фильма ужасов, но единственным режиссером, решившим отыграть здесь финальный акт чьей-то трагикомедии, оказалась жизнь. Безжизненное тело крайне неаппетитного вида расположилось на полу с классической петлей на шее; кусок кабеля вместе с обрывком веревки угрожающе скрипел, раскачиваясь на сквозняке.
– Классика, – озвучила мои мысли Варя. – Что делать будем, доктор?
– Все зависит от того, – я старалась говорить взвешенно, – жив пациент или мертв.
Варя натянула на руку перчатку и со знанием дела основательно дернула покойника за ухо.
– Мама, – отчетливо произнес новопреставленный и сел.
– Ну и? – устало спросила Варя, открывая папку и принимаясь писать. – Какой протокол?
– Постреанимационные мероприятия? – неуверенно предложила я.
– Дура, – отчеканила Варя.
– Это вы? – Парень переводил мутные глаза с петли на обрывок кабеля.
– Дурак, – так же веско дополнила Варя. – Вешаться надо нормально.
– Это всё вы! – завопил парень, вскочил, упал и снова поднялся, шатаясь. – Зачем мешаете?!
Он постоял, тяжело дыша и быстро оглядываясь слегка фосфоресцирующими глазами, и достал из кармана складной нож.
– Спокойно, юноша. – Варя сложила листы в папку и убрала ее за спину. – Никто вам не запрещает, вешайтесь на здоровье! Но не в присутствии скорой помощи! Вот проследуйте с нами в больничку, а там хоть в клизменной утопитесь!
Выдвигаясь, щелкнуло лезвие. Парень не-уверенно шагнул навстречу. Голове и животу сразу стало холодно, а конечности, наоборот, потеплели. Это хорошо. Так и надо.
– Послушай. – Кажется, мой голос не дрожал, и это тоже было хорошо. – Нечего было вешаться при свидетелях. Будь мужиком, захотел умирать – умирай. Вот у тебя нож в руке, возьми да убей себя, чего на скорую лезешь? Мешать не будем, обещаю.
Мальчишка остановился и даже приобрел слегка осмысленный вид. Посмотрел на Варю, затем на нож, как будто впервые его увидел, уселся на пол и зарыдал.
– А могло бы херово закончиться, – задумчиво резюмировала Варя, втаптывая окурок в снежную грязь. – А если бы он вправду себя пырнул?
Я молча пожала плечами.
– Но неплохо. Я чуть сама не поверила, что Машка смогла бы убить человека, а?
– Смогла. Бы.
* * *
Гололед на улице предвещал тяжелую смену для травматологов. Хирургии, кажется, ничего не грозило, разве только кто-нибудь налетит на штырь с проникающим или случится другое редкое невезение, а вот мне вылететь на больничный совсем не хотелось. До работы я добиралась с черепашьей скоростью, придерживаясь за заборы, кусты, стены и джентльменов-прохожих. На подходе к стационару все-таки не удержалась и, станцевав впечатляющий брейк-данс, влетела головой в дистрофичного медбрата Витюшу, совершавшего утренний променад с сигаретой. У него был хронически несчастный вид и напоминающая гнездо прическа из немытых неделю волос. К концу суток я буду выглядеть не лучше.
– Осторожно, – сказал Витюша, помог мне перейти в вертикальное положение и надолго замолчал. – Ночью вашего к нам перевели, – наконец подобрал он тему для разговора.
«К нам» – это в реанимацию. Мне стало интересно.
– Кто?
– Не знаю. Мужик одноногий. Культя такая страшная.
– И как он?
– Под утро запаковал. – Витюша кивнул в сторону больничного морга. – Геморрагический инсульт.
