* * *
Зилмат Алиевна Азимова переехала в Россию вместе с сыном Бохтаром, который, как и многие ребята его возраста, стремился в большой город на заработки. Человеком он вырос приличным: мало курил, выпивал только по праздникам, деньги нес домой, с хулиганами не якшался. И вскоре из простого гастарбайтера стал одним из управляющих строительной фирмы – не зря Зиля учила мальчика изъясняться на русском языке! Ох, сколько абстрактных матерей дочиста отмыло вымышленные рамы, прежде чем Бохтарик сумел без запинки читать Фета, Северянина, Сологуба... Но все это было не напрасно.
И саму Зилмат в России ждала вовсе не роль уборщицы или посудомойки. Директор престижной гимназии пораженно и с уважением взирал на русскоязычные филологические исследования Зилмат Алиевны, которые по большей части писались «в стол». По несколько педагогических наград за один учебный год, счастливые объятия выпускников, дополнительные занятия с талантливыми ребятами... Зарплата у учителей, конечно, не царская, но вместе с Бохтаром за десяток лет они накопили на маленькую, со вкусом обставленную квартиру. Чем не жизнь? Да и другим иммигрантам помогать удавалось – как благодарили Зилмат Алиевну молодые парни со стройки, когда та, приезжая проведать сына, вытаскивала из полиэтиленовой «маечки» пирожки! Некоторых ребят поумнее даже удалось устроить в гимназию охранниками, а одна уборщица, вдохновившись примером Зилмат, смогла даже поступить в университет.
Как и в жизни Мятлика, переломным моментом в этой истории стала свадьба. Маруся, простоватая с виду секретарша, звала Зилмат Алиевну мамой и клялась в безумной любви к Бохтару; подносила бульон (пускай и недосоленный), когда свекровь подвернула лодыжку, сметала с книжных полок пыль (пускай и вместе со статуэтками)... Но постепенно Зиля краем уха стала слышать шепотки: мол, твоя мамаша, Бохтик, на меня огрызается, жить нам не даст... твоего отца со свету сжила...
Что уж скрывать, пару раз Зилмат Алиевна и вправду невестку поучала. Почему бы своим жизненным опытом с молодежью не поделиться? Умнее будут! А один раз и накричала, когда услышала про «сжитого со свету отца». Сама же потом и прощения просила... Нервы уже не выдержали: мало того что новый директор гимназии, взяв курс на точные науки, до минимума сократил спонсирование филологов, так еще и девчонка эта глупая словами разбрасывается. Потом Маруська, дурочка, полночи плакала, руки заламывала и что-то говорила про начинающуюся старческую деменцию...
В конце концов, услышав, как Бохтар тихонько, неуверенно соглашается с Марусиными словами про некий «неплохой дом престарелых», Зилмат написала молодым короткую записку и ушла сама. Отправки в крохотную комнатку с кроватью, тумбочкой и большими подгузниками, притом с подачи родного сына, ее сердце бы, пожалуй, не выдержало. Лучше уж самой уходить...
Пару месяцев назад, узнав эту историю от полуживой, голодной, замерзшей, но гордо и прямо сидящей старушки, Максим Олегович матерился долго и сочно. Валера же пожал плечами, а потом залихватски махнул рукой и протянул Зилмат кусок булки. У него тогда был период очень, очень хорошего настроения, от которого тете Зиле самой захотелось жить – пусть даже и так.
* * *
– Куда тя черти потянули, Алиевна?!
По тону Шереметьева было прекрасно слышно, что свои истинные чувства он вежливо сдерживает. Зилмат нашлась, но обстоятельства этой находки деда совсем не радовали; к тому же по пути куда-то «сдристнул, ять, Валерик», и теперь голова Мятлика болела уже за него.
– Думала, что мне помогут. Не помогли, к сожалению, – скупо и глухо отозвалась Кикимора, спрятав почти все лицо под лоскутами самодельной «паранджи». – Придется идти искать помощь у других людей. Передохну и пойду.
В этот раз Мятлик бабкины закидоны снова вытерпел – вздохнул, заковыристо выматерился и принялся копаться в карманах, ища остатки вчерашних сухарей. Тут же, будто почуяв съестное, нашелся Валерик – торопливо и как-то испуганно озираясь, он вынырнул из переулка и, сунув руки в карманы, молча подошел к приятелям.
Теплое приветствие Шереметьева не заставило себя ждать:
– И где тя черти носили?.. А-а, какая разница, на сухарь... Представь, старуха наша пошла рукописи вчерашние в ментовку относить. Будто сама, ять, героиня дедуктива!
Зилмат Алиевна, как это часто бывало, попросту промолчала. Сухарик она доела быстро и почти беззвучно, как мышка; Шереметьев споро всунул в ее узкую ладонь свою собственную порцию, буркнув очередной матерок.
– Мы вот в интернате смотрели мультик один японский. – Валера спрятал руки под мышки, быстро оглянулся вокруг и в сотый раз нервно хлюпнул носом. – Там тоже, ну, бомжи были. Но они хоть дитенка домой возвращали! А ты, теть Зиля? Ну на хрена ты с этой кучкой бумажек во-зишься?!
– Потому что создатель Арсеньева, Верочки и Максима на днях планирует покончить с жизнью, – кратко и просто сообщила Зилмат, доставая из-за пазухи сложенный вдвое листок.
* * *
«...исполнить изощренный драконий план... Для того... чтобы...
Бездарность! Безалаберный! Бесполезный!
Закончить все это дома, после похода к З., в 16.30. Броситься в пролет, выпить яда, курок над виском нажать.
Я себя ненавижу. Я больше ничего не хочу. Я очень устал».
– Маяковского цитирует, глядите-ка, – с затаенной гордостью сообщила Зилмат. – Творческая личность. Такие... такие с жизнью счеты и сводят, вы уж мне поверьте.
Троица неяпонских бомжей стояла под окнами и смотрела, как на четвертом этаже загорается свет. Обозначенное в записке время уже прошло, а ни машин скорой помощи, ни полиции у подъездов видно не было – это Зилмат отметила с большим облегчением. Несколько больше общему спокойствию поспособствовала добытая Шереметьевым пол-литра водки: бабка Фифа из частного сектора, по выходным побиравшаяся у «Семерочки», внезапно вернула старый должок.
– Вот те был бы номер, Алиевна... – с еле заметным смущением проворчал Мятлик, все пытаясь вспомнить, откуда именно вылетел пакет со смятой фантастической прозой. – Вчера писанину, из окна выпавшую, подобрали, а сегодня б уже самого писателя по двору собирать помогали... Че людям не живется на белом свете...
– А может, он уже помер, – неуверенно проворчал Валера, все порываясь куда-то отойти, хотя по нужде они все по очереди уже успели отлучиться минут десять назад.
На вздрогнувшую из-за его реплики Зилмат он не обращал ни капли внимания.
– Вскрылся, блин... Или висит себе...
– Какое там! Свет на всем четвертом этаже горит, бумажки оттуда скинули, а ментов не видать, – крякнул Шереметьев, глотая дешевую водку. – Живой, голубчик... Покамест... Тока вот что с этим делать, кто б еще знал! Если сами пойдем, так хорошо, если просто выгонят взашей.
– Дашка бы придумала. – Валерьев сглотнул слюну, печально провожая взглядом бутылку, что после второго круга осела в кармане Мятлика. – Она ж... этот... Психиатр, блин. С самовыпильщиками работает...
Шереметьев тяжко вздохнул, припоминая прошлый разговор с Дарьей Евгеньевной – крайне слезовыжимательный и ни до чего не доведший.
– Дашка-то Дашкой, да тока мы ж ей обещали выпивши не являться!
– Так, господа, мало ли что вы кому обещали! – строго выпрямилась Зилмат Алиевна, заправляя серебристо-черный локон за ухо. – На кону человеческая жизнь! Мы отнесем ей роман и... Ой! Боженьки мои! Забыла!
– Боженьку-то мы все давно позабыли... – философски протянул Мятлик.
– Максим Олегович, не смейте язвить! Я пакет с романом в отделении позабыла... Ах, старая дырявая голова! Ах, кошелка дряхлая! Все забываю!
– Теть Зиля, не ругайся на себя! Ты же, блин, у нас умница! Я мигом! Вы пока идите к «Койке», я вас догоню!
Валера с нескрываемым и немотивированным счастьем в голосе вскочил. Не дожидаясь согласия или отказа, он рванулся вперед и вверх по поросшему овсяницей склону – гораздо быстрее, чем бежал нынче утром Шереметьев, и к тому же не вытаскивая рук из карманов. Через минуту его фигурка уже исчезла за силуэтами кустов и мигающими шпилями фонарей.
– Перенервничал пацаненок, – по-своему истолковал рвение Валеры Шереметьев, приложившись к чекушке – и тут же сунув ее обратно в карман.
– Зря мы его отпустили, – с сомнением покачала головой Зилмат. – Как он этот пакет вернет? Там такой... гражданин недобрый сидит... Да и поздно уже...
Красные от холода грабли Мятлика ободряюще сжали хрупкие плечи узбечки.
– Не боись! Валерику если че в голову стукнет, так он своего добьется. Ему как-то раз приспичило у другого недонищего на вокзале сто рублей выцыганить. – На немой вопрос Зилмат Шереметьев почти виновато пожал плечами: –Ну, из спортивного интересу!
– И что в итоге?
– Что-что... Тот бедняк, типа, «одноногий» был, так наша дуралесина гдей-то инвалидную коляску достал, подкатил и давай ныть: помоги, мол, собрату по несчастью... А тот ему: «Не отвлекай, мне из-за тебя сегодня жрать не на что будет!» Люди вокруг собрались, на телефоны снимать стали... В итоге, короче, драка была. –Мятлик помолчал, сковырнул выступивший на лбу прыщ и закончил: – Но зато им столько соток накидали, что они их, в обезьяннике сидючи, поровну и разделили. Выходит, добился своего, зараза. И тут добьется!
Часть IV. Даша
В ночлежке для бездомных, носившей незамысловатое название «Койка», сегодня было мало людей.
На вступительной лекции для волонтеров Ирина Георгиевна говорила, что этому есть вполне разумное объяснение: те из бездомных, кто решил к холодному сезону найти себе стабильный стол и кров, непременно придут после самых первых заморозков, а то и раньше. Те же, кто привык переживать холода на теплотрассах и полустанках, начнут приходить, когда зима окажется в самом разгаре. Точнее говоря, когда наступят ее последствия: обморожения, пневмония, сухая гангрена.
Последний постоянный жилец «Койки» пришел к ним шестнадцать дней назад – из интереса Даша даже вела отсчет. Долговязый сорокалетний Володя уже пару лет кружил вокруг «Койки», как нерешительная акула. На выдаче еды он бывал регулярно, один раз помогал волонтерам раздавать листовки, а дважды приходил на восстановление документов, но оба раза сбегал за три-четыре минуты до назначенного времени. В конце концов Сашка Савельев, упрямый врач-стажер «Койки», пошел на принцип: купил две банки любимой Володиной сгущенки, дождался окончания рабочего дня и отправился «ловить акулу». Заставлять силой Сашка, конечно, никого не стал, но после душевного разговора Володя пришел через два дня и практически без ошибок заполнил все заявления. Остался жить... Вчера вон гордо разливал по тарелкам борщ собственного приготовления. Вкусный, даром что почти без мяса.
Жалко, что таких Сашек Савельевых на всех Володь никак не хватит.
Зато словоохотливых жильцов ночлежки, любящих порассуждать вслух, пока ты панически дописываешь конспект по общей психопатологии... вот их, кажется, даже слишком много!
– Понимаешь, Дарья Евгеньевна, кому-то из наших ведь везет! Ведь живут же люди! Вон Виктор Иваныч к бабке одной огород копать устроился. И жрет себе, и пьет себе! А ведь инвалид по уму-то, в дурдоме сидел! – Василий, перемыв всю посуду, по инерции перемыл и косточки всем своим знакомым, после чего привычно переключился на себя: – А я? Математик, программист, два высших образования! Последние деньги на «бесплатное» лечение извел, квартиру заложил... И кому я теперь нужен, весь такой здоровый, а?!
Дарья сочувственно покачала головой и принялась перевязывать светло-русый конский хвост тонкой спиральной резиночкой. Комментаторы Василию никогда не требовались – только слушатели. Когда Дашка по глупости попыталась разобрать его проблемы и даже заикнулась об антидепрессантах, мужчина оскорбленно заявил, что в «эту вашу психологию» он не верит ни на грош. Еще и не разговаривал с ней потом две недели... к тайной радости одной из сторон.
– А вон Татьяна Ефимовна говорит, что это потому, что мы грешили много! Ну, кто ж этой даме слово против скажет? Я, может, и грешил немного, да вот только не вижу, чтобы власти наши – у них, поди, грехов побольше! – у мусорок побирались.
Дверной колокольчик тихонько звякнул, и Даша, не веря своим ушам, подняла взгляд с конспекта на входящих людей.
Лица были знакомые, хотя и с непривычной гаммой эмоций: так, бывший слесарь Максим Олегович по прозвищу Мятлик был мрачен, как туча, а бывший детдомовец Артем Валерьев с блестящими глазами сиял от некоего невысказанного счастья. С ними пришла недавно появившаяся в компании пожилая спутница – кажется, Халимат...
– Василий Викторович, освобождай-ка ты мне сиденье, люди поговорить пришли, – миролюбиво попросила Даша, надевая тонкие прямоугольные очки и доставая блокнот.
Математик-программист с готовностью вскочил и отправился довершать рассказ о несправедливом мире в направлении столовой. Пусть говорит: ему так легче, а большинство уже привыкло.
Посмотрев время на экране смартфона, Дарья на всякий случай оставила его на столе (мало ли, вдруг куда позвонить нужно будет) и снова посмотрела на гостей. Женщина (нет, не Халимат... Зулейха?) села первой, прижимая к груди пухлый, плотно набитый чем-то пакет. Артем плюхнулся на второй, придвинутый им же стул и забегал глазами по стенам, мебели и потолку; он постоянно подергивался, будто распираемый изнутри какими-то важными новостями.
Дарья мысленно поставила галочку в вы-ученном наизусть списке.
Валерьев будто невзначай потер слезящиеся, красные глаза – со второго раза, вначале промахнувшись рукой мимо лица.
В списке появились вторая и третья галочки. Даша развернулась к Шереметьеву, мнущемуся между двумя стульями, и укоризненно принюхалась.
– Да знаю я, Дарьевгеньна! – тут же принялся оправдываться старик. – Договаривались, что трезвыми придем... Но мы ж не ради себя, хоть режь, мы, это... вот... Зилмат Алиевна, подскажи мене!
Зилмат (точно, как можно было забыть!) открыла было рот, зачем-то поднимая мешок, но тут в беседу вклинился Валерьев. Подскочив, как цапнутый клещом, он наклонился над столом и весело застрекотал. Наверное, самому парню эта речь казалась невероятно четкой и внятной, но Даша с трудом разбирала словесную кашу, которая валилась из его рта.
– Дарьвньвна, мы книжк прочитли, а-в-ней-мужик-самовып-ться хочет! Мы его спсать пришли, выжпсихатор! А З-лиевна говорит, что кнга хрша, хотя в ней какая-то фыга, ха-ха!
Громко рассмеявшись, Артем плюхнулся обратно на стул и с улыбкой воззрился на Дашу. Кажется, его шутка ему показалась уморительной.
Даша не улыбалась и не говорила, задумчиво глядя на каждого из бездомных по очереди. А вот Мятлик даже занес было руку для педагогической затрещины, но вовремя одумался и спрятал руку за спину.
– Беда у нас, Дарья Евгеньевна... точнее, не совсем у нас, – медленно, но без малейшей капли акцента произнесла Зилмат, вытаскивая из загадочного пакета аккуратную стопку измятых тетрадных листов. – Честно скажу – не знаю уж, чем вы можете нам помочь. На днях нам довелось прочесть интересную рукопись, в конце которой я нашла записку будущего самоубийцы. Нам неизвестна ни его личность, ни точное место жительства... Только этаж. Но лично мне очень, очень не хочется, чтобы человек – более того, человек интересный, талантливый! – губил свою жизнь понапрасну. – Тут женщина отчего-то смутилась и быстро прибавила: – Да пусть даже и бесталанный – нельзя так жизнь заканчивать... В четыре часа тридцать минут он это сделать собрался. А в какой день – не знаем.
Вот ведь история: бездомные люди пришли спасать жизнь человеку, которого они даже не видели никогда. «А вы, Ирина Георгиевна, все говорили, что в их положении нормально думать только о себе!» – мысленно усмехнулась Дарья. Вот бы услышали об этой ситуации те, кто бомжей за людей не считает! Что бы началось...
Назвали бы «исключительным случаем» и через месяц забыли.
– Есть у меня пара мыслей, ребята, – задумчиво протянула Даша, нашаривая на столе смартфон. – Иногда после самоубийств в домах жертв находят дневники, где они, хотя и не всегда напрямую, рассказывают о себе и о своих мотивах. До четырех часов время еще есть, так что прочту-ка я этот роман – может, найду намек или подсказку.
– А вот, может, в интернете этого писателя поискать по почерку? – неуверенно предположил Мятлик. – А то видел я одно кинишко...
– Максим Олегович, не срамитесь перед державами! – тихонько рассмеялась Зилмат, протягивая девушке рукопись. – Это же вымысел! Вы вот свой почерк на сайты выкладываете?
– Ну а что, молодежь-то, может, и выкладывает! – привычно заупрямился старик, выдирая из желтоватой бороды застрявшую сухую травинку (и как только она там оказалась?).
– В крайнем случае, я сама пройдусь по его этажу. Скажу, что акцию по психологической помощи провожу, Лешка меня подменит на часок.
Даша внимательно осмотрела столешницу, заглянула под стол и в карманы. Потом посмотрела на Артема: тот почти не шевелился, только мелко подрагивал и, глядя в одну точку, очень широко улыбался.
Зрачки у него были размером с две таблетки аспирина.
Дарья кашлянула и снова опустила глаза на стол. Смартфона не было.
– Артем, можем мы с тобой отойти на пару минуточек?
– Зачем? – жизнерадостно осведомился парень, медленно начиная подниматься на ноги. – Вы, это, здесь со мной поговорите! А если про суицидника, так это, блин, З-лмятлик знают лучше!
– Артем, верни, пожалуйста, мой телефон, – спокойно произнесла Даша, глядя прямо на Валерьева.
Тот подскочил, будто собираясь возмущенно отрицать свою вину, дернулся нелепо, как паяц, и начал опускаться обратно... Но неаккуратно завел ступню за ножку стула и полетел на пол. Мятлик успел только ухватить его за рукав, собираясь то ли остановить побег, то ли удержать от падения. Рукав затрещал; половина ниток лопнула, а оставшаяся половина повлекла за собой остальную куртку, обнажая худую Валеркину руку.
На пол из полусдернутой куртки вывалилось три телефона.
– Господи боже мой... – прошептала Зилмат Алиевна, застыв на середине движения.
«И вовсе неудивительно, он же почти незаметно мой мобильник спер. Не в первый раз, видимо...» – подумалось девушке. А потом Даша поняла, что Зилмат смотрит не на телефоны, а на сине-фиолетовые следы уколов на Валеркиных руках.
* * *
Будущий психотерапевт-психиатр, отличница с золотой медалью, вездесущий волонтер, несостоявшаяся балерина – вот неполный список того, кем была Дашка Симонова. Правда, патетику волонтерского движения она считала крайне надуманной, со школой все выгорело только благодаря отличной памяти (которая, будто имея срок годности, до предела притупилась после двух курсов универа), а месяцы в балетной студии Дарья и вовсе с удовольствием заменила бы на карате или курсы парикмахера. Ну, или хотя бы на здоровый сон.
Зато совмещать психиатрическое направление меда с волонтерством у нее получалось неплохо, тем более что Даша выбирала самые проблемные области. Вместо победных маршей и дворовых игр она дежурила в хосписах и играла с детдомовцами; учила язык жестов на практике – и вместе с глухонемыми смеялась над своими ошибками; проводила часы в изучении закона «О миграционном учете», чтобы помочь паре нервных, забитых мужьями восточных женщин обосноваться в новой стране...
Бытовые проекты, связанные со спортом, экологией и творчеством, конечно, тоже были важны для движения, но на них охотников всегда находилось много. А в «Койку», наливать бомжам суп, Даша из всех своих приятелей-волонтеров пошла одна. Так здесь и осталась, кое-как упросив ректорат дать ей свободный график обучения. «И это на последнем-то курсе! Что она в этих... гражданах нашла?!»
А находка была очень простой: во всех, кому Дарья Симонова помогала, будь то старики с деменцией или угрюмые интернатовские подростки, она видела в первую очередь людей. Не «несчастных и обездоленных», которым необходимы слезы жалости; не способ получения очередной грамоты с бонусом в виде чувства собственной важности. Просто людей – не хороших, не плохих. Разных. Матерящихся и до тошноты любезных, антипатриотов и безумных коммунистов, молчаливых и незамолкающих...
Среди волонтеров таких, как она, «человеколюбивых» ребят понемногу становилось все больше. Дашку это радовало. Лично она знала уже шестерых.
Когда-то, еще в детстве, она написала в анкете для девочек, что до начала своей взрослой жизни (то бишь окончания университета) хочет увидеть три Настоящих Чуда. Изначально подразумевались, конечно, принцы на белых конях, феи в платьях из лепестков роз и добродушные трехглавые драконы. Потом, уже в подростковом возрасте, – Вера, Надежда и Любовь. Потом Даша дала своей мечте карт-бланш, разрешив выбрать «свободную тему».
Про себя она твердила, что уже увидела очень, очень много чудес к своим двадцати трем годам. Настоящую дружбу и настоящую веру, десятки сказочных, удивительных людей, почти что магический прогресс медицины...
Вроде как гештальт был закрыт.
Однако ни одной галочки на обрывке анкеты, висевшей над ее кроватью, пока поставлено не было.
* * *
Когда троица зашла в ночлежку, бутылка, едва заметно торчащая из кармана Шереметьева, была почти полной. Теперь, полчаса спустя, она стояла на подоконнике у всех на виду; из-за сквозняка жалюзи то и дело сталкивались с ней, разнося по помещению тихий стеклянный стук. На дне бутылки плескались жалкие остатки жидкости, в фойе разлился тягучий спиртной дух, а Максим Олегович сидел, обхватив руками голову, и шатался из стороны в сторону.
Валерьев забился в угол и дрожал, громко всхлипывая.
Зилмат Алиевна сидела прямо и почти не шевелилась. Глаза у нее были блестящие, но на морщинистые щеки не капнуло ни слезинки.
Дарья разминала руки и напряженно думала. Потом вышла из-за стола и присела рядом с Артемом.
– Как долго ты употребляешь, Тем?
– Три месяца, – глухо всхлипнул тот, вяло отползая в сторону. – Нюхаю три... Колоть недавно начал... Деньги попросили...
– Много ты уже... денег им отнес?
– Три ноутбука и моноблок... Телефонов штук пять... – Артем тонко захныкал, забиваясь в угол: – Дашка, блин, я думал, мне легче будет... Дашка, не сдавай меня... Да-аша-а-а...
– Замолчи ты, утырок, ять!! – Шереметьев разъяренно подскочил к Валерьеву, занося руку для удара; Зилмат тут же оказалась рядом, но прикасаться к старику не стала, вместо этого заслоняя парня собой. – Опозорил нас, мать твою! Ты какого... натворил! Мало того что на голову шизанутый, то сидишь унылый, сопля, то скачешь, ять, с лыбой бешеной! Еще и колоться начал, и вещички здить! Нас же вместе с тобой загрести могли! Сказали бы: все вы, бомжатня, проворовались! Ах ты, гнида эдакая!!
Валера глухо зарыдал, дрожа всем телом, и шмякнулся лбом об пол. Потом, будто бы уверившись в своей вине, он забился все сильнее и сильнее, невнятно шепча и подвывая. Даша обхватила его сзади, не позволяя совсем размозжить голову. Мятлик махнул рукой и сел прямо на пол, отвернувшись от новоявленного наркомана, как от пустого места.
Зилмат опустилась рядом и тихо сказала:
– Наркоманы – это не всегда злодеи, Максим Олегович. Он не смог жить иначе. Помните, он говорил, что жизнь – тяжелая штука? Вот наш Артем и не справился, да мы и сами недосмотрели. А ведь он молодой, он под нашей с вами опекой! Мы же все-таки достойные люди...
Дашка знала Мятлика уже год. При каждой встрече она видела, как боль внутри него распухает, колется. Боль была по привычным поводам: от несправедливости мира, как у «дважды образованного» Василия, от невозможности помочь себе и другим, от лишения простого человеческого достоинства.
Некоторые привыкают жить с этой болью – и тогда им становится почти невозможно помочь. А боль Шереметьева за последние часы разрослась, натягивая кожу, так сильно, что для детонации требовалось всего одно слово.
Оно было произнесено – и Мятлик взорвался.
– Алиевна, ять! – Он стукнул кулаком по стене. – Хватит быть такой тупой, слепой, глупущей дурищей!! Не люди мы! Ты посмотри на нас: вонючие, обросшие, трясущиеся твари! Посмотри на нас как надо! На нас, мать твою, все так смотрят – как на кучу навоза! И никому мы на хрен не сдались! Ни ты, глупая старуха училка! Ни Валерик, псих обдолбанный! Ни я, пьяный кусок матраса! Все мы... – Мятлик затих, пряча лицо между дрожащих пальцев, и глухо закончил: – Бомжи ссаные...
Валера дернулся и затих. Даша ничего не говорила, хотя ей хотелось плакать и тоже биться головой об пол. Такая боль сейчас вырвалась наружу и повисла в воздухе, что жить с ней в одном мире казалось невозможным. Невыносимым. Неправильным.
А Зилмат молчала по-особенному. Она молчала привычно, кротко вынося и крики, и ругательства. Дашка знала: так их терпеть может только тот человек, который считает это заслуженным.
Потом Зилмат Алиевна придвинулась к Мятлику и положила руку ему на плечо. Старика мелко затрясло, и на секунду Даше почудилось, что он вот-вот упадет...
Но тонкая рука узбечки, казалось, держала его крепче любого троса.
– Конечно, Максим Олегович, – с доброй, почти материнской грустью произнесла она. – Мы бомжи. Маргиналы, люмпены, мизерабли, бичи. Среди нас пьяницы, наркоманы и проститутки. Среди нас много даже тех, кто уже не может жить по-другому. Но, скажите, почему мы не люди? Человек – это не обязательно что-то хорошее или плохое. Чтобы быть человеком, нужно всего-то им себя почувствовать.
– Не чувствую я, Зилька... – пробормотал Шереметьев тихо-тихо, будто превозмогая себя самого. – Как накричал на днях на девчонку в гастрономе матом – так всё теперь... Не стану я больше человеком. Да и как тут стать, когда ни детей, ни плетей... Ни тела чистого... И не предвидится же! Так и стану шляться призраком, как Вечный жид, как там его...
– Ой, Максим Олегович, вы что, Библию читали? – без всякого ехидства удивилась Зилмат; Дарья невольно улыбнулась, заметив живой взгляд ее черных глаз. – Агасфер его звали. Он Иисусу Христу, когда тот крест нес, не позволил у своей стены отдохнуть. С тех пор и скитается по свету до самого Страшного суда. – Она помолчала, теребя ногтями предпоследнюю пуговицу на пальто. – В одном рассказе было сравнение нас, бездомных людей, с сыновьями Агасфера. Мол, мы такие же неприкаянные... Как тот самый Вечный жид.
– Да он-то хоть с Христом говорил! Про него хоть в Библии написано! – горестно махнул рукой Мятлик, залпом допивая капли со дна бутылки. – А мы? Я вот даже... даже певца никакого известного не встречал, веришь? Так себе из нас потомки, нас и Агасфер этот твой послал бы... Пасынки, недоноски хреновы... Нелюди...
пьяные слезы пережали ему горло; Мятлик закашлялся, как чахоточный, и снова задрожал. Зилмат гладила его по шапке и по сальным вихрам, будто потерявшегося ребенка.
– Я встречала один раз Аллу Пугачеву, – насмешливо заметила она. – Что-то не слишком я себя после этого человеком почувствовала. А про всяких там преступников знаете сколько всего написано? Так что же, они после этого – больше нас люди, что ли? Ну, так хотите тогда, я про вас что-нибудь напишу? А после мы подкараулим Пугачеву и заставим дать автограф. Вот тогда, полагаю, заживем!
Даша поймала себя на том, что тихо, почти истерически хихикает. Фыркнул, подавая признаки жизни, Валера. Даже угрюмый, измокший в слезах Мятлик прыснул, представив, наверное, как эстрадная дива испуганно расписывается на мятой бумажке – и все бомжи на свете мгновенно становятся чистыми, выбритыми и культурными.
– Да ну тебя, Алиевна, как че придумаешь...
– А вы что себе выдумали? Что человек – это обязательно тот, кого все любят и кто не грешит ни в коем разе? Вы хоть помните, с чего Библия-то начинается? – Зилмат Алиевна фыркнула, подходя к Валерику и садясь рядом с ним на пол. – А если хотите себя человечным почувствовать, так у вас еще все шансы есть!
Поколебавшись, Шереметьев подошел к остальным и присел на корточки. Вздохнул, глядя на распластанного подопечного. Голубая кофта Даши без всякого страха и отвращения прислонилась к его грязному ватнику.
– Если ты не чувствуешь себя человеком, значит, ты пока что деревянный мальчик Пиноккио. Значит, все еще впереди. – Шмыгнув носом, Даша подтянула к себе смартфон. – Сейчас я Белле позвоню, пусть посидит с Артемом. Давно надо было с его болезнью разобраться, клинический же случай, почти как в книжке... Ладно, успеем еще. Надо нашего самоубийцу спасать. Сейчас почитаю этого «V». И что бы это значило? Вендетта? Вива? Вольтер?
– Вольтер! – Зилмат, успокаивающе гладившая Валеру по плечу, молниеносно встала. –Именно Вольтер, Дарья Евгеньевна. Я уж думала, мои глаза меня подводят... Почерк-то изменился немного, да и подписывался он иначе... Нет, за Вольтером нам все равно пришлось бы к вам идти... Доступа в