– Ну, чего попусту выставились-то? – вопрошала бабушка Поля, выходя из-за печки и вытирая руки о подол своего «хвартука». На ней всегда был этот серенький в мелкий цветочек фартук. Она не снимала его даже в праздники. – Подсобите-ка стол собрать!
Домочадцы мигом отлынивали от окна. К столу придвигали тяжелую лавку. Во главе стола ставили крепкий стул с темно-коричневой дерматиновой вставкой под спину. На столе расправляли свежую скатерку. Нарезали ржаной хлеб на деревянной разделочной доске. Раскладывали крашеные-некрашеные деревянные ложки. Крашеные – это те, которые куплены. Но дед Павел и сам умел выстругать ложку из березы. Как-то раз, когда выезжали на покос и жили в шалаше, он пробовал и Шурку учить этому ремеслу. Такие ложки были некрашеные.
Были в доме Филипповых также ложки и алюминиевые, и блестящие железные.
– Шурке – деревянную! Не забудьте. Дедову! – обычно заблаговременно распоряжалась баба Поля.
Посередине стола ставили солонку и перечницу белого фарфора с мелкими дырками, а также блюдечко с зубцами чеснока.
В рукомойник подливали свежей воды. В мыльницу клали полкуска хозяйственного мыла и рядом вешали на гвоздь свежее вафельное полотенце. Все в доме оживленно участвовали в приготовлении.
* * *
Дед, Павел Васильевич Филиппов, окрестил внука Александра, как и положено, в церкви со священником. Возрожденная деревянная церковь Петра и Павла была в ту пору единственной в Анжерке. Улица Степная как раз напрямик вела туда. Крестными стали супруги Черновы – тетя Тоня и дядя Петя, оба казачьих кровей, родственники по линии бабы Поли. Но об этом – отдельная история.
Застолье
Старший из племянников деда Павла Володька Курнаков был сильный, добрый и веселый мужчина. Шуркина мама и дядя Володя были одногодками. Может быть, поэтому двоюродных брата и сестру связывала еще и крепкая дружба. Для Шурки и его сестренки Наташки у дяди Володи всегда находились гостинцы: то конфетка, то пряник. Но для Шурки главным было то, что дядя Володя умел делать самые лучшие в Анжерке рогатки.
Однажды он принес с собой желтую резину. Такой эластичной и прочной не было ни у кого из пацанов со Степной. Лучшую в мире резину для рогаток мог раздобыть только дядя Володя. На шахте он считался передовиком. Знал как свои пять пальцев все подземные профессии. Правда, пальцев на одной руке у него было всего четыре. Один оторвало при проходке. Ему на шахте все, что попросит, дадут!
* * *
– Володька, я надысь был по делам в шахтоуправлении, – начал издалека дед Павел.
– И чо? – насторожился старший из Курнаковых.
– Сказывали, что твоя бригада опять на рекорд пошла? – задал вопрос дед Филиппов.
Потом неторопливо подкрутил свой ус и строго посмотрел на любимого племянника.
– И чо? – вопросом на вопрос ответил дядя Володя.
– Ты чо расчокался-то? «Чо» да «чо»... Ты вот скажи мне: почто на Доске почета до сих пор не висишь?
– Дядь Паша, да ну их к лешему! Повесили и сняли... Узнали, что опять в отрезвиловку забирали... С мужиками малехо отметили хорошую работу опосля работы, ну и...
– Тады ладно. А то я подумал, что по работе чего дуришь... Может, что в забое не получается, – удовлетворился ответом дед Павел.
* * *
– Ну-ка, солдат, покажи свою целкость! – Дядя Володя протянул Шурке только что изготовленную рогатку.
За минуту он умел сделать две рогатки. Ну, не за минуту, а за полчаса уж точно! В палисаднике рогатых веток можно было срезать сколько хочешь.
На заборе установили спичечный коробок. Отсчитали десять шагов. Желтая резина растянулась очень хорошо. Шурка прицелился и стрельнул круглой галькой по мишени. Коробок отлетел аж через забор на улицу, рассыпая в полете спички.
– Так можно и голубя убить! Насмерть! – радостно закричал Шурка.
– Ну все, готовый снайпер. Пора в солдаты! – поощрил его дядька.
– Володька, стрешный бы тебя побрал! Чему учишь ребенка? Глаза ить людям повыбиваете! – заругалась из окошка бабушка.
* * *
Курнаковы регулярно приходили в гости на Степную. К ним Филипповы тоже ходили довольно часто: на Троицу, на Ильин день, на Яблочный Спас. Шурку тоже иногда брали с собой. Идти надо было мимо шахты «Физкультурник». Каждый раз Шурку завораживало здесь диковинное зрелище. Из-под земли выезжала вагонетка с угольной породой. По рельсам она медленно взбиралась на самую макушку высоченного терриконика. Сама опрокидывалась там и ехала обратно за породой под землю.
Дед Павел рассказывал внуку, что совсем еще недавно вместе с людьми в шахте работали лошади с его конного двора. Тягали под землей вагонетки с углем.
* * *
На Хип-Хапе проживали многочисленные родственники по бабушкиной линии. Бабу Полю здесь величали Пелагея Даниловна. Через много лет Шурка узнает, что она и ее сестры Христинья, Катерина, Аксинья и Елизавета происходили из нарымских и томских казаков Черновых. А для чего нужно знать многочисленные имена и фамилии всей родни, Шурка выяснит потом.
* * *
«Наша христианская ответственность призывает нас молиться о упокоении и о здравии всех, кого знаем и кого помним. На суде будем смотреть друг другу в глаза – и как себя будем чувствовать? Пока живем, не упустим возможности простить друг друга и возлюбить всех. Никого не забудем, обо всех будем благодарно вспоминать! Будем, пока живы. А потом и о нас так же будут помнить. В Царствие Небесное приведет любовь к близким и добрая память о них».
Эти слова Шурка услышит в зрелом возрасте от отца Иоанна, настоятеля Могочинской обители. И вспомнит деда Павла, который именно так поступал.
* * *
С давних времен смелые и трудолюбивые казаки обустраивали сибирские земли. Корчевали вековую тайгу, осушали болота, превращали непроходимые места в плодородные поля, создавали крепкие крестьянские хозяйства.
Сестры Черновы когда-то были отданы в замужество Филипповым, Курнаковым, Ильиным, Павловым. Устное предание хранит об этом память. А написать предстоит Шурке. Грех упустить хоть одно доброе имя!
Когда и при каких обстоятельствах умер дед Федор Курнаков, Шурка не мог помнить. Это случилось до его рождения. Христинья Даниловна осталась вдовой до конца своих дней. Вся родня называла ее бабой Хрестей. После смерти мужа с бабой Хрестей осталось на Хип-Хапе четверо сыновей и две дочери. Шурка появился на свет, когда они были уже взрослыми. Дядя Володя, Геннадий, Михаил и Виктор добывали уголь под анжерской землей. Их дети прославят Анжерку своим честным трудом. Будут среди них замечательные воспитатели, врачи, полные кавалеры знака «Шахтерская слава». Две дочери бабы Хрести – Галка и Люда – в молодости успешно занимались лыжным спортом и волейболом, добывали спортивную славу для Анжерки.
* * *
К концу зимы, когда Курнаковым становилось нечем топить печку, Галка и Люда ночью пробирались на терриконик. В темноте, чтобы никто не заметил, девчонки искали куски угля среди породы. Набрав целый мешок, везли свою добычу домой на санках через крутой лог. Так делали на Хип-Хапе не только Курнаковы. Многим приходилось таким образом одолевать сибирскую зиму.
* * *
В гости ходили летом. Обычно по праздникам и выходным. Родня была большая. Навещать друг друга было святой традицией.
– Лександру тоже завтра берем, – объявил после ужина дед Павел.
– На базар пойдем, да? – обрадовался Шурка.
– На Хип-Хап. Володьке Курнакову грамоту на шахте дали. Проздравить надобно.
– Ура, ура-а! – запрыгал Шурка по комнате.
– Все пойдем. Пущай работник знает, что его честной труд мы почитаем.
Шурке нравилось ходить в гости. Особенно вместе с дедом. Поход в гости был праздником. На мальца надевали белую рубашку и черные штанишки с широкими лямками. Выдавали на этот случай новые сандалии с ремешком и белые носочки.
* * *
Дед Павел много не говорил. Бережливо относился к словам. Даже когда случались в доме Филипповых большие застолья и все гости долго и шумно болтали о том о сем, дед молчком радовался беззаботным разговорам родных людей. Сидел во главе стола, управляя процессом. При этом его как бы не было заметно. Не встревал попусту.
Ни одно застолье не обходилось без песен. Из подпола доставали к столу бражку.
– Ну-ка, слазий! – распоряжалась баба Поля.
Костя уже тут как тут, откидывал вязанный крючком из цветных тряпочек круглый коврик, постеленный посреди кухни. Поднимал за железное кольцо деревянную крышку в полу. В темный подпол вела лестница из четырех широких ступеней. Внизу стояли молочные фляги с брагой. Вся взрослая родня любила этот праздничный напиток. У бабы Поли брага была, видать, самая вкусная в Анжерке. Хвалили все.
Костя аккуратно спускался по ступенькам, и, когда его стриженая голова исчезала, Шуркина бабушка, опустившись на коленки, подавала ему трехлитровую стеклянную банку и эмалированную кружку. Ею удобно было черпать из фляги.
– Не вздумай пробовать, окаянный! – кричала вслед бабушка.
Шурке иногда удавалось незаметно проскочить вслед за Костей. Просто так Шурку туда не пускали, а ему очень хотелось. В темноте он различал, как Костя первым делом осторожно наклонял тяжелую флягу и отпивал большими глотками запашистую кисло-сладкую жидкость. Неслышно выдохнув, молчком подносил огромный сжатый кулак к Шуркиному носу. Потом доставал из кармана штанов заготовленный зубец чеснока и начинал его тщательно пережевывать. Аккуратно, не проливая ни капли, начерпывал кружкой полную банку.
– Смотри у меня там, гущу не подыми со дна! – продолжала наверху командовать баба Поля.
– Глянь, как слеза, – откликался из подпола Костя и подавал наверх наполненную банку.
Бабушка принимала емкость с брагой и несла ее гостям к столу. Шурка пулей выскакивал в это время наружу. Костя с кружкой вылезал следом. Закрывал проем подпола тяжелой крышкой. Застилал сверху ковриком.
– Ну-ка, дыхни! – требовала баба Поля от Кости, и тот выдыхал полной грудью чесночный дух. – Смотри у меня, варнак эдакий, – удовлетворенно, ничего не заподозрив, ворчала любящая его матушка.
* * *
В большой Шуркиной родне многие умели играть на баяне и красиво петь. Особенно выделялись Курнаковы. Всегда веселая, Галка лихо растягивала меха и ловко бегала пальцами по черно-белым пуговичкам. Сразу так и хотелось пуститься в пляс. Жаль, что места в переполненной комнате было недостаточно. А когда она начинала звучно тянуть: «Ой, мороз, моро-оз, не морозь меня», все мужчины и женщины тут же подхватывали.
И дядя Володя, и Геннадий, и Михаил могли в любой момент сыграть на баяне или на гармошке. Виктор, самый младший из мужчин Курнаковых, показывал Шурке, как надо растягивать меха и одновременно нажимать кнопочки-басы и кнопочки-голоса. Но у Шурки не получалось.
Галка Курнакова очень красиво могла петь в два голоса со своей младшей сестрой Людой. Они знали все песни, которые были на пластинках для патефона. Они пели и пели. Могли петь без конца. Но больше всего Шурке нравилось, как пела его мама.
Вот уже устали петь Курнаковы, и все за столом просят ее:
– Галя, а ну-ка, спой теперь ты! Спой, спой!
Воцарилась тишина. Шурка с Наташкой подтянулись из глубины комнаты поближе к своей молоденькой матери-красавице. Черноволосая, с косой, уложенной вокруг головы, в крепдешиновом платье, она всегда была самой модной и стильной во всей родне. Все ждали, чем же она сегодня удивит. А она встала из-за стола и запела совсем неожиданно:
Домино, Домино,
Варум хаст ду зо трауриг Ауген?
Домино, Домино, вайне нихт, вен
Ди меншен нихт тауген...
Она выводила мелодию так выразительно, что пальцы Галки Курнаковой сами собой нажимали на баяне нужные кнопочки. Получался широкий, мелодичный вальс. Песня была непонятной для Шурки. Но от этого она еще больше завораживала. Песня кружила и волновала. Уносила в какой-то другой мир.
– Домино, Домино... – раскачиваясь на лавке в такт, подхватила за столом молодежь.
Оказывается, мелодию этой модной немецкой песенки недавно научился играть духовой оркестр в горсаду. Под нее уже танцевала вся Анжерка!
– Галя, а спой-ка нашенскую какую-нибудь... Не позабыла, надеюсь... – прервал дед Павел чужестранную песню своей дочери и ее хоровой подпевки.
Шуркина мама без всякой паузы запела совсем другое, более напевное и знакомое:
Вечер тихой песнею над рекой плывет,
Дальними зарницами светится завод.
Где-то поезд катится точками огня,
Где-то под рябинушкой парни ждут меня.
Слова песни красиво лились из маминой светлой души. Довольный дед Павел едва заметно кивал в знак одобрения. Подкручивал вверх концы своих «миколаевских» усов. Шурка с восхищением смотрел из-за шторки на него, как на царственную особу.
Теперь и баба Хрестя с бабой Полей вступили. Ладно подхватили знакомые слова раньше других, не дожидаясь припева. А потом все застолье дружно грянуло:
Ой, рябина кудря-вая,
Бе-лы-е цветы-ы...
Шурка выскользнул из шумной избы на крылечко. Сел на верхнюю ступеньку. Со стороны станции раздавались свистки маневрового паровоза и шипение выпускаемого пара. Над огородом то там, то сям возвышались подсолнухи. Склонили свои огромные желтые головы. Скоро начнутся свежие семечки.
Из избы плыла дружная уютная песня. Мамин голос выделялся из общего хора. К Шурке незаметно подсела Наташка со своей куклой. Он придвинул сестренку к себе и обнял за шею.
– Еслив бы не наш деда Паша... – вздохнул Шурка. Помолчал по-взрослому. Потом ткнул указательным пальцем в лоб Наташке, добавил: – То тебя, дурехи, не было б!
– А она б? – забеспокоилась Наташка за куклу.
– Никого б не было... на целом свете...
Из избы на крыльцо выскочили, разгоряченные от застолья, дядя Володя Курнаков и Юрка Акулов, Тамарин ухажер. Чуть не зашибли Шурку с Наташкой. «Драться будут», – подумал Шурка. Акулов был известный в Анжерке бандит-голубятник. Дрался без серьезных поводов. Где Юрка Акулов, там и драка. Слушался только деда Павла. Парни побежали по тропинке друг за дружкой в конец огорода. Оказалось, просто в уборную. Вернулись быстро, весело переговариваясь.
В это время из дома через открытые двери грянул припев:
Ой, рябина, рябинушка,
Что взгрустнула ты?
На дворе уже стемнело, но уходить от Филипповых гости пока не собирались. И хозяева никого не торопили.
Черемуха
К Филипповым на Степную регулярно приходили племянники деда Павла по линии Курнаковых. Володька (так называла его баба Поля) был старший из всех. Когда он в шахте попал в аварию, ему повезло. Остался живым. Оторвало только палец на левой руке. Но он хорошо управлялся и без него.
Каждый раз он делал Шурке новые рогатки из черемуховых веток. Догадывался, что рогатки часто терялись и рвались. А ходить далеко за рогатулями не надо было: две большие черемухи росли прямо в палисаднике. Весной, когда на них распускалась густая листва, деревья заслоняли окна и не пропускали свет в дальнюю комнату. Несколько раз их хотели спилить, но дед не позволял. Говорил, что не время еще.
В мае, когда наступало временное похолодание, черемуха буйно цвела. Ягод эти деревья давали много. Во всей Анжерке не сыскать было таких, кто бы не любил черемуху.
В конце лета Филипповы заготавливали ее всем миром. Шурка залезал на дерево и брал крупную ягоду наверху. А внизу Костя с Тамарой и баба Поля с маленькой Наташкой собирали ту, до которой можно было достать.
– Вон, вон ту нагни-ка, – просила бабушка.
Шурка, обхватив ствол руками и вытянув подальше в сторону ногу, пригибал к земле нужную ветку.
Помогать приходил и Толька Роженцев. Он залезал даже выше Шурки. Приходили Тамарины подружки-соседки: Галка Никулина, Вера и Нинка Елищевы. Но они больше хохотали, чем ягодой занимались.
К концу сбора, развеселые, все показывали друг другу черные языки и зубы. Во рту от съеденной спелой черемухи было не провернуть языком. Урожая набиралось почти целое эмалированное ведро. Эту ягоду тоненько раскладывали на железных противнях и сушили в духовке. Хватало на всю зиму, до самой Пасхи.
* * *
В доме Филипповых регулярно отмечались церковные даты. Вот и в этот раз дед Павел рано утром сходил в церкву. Как обычно, принес оттуда тоненькие свечки.
В большой комнате в красном углу висела икона. Под ней на полочке стояла масляная лампадка.
– Ну-ка, Лександра, подсоби мне. Пущай Богоматерь увидит наши с тобой труды.
Уговаривать Шурку не надо. Рядом с дедом он готов был на все. На всей Степной ни у кого нет такого верного друга и надежного защитника!
Дед разжег лампадку. От нее – одну из свечек. Протянул внуку. Потом раскрыл свою заветную книгу и стал тихонько вычитывать из нее малопонятный для Шурки текст.
Шурка чувствовал, что в книге написали для деда что-то очень важное. Но как ни старался, не мог разобрать, про кого он там читает. Лишь смотрел завороженно на язычок пламени и твердил себе в уме: «Я тоже научусь читать такую книгу».
Когда дед стал переворачивать страницу, Шурка сообщил ему:
– Она капает прям на пол!
Тоненькая свечка быстро таяла. Чтобы не обжечься, Шурка наклонил ее.
– Пущай капает, – разрешил дед.
– Ить краску попортит! – Шурка носком стал сковыривать на полу застывшие капли.
– Пущай попортит. Это слезки наши грешные капают перед защитницей. – Дед указал рукой в сторону иконы.
Шурка согласился бы стоять вот так вечно, рядом со своим добрым и мудрым дедом. Огонек горит, слезки капают, дедушка бормочет...
Никто не смел нарушить благопристойность в эти ответственные минуты. В доме свято почиталась дедова молитва.
Шурка еще раньше заприметил, что Богоматерь за белыми занавесочками держит на руках такого же парнишку, как он. Случалось, когда никого не было рядом, Шурка подставлял табуретку и внимательно изучал цветное изображение. Ему казалось, что женщина похожа на его маму. И платок такой же, как у нее.
– Деда, а кого Богоматерь прижимает к себе? – спросил Шурка, когда свечка догорела у него в руке, а дед закончил молитвы.
– А ты присмотрись получше... Тебя она и прижимает.
– Так ить непохоже!
– А ты получше приглядись.
* * *
Перед очередным праздником дед Павел толок сушеную черемуху в медной ступе. Дал и Шурке поучиться этому ремеслу.
– Черема в доме, Лександра, для радости и пользы...
Баба Поля с вечера заварила в кастрюльке толченку крутым кипятком, добавила сахарного песку и топленого молока. Оставила на теплом припечке созревать.
– Завтра Микола зимний, – многозначительно и непонятно прошептала внуку на ухо бабушка.
Шурка всю ночь не мог как следует уснуть. На цыпочках, когда весь дом погрузился в глубокий сон, пробрался на кухню. Нащупал в темноте заветную кастрюльку и попробовал на вкус сказочную «черему» для праздничных пирогов. Облизывая палец, так же на цыпочках возвратился назад. И так несколько раз. Наконец уснул.
Проснулся, когда дед с Костей гремели на дворе, отворяя на окнах ставни. Обнаружил, что аромат пирогов уже разнесся по всему дому. Проспал!
На столе стоял желтый эмалированный таз, наполненный доверху румяными пирожками. Баба Поля собралась вынимать из печки последнюю порцию.
– Ну что? Не выспался, сорванец? – обратилась она к внуку, прищурив свои острые глаза.
Шурка стоял перед ней в трусах и майке и тер кулачками сонные глаза.
– Баба, дак ить я того... – Шурка пытался сообразить, догадалась ли она о ночной «череме».
– Иди умувайся, – добродушно велела ему баба Поля. – Налей-ка в умувальник тепленькой, – сказала она Косте, вернувшемуся со двора.
Через минуту Шурка стоял умытый и одетый подле бабушки. Она смазывала огненные пирожки, только что вынутые из печи, растопленным сливочным маслом.
– Хочешь попробовать?
– Ага...
Бабушка протянула ему куриное крыло для смазывания:
– Кунай в масло и тихонько гладь. Сперва бока... Бока, говорю, сперва! Вот, вот... теперича мажь верх!
Шурка, высунув язык, старательно водил масленым крылом по пирогу. Он на глазах делался румяным. В дом вошел дед, снял шапку и тужурку. Увидев Шуркино усердие, одобрительно произнес:
– Лександра у нас молодец. Из него толк выйдет!
Домочадцы стали готовиться встречать гостей. Обещались Курнаковы с Хип-Хапа и Кислухины-Ильины с Третьей Андреевской. Дед Павел уважительно относился к многочисленной бабушкиной родне. Все парни и девки там были работящие. Все умели, и все у них получалось, за что бы ни брались.
И глава семейства Курнаковых, и глава семейства Кислухиных-Ильиных рано умерли. Вдовые матери растили детей в нужде, но сдюжили с Божьей помощью. Так сложилось, что дед Павел стал для них опорой. Помогал чем мог. Все тянулись к нему, как к отцу родному.
В Анжерке множество семей пережили такую же участь. Отцы погибли на фронте или вернулись домой инвалидами. Отцы гибли в шахтах или становились инвалидами. На плечи матерей ложились непомерные заботы. В лихие времена вся Анжерка привыкла держаться на милосердии людей друг к другу и бескорыстной взаимопомощи.
Шурка не мог думать об этом, мал еще был. Шурке не терпелось попробовать пирожок с черемухой. Уже не оставалось никаких сил. Он ушел с кухни – от греха подальше. А то можно было невзначай получить здесь подзатыльник от кого-нибудь из взрослых. Знал, что трапеза начнется только тогда, когда усядутся все гости и дед Павел пройдет во главу стола.
В дальней комнате Шурка увидел на столе газету и бережно развернул ее перед собой, как это делал дед Павел. Он уже знал все буквы и умел читать по слогам жирный шрифт.
– Борь-ба за у-голь, – прочитал Шурка вслух.
– Вона ты где, помощничек! – воскликнула бабушка, завидев внука. – Деда велел передать тебе награду за старания! – И она протянула Шурке пирожок: – На-ка, спробуй! А то еще не скоро за стол усядутся...
Шурка откусывал угощение бережно, чтобы не уронить на пол ни крошки. Жевал неторопко. Сразу проглатывать не хотелось. Вкуснее «черемы» в этот миг не было ничего на свете! Тем более что ему нравилось стараться для деда.