Я пожала плечами, пожелала «какой-нибудь» смены и поднялась к себе в отделение. Не было ни больно, ни обидно, ни жалко. В первый раз, что ли... Но захотелось посмотреть в лист назначений. Впрочем, даже если там и был какой-то криминал, на часах уже девять, дежурный наверняка все поправил в соответствии со стандартами, составляя посмертный эпикриз. Валек сидел на антикоагулянтах, кровоизлияние в мозг – редкое, но в каком-то проценте неизбежное осложнение терапии. Вчера уколы делала я. Сменщик записал назначения в журнал и ушел курить. Сколько там было единиц? Воспроизводимой памяти как таковой не существует. Каждая попытка вспомнить – очередная итерация предыдущего воспоминания. Считалочка, поставленная на повтор.
* * *
– Хреновый триллер получается, – заметила Варя, когда машина подкатила к воротам поселкового кладбища. – Конец смены, финальный акт – у могилы утопленницы.
– Эй, есть кто живой? – Наташа громко и раскатисто засмеялась своей же шутке и вдавила кнопку сирены, одновременно запустив проблесковые маячки.
От организованной светошумовой диверсии проснулся в первую очередь благоверный Натальи и попытался проникнуть за дверь. Метель уже стихла, и мешать номинальному водителю я не стала, лишь проследила, чтобы выбранный им сугроб находился в тихом, затемненном и недоступном для детей месте. Тем временем из сторожки выбрался кладбищенский сторож типичной среднеарифметической внешности: ватник, валенки, седая жесткая борода, огромные линзы на носу.
– Что, дед, покойникам нездоровится? – завопила Наталья и снова неприлично заржала, открывая дверь.
– Идите пешком, – неопределенно махнул рукой дед, – прямо по тропинке, направо менты с фонарями, вы увидите. А машина не проедет.
– Как же так, не предусмотрели, а вдруг сплохеет кому? – не удержалась Наташка.
– Натаха, отстань от человека, – скомандовала Варя, и мы пошли спасать мир.
Полиция с фонарями обнаружилась не справа, а слева и была представлена одним несчастным лейтенантом, пугливо переминающимся с ноги на ногу на краю свежевырытой могилы.
– Что, родная милиция не уберегла от зомби-апокалипсиса? – крикнула Варя на подходе, дабы не испугать парнишку тихим и внезапным появлением.
– Да вот, – лейтенантик грустно светил фонарем в могильную тьму, – не знаю, что делать. Забрался себе и спит. А молодежь беспокоится.
– Живой? – деловито поинтересовалась Варя, тоже направляя свет вглубь могилы.
На дне лежал гражданин асоциального вида и заливисто храпел.
– Даже здоровый, – подтвердил лейтенант.
– А мы тогда при чем? – для проформы уточнила Варя.
И так было понятно.
– Чтобы разобраться, – опять вздохнул парнишка. – Что делать-то?
– Наверное, его надо вытащить, – предположила Варя.
– Кому?
– Вам. – Варя достала папку и расположилась на оградке. – Маш, а кто такой Валек?
– Что?
Я постаралась обернуться помедленнее и вцепилась пальцами в снег. Холод помогал реагировать.
– Ты мне уже три бланка испортила, «Валек» да «Валек»... Влюбилась?
– Нет. Так, мужик один.
– Мужик? И что с ним?
– Умер.
Из могилы послышался невнятный стон, а потом бормотание:
– Уберите свет! Что, уже утро? Ой, как вас много... Один, два, три, четыре, пять... Вышел ежик погулять... Нет, зайчик... Девушка, у вас не найдется пустого стакана?
Я посмотрела за спины присутствующих. Сквозь грани света фонариков уходили бесконечные кресты и звезды, а на далеком горизонте, обозначенном полоской зари, темнел лес. Варя что-то уточняла у лейтенанта, парень уточнял какие-то данные у Вари и неуверенно интересовался насчет телефончика, Варя продиктовала ему «103», а после настойчивых просьб выдала номер областного психдиспансера; контуры оградок и памятников мерцали, что-то атмосферно и к месту поскрипывало на ветру, из могилы доносились вопли и фольклор, а на подступах к лесу от стволов отделялись множественные мелкие тени и ползли вслепую прочь – на шум и пятна света, на оживленную трассу, где теряли внутренности, лапы, хвосты и иглы, и все равно продолжали ползти и тянуть оборванные конечности к неполным стаканам, раз и навсегда решая проблему оптимистов и пессимистов, судьбы и разума, формы и материи; подносили зажигалку к прокуренным беззубым ртам и выплевывали остатки свободы и легких под балконы; замерзали в снегу и грязи, тряслись в развалюхах скорой помощи и спрашивали у фельдшеров пьяными плачущими голосами: «Вам ведь все равно?», и лучшей альтернативой молчанию был сдержанный ответ: «Да»; теряли пальцы и глаза на заводах и в мастерских, искали помощи, ждали помощи, не надеялись на помощь, хотели просто жить или просто умереть и умирали по глупости или недосмотру и чему-то учили каждого неприспособыша, а неприспособыши учились на них. Хотелось сойти с ума. Совсем перестать за что-либо отвечать и просто заорать обо всем этом в звенящую темноту, и пусть Варя невозмутимо набирает диспетчера, чтобы сообщить, что у второго номера поехала крыша, а лейтенант недоуменно светит фонариком в незамолкающий рот. Я знала, что ничего этого не будет. Не было ни галлюцинаций, ни паники, ни отрыва от реальности, и ответственность никуда не делась.
– Да что это с тобой?! – Варя встряхнула меня за плечо и без колебаний положила руку на лоб. – Так, понятно. Поплыла, значит. Пойдем в сторожку греться, и надо тебя чем-нибудь полечить.
В сторожке было холодно по углам и жарко возле обогревателя. Оттаявший физраствор стекал по вене, чай был с душицей и заманихой, Варя о чем-то тихо беседовала со сторожем, Наташа тихо могла только спать, и только когда не храпела, водитель отмерзал на коврике у двери, а за окном был лес, кладбище, живые и мертвые ежики и что-то еще неприятное и страшное, и все это было совершенно неважно.
– Говорят, у всех врачей такое вот. – Сторож неопределенно обвел рукой окружающую территорию.
У них с Варей в кружках был явно не чай, и в кружки доливали не единожды.
– Да, бывает, – пожала плечами Варя, – кладбище. Только у нас оно... на колЁсиках. Знаете, тут ничего необычного нет, это все тот же скелет в шкафу, только в шкаф не влезает со временем. А бывает очень часто, что и непонятно – твой или не твой, и понять никогда не сможешь, и все равно к себе тащишь, на всякий случай. Это хорошо, это даже полезно, главное, чтобы не перепутались...
Живые и мертвые.
ЦЫПЛЁНКИ ХОЧУТ ЖИТЬ
Согласно этикету «красной зоны», если кто-то неприлично долго вглядывается в твое лицо, он усиленно пытается тебя узнать. Следует в ответ так же пристально смотреть на него до тех пор, пока один из вас не скажет: «А, и ты здесь» или пока молча не развернется и не уйдет своей дорогой.
У индивидуальной маски, кроме непосредственного назначения и массы неудобств, есть неочевидно важное преимущество: она скрывает ровно половину ваших эмоций. Можно беззвучно смеяться над мнительным пациентом. Можно замирать с гримасой ужаса, пока руки привычно и независимо делают неуловимое жизнеутверждающее «что-то». Но мы-то знаем, что уже давно научились поверх лица наклеивать непробиваемую физиономию – уверенную в себе и, кроме себя, никому не доверяющую. Не позволяющую себе тени улыбки и повода для паники. А если верхняя половина лица изолирована низко надвинутым на лоб капюшоном биологической защиты – можно наконец-то закрыть глаза.
– Нет времени объяснять! Лезь в скафандр!
Я проснулась по уши в воде. К черту гиперболы. Просто на носилках была лужа, и на полу была лужа, и на мне не оставалось сухого места. Вода прибывала.
– Мы упали с моста? Мы тонем?
– Конечно, тонем! Нас затопили!
– Соседи сверху? – Я подняла глаза и обнаружила на потолке открытый люк и красный крест, растянутый по просвету в пасмурном
небе.
– Какая-то дура уснула в салоне и проспала потоп. Догадываешься, о ком я? Лезь в скафандр!
– Мы же не в батискафе. – Я соображала медленно, но аккуратно. – Это всего лишь ливень.
– Всего лишь? Думаешь, ты бы проснулась, если бы тебя не снесло течением с носилок? Это катастрофа! Ты – катастрофа!
– Ага. А зачем скафандр?
– Потому что кроме потопа у нас еще и моровое поветрие! Идет вторая волна!
– Девятый вал. Разгневались силы всевышние. – Я закатила глаза до потолка и снова обозрела крест на стекле, перечеркнувший остаток неба. – Так при чем тут зараза? Мы в парк ехали.
– Выгляни на улицу.
Я открыла дверь. За бортом, несмотря на бесчинства атмосферы, был вполне многолюдный парк, играла музыка, орали дети. Неподалеку дистанцировалась бомжиха обыденной наружности и среднего вида запущенности. В бомжихе я узнала клиента.
– К вам? – Я рванулась с подножки.
– Не подходи! Пневмония! – замахала руками старуха.
– Черт! – захлопнула я дверь.
Внимательные руки уже протягивали мне неаккуратно сложенный комбинезон.
– Опять резина. – Я стянула с себя форму. – Приятно попариться.
– Просвечивает.
– Очень стесняюсь. – Я задержала дыхание и нырнула в душное пространство комбинезона.
Средство индивидуальной защиты одноразового применения было неоднократно постирано и зашито в нескольких местах. Нашивку «Осторожно, биологическая опасность», кажется, кто-то пытался спороть для неведомых личных нужд, но остановился ровно на середине задуманного предприятия. Я осторожно сделала вдох. В голову ударил запах термоядерной дезинфекции и пота от множества разлагавшихся в этой упаковке тел. СИЗ, как обычно, оказался на несколько размеров больше моего. Я подтянула штаны, рукава прихватила пластырем и намертво примотала к первой паре перчаток. За полгода пандемии все движения давно отработаны. Надеть вторую пару перчаток. Волосы под хирургическую шапочку. Наклеиваю на нос полоску пластыря. Первым слоем марлевая маска. Вторым – респиратор FFP2-класса из собственных запасов. Со станции респираторы пропали туда же, куда и всё, чего нет. Натягиваю капюшон, молнию заклеиваю еще одной полоской пластыря. Поверх всех слоев очки. Отверстия заклеиваю. Одно оставляю под конденсат. Бахилы на ноги. Провожу рукой по лицу, проверяю на герметичность швы.
– Ты со мной?
– Не пойду. Кто-то должен убрать воду.
Открываю дверь и выхожу в пространство. Детский крик внезапно прекращается. «Будешь капризничать, я тебя вон тем пришеленцам отдам!» Народ разворачивается и спешит к выходу из парка. Бомжиха терпеливо ждет. Очки мгновенно запотевают. Звуки снаружи продираются через два слоя изоляции. Маска прилипает к носу и не дает сделать полный вдох. В глазах темнеет. Сейчас все пройдет.
– Где вы живете?
– Да здесь же!
– И давно?
– Лет тридцать.
– Сколько дней температура?
– Три дня.
– А кашель?
– Неделю мокрота отходит.
– Кто заразил?
– А кто же их на скамейке...
Обзор постепенно возвращается. Буквы в карте вызова всё еще плывут. Просто запиши данные. Просто набери лекарство и сделай укол. Это задница, мимо нее сложно промахнуться. Сними кардиограмму, измерь температуру, послушай легкие, посмотри горло. Не трогай лицо. Не трогай очки. Не снимай маску. Не падай.
– Поехали в СОКБ.
В ковидном приемнике, как обычно, очередь. Конечно, не такая, как в начале пандемии. Лучше не стало, просто мы разобрались, что к чему, и стали работать с тем, что есть. «Космонавты» отдыхают на крыльце «красной зоны». Водители спят за штурвалами карет в ожидании дезинфекции. В кабинете томографии окно открыто настежь. «Вдохнуть и не дышать. Свободны. Следующий». После ливня атмосфера нисколько не разрядилась. Дышать нечем. Хочется спать. Я снова укладываюсь на носилки. Чем меньше двигаешься, тем меньше тебе нужно кислорода. Газообмен снова выравнивается. Темно.
– А кто это у нас тут спит?
– Ваше тело? Потыкайте ее стойкой от капельницы, может, живая.
– Не надо меня ничем тыкать.
По высоким бахилам и небрежно натянутому на нос респиратору узнаю сотрудника стационара. Запаянный в ламинат бейдж крупными буквами сообщает, что передо мной врач одной из ковидных специальностей, тут же и фото лица крупным планом для тех, кому оно интере-сно.
– У бабушки вашей пять процентов поражения, высокая вероятность ковида. Лечение на дому, контроль термометрии, вот рецепт на антибиотики.
– У нашей бабушки нет денег на антибиотики. И термометра дома нет. И дома тоже.
– Это уже не наши проблемы. – Я привычно тянусь руками к лицу и так же привычно обрываю движение.
– Это наши проблемы, Маш. Мы же люди.
– Я – существо разумное прямоходящее. Хочу есть, спать и писать. И дышать. Вот прям очень. Бабуля, слышали, что врач сказал? Вы амбулаторный пациент! Получите рецепт и отправляйтесь к себе на лавочку.
Старуха отмахивается от рецепта, стреляет сигарету у одного из «космонавтов» и ковыляет к выходу с больничной территории.
– Маш, я убью тебя. Беги за ней и верни! В каком стационаре остались места?
– ЦРБ Дубовый. Давайте показания к госпитализации вам напишу. – Врач что-то быстро рисует в сопроводительном талоне и уходит в сторону очереди на «вдохнуть и не дышать».
Пока Оля вызванивает центр насчет свободных мест, я быстро направляюсь ко второму от моечной зоны окну. Внутри у персонала стационара, кажется, что-то вроде нелегальной курилки. Каждую смену здесь стоят «космонавты» в высоких бахилах, с торчащими из фильтров респираторов сигаретами. Мой уже ждет. Я прикладываю раскрытую ладонь к стеклу, Маска с фильтром и сигарета без фильтра приветственно и важно кивают в ответ. Я ни разу не видела его лица. Общее телосложение указывает на то, что он – это действительно он, однако скафандр скрадывает даже очертания фигуры. Я прикладываю вторую ладонь к стеклу, он ободряюще поднимает палец вверх. Тушит сигарету об металл стационарного кислородного баллона и уходит в глубину «красной зоны».
До ЦРБ ехать сорок минут. Окно приходится закрыть: бабулю знобит. Я фотографирую на телефон карту вызова. Когда заболею, надо будет доказать. И надо бы еще списать антибиотики, в аптеках с поставками беда, а болеть я без них не планирую. Фонари на трассе сливаются в сплошную линию.
* * *
Добравшись до подстанции, я первым делом бегу к туалету. Четыре часа в СИЗе, и физиологические потребности. У туалета очередь.
– И кто там книжки читает?
– У Санька несварение.
– Немытым арбузом пациенты угостили?
– Реакция на антибиотики.
Санек уже переболел. Этажом выше из кабинета старшего фельдшера слышен характерный сухой кашель.
– И давно этот концерт продолжается?
– У нее пневмония. Вчера вызов на нее делали. А сегодня опять на работу пришла.
* * *
«Боль в груди, в анамнезе ИБС».
– Что болит? Где болит? Как болит? А так не болит? А вот так? А температуры не было? Врете, что же вы такой горячий у меня? Градусник поставьте. Горло покажите. Рубашку поднимите. Насыщение кислородом крови у вас страдает, видите, прибору моему не нравится. Ложитесь на кардиограмму. Градусник покажите. 37,3. Вот. Пневмония у вас. Предлагаю прокатиться до больнички на томографию. Собирайте вещи, а мы пока документы заполним.
– Оля, бежим отсюда.
– Куда?
– Одеваться. Забыла, что мы здесь в одних трусах? Точнее, в одной маске.
– Ой, все там окажемся. Я уже переболела.
– Оля, я хочу жить!
– Ну беги, живи.
На клумбе под окном общежития пышным цветом раскинулись хризантемы и анемоны.
– Там что, пожар? – лениво интересуется командир из-за штурвала.
К пожару он морально готов, а к очагу инфекции не то чтобы да – захлопывает дверь в кабину и закрывает окно. Отверстия вентиляции еще с начала пандемии плотно герметизированы скотчем. Наряжаюсь в защиту, выбираюсь на свежий воздух.
– А где док?
– Там.
Оля заставляет ждать до того момента, когда рациональная мысль «она ненормальная» раскручивается до паранойи «она уже заразилась и лежит рядом с дедом, беззвучно хлопая распавшимися легкими».
– Доставай маскарадный костюмчик. И что это за оптимистичная ядовитая расцветка? Белых не осталось?
– Желтый тебе идет.
– Определенно, это повод для фотосессии. Боже, какая прелесть! Гортензия и хризантемы!
Я напоминаю, что вчера бригаду оштрафовали на 10 баллов из-за доклада бдительных граждан о том, что врачи фотографируются у машины, пока люди мрут как мухи.
– Именно потому, что люди и мухи умирают каждый день, мы просто обязаны остановиться и уделить минутку прекрасному. Вы же не против?
Дед отрицательно мотает головой и причмокивает посиневшими губами.
– Толик, не мог бы ты пока подключить кислород? Толя, открой дверь! Толян! Ты же не собираешься провести здесь свою молодость? Мы все равно тебя достанем!
Оля с трудом упаковывает свои габариты в цыплячий комбинезон:
– Определенно, после стирки эта материя села.
– Может, кое-кому просто пора сесть на диету?
– Ни в коем случае! Когда мы перестанем влезать в скафандры, нас перестанут отправлять на ковидные вызовы!
И проломилась в самую гущу растительности.
– Скорее фотографируй, пока дед не задохнулся! Толик, ты трус и предатель! Вставай, вставай сюда, я тоже тебя сфоткаю!
Она прокладывает себе дорогу обратно в машину, я тороплюсь следом.
– Цыпленок жареный, цыпленок пареный пошел по улицам гулять...
Мотор заведен, карета гаражами выползает на пустую рассветную улицу. Сатурация 90 % и продолжает падать.
– Оля, мы не заправили кислород!
– Сколько?
– Двадцать пять процентов!
– Запасных баллонов нет на станции! Ковидные выдышали! Три литра в минуту!
– Сатурацию не держит! Ставлю пять!
– Четыре! Поставь четыре!
«Цыпленок жареный... пошел по улицам гулять».
– Четыре не держит! Ставлю пять! Восемнадцать процентов!
– Толик, включай дискотеку-аварию!
– Сатурация девяносто два!
– Верни четыре!
– Четыре не держит!
– Толик, ты там заснул, что ли? Сирена, люстра, светомузыка, матюгальник!
«Его поймали, арестовали, велели паспорт показать».
– Дедуля, как дела? Дедуля, живи пока. Оля, что делать?
– Ты умеешь делать фотосинтез? Тогда ничего!
– Резервный баллон в хвосте! Подвинься!
– Толик, тебе что сказали? Пробки, заборы, ДТП – по фигу все, мне по фигу, как ты доедешь!
Дорога до хвоста салона кажется неприлично длинной. Всего два метра, но скафандр такой неповоротливый, и машину заносит на виражах, и горизонт то падает, то взлетает. «Цыпленок жареный, цыпленок пареный, цыпленки тоже хочут жить».
– Оля, баллон пустой!
– Быть такого не может, манометр косячный!
– Я уже скрутила манометр, свежим воздухом не тянет!
12, 11, 10. Сатурация 92. Губы порозовели, впрочем, за кислородной маской лицо плохо видно. Машина влетает на территорию СОКБ. Оля выгружает деда на коляску, я подхватываю баллон. В приемнике «красной зоны» стационарные точки кислорода в каждом углу. Подключаем деда к ближайшему свободному крану. Снимаю инфицированную маску, конец шланга подношу к запаянному СИЗом лицу, делаю несколько вдохов через фильтр. Последние литры растворяются в воздухе.
На улице пустынно и тихо. На площадке за время сдачи-приема пациента прибавилась только одна машина. Даня и Геля сидят в обнимку на импровизированной лавочке-доске. Из защиты на обоих только маски.
– Я не поняла, это что за стриптиз? Штраф получить хотите?
– А мы сейчас пациенты, нам можно! – хихикает Геля.
– С какой это радости?
– Вчера на адрес залетели голые, а там пневмония: диспетчер, гад, СИЗ забыл написать. Сегодня вот кашляем и температурим. Бабку на КТ отвезли и за компанию сами решили откататься. А у вас как?
– А мы тоже на пневмонию... в чем мать родила.
– Ковидные обнимашки! – Геля бросается на меня, плечом смахивая очки.
– Дура! – Я судорожно возвращаю очки на место.
– Кваску? – Даня делает большой глоток и протягивает мне бутылку.
– Дурак.
Смех Гели переходит в сухой кашель, она оседает на картонку и обхватывает себя за плечи.
– У меня в нижней доле затемнение. Назначили антибиотики. Цефтриаксона нет в аптеке.
– Подойдешь ко мне на станции, я тебе дам.
– А что у нас начальство говорит про кислород и респираторы?
– Так пандемия закончилась. Мы же победили!
Со стороны служебного выхода мимо нас проезжает процессия из каталок, груженных черными продолговатыми мешками.
– Ой, Даня, смотри, белочка!
Фельдшера уходят в глубину больничного сквера. Сзади незаметно подкрадывается рентгенолог.
– У вашего деда сорок процентов поражения и страшенный ХОБЛ. А где эти везунчики?
– Белочку пошли смотреть. Что у них?
– А вы им кто?
– Троюродная медсестра. Так что?
– У парня ОРВИ, а девчонка, как и говорили, поражение левого легкого.
– Оставьте мне выписку, я им передам. Кстати, у вас заболевшие кто-нибудь что-нибудь получил?
– Дюлей за нарушение техники безопасности. Вчера санитарку положили, ничего доказать не смогла.
– Понятно.
Я снова направляюсь к окну возле моечной. Он уже ждет. Жестом спрашивает, как дела. Задираю подбородок, провожу рукой по горлу, наклоняю голову набок, складываю пальцы домиком, вмещая в набор незамысловатых жестов историю про легкомысленных диспетчеров, жареного цыпленка, клумбу с анемонами и гонку на кислороде. Смеется одними пальцами. Подходит Оля.
– Ты мыться пойдешь? – тянет в сторону палатки с баками дезраствора и горой грязных СИЗов. – А, у вас свидание?
– Да я его в глаза не видела. Просто он каждую смену здесь. Уже второй месяц общаемся.
Глаза Ольги за очками приобретают странное выражение.
– Ты же понимаешь, что это все время разные люди?
– Да.
Назад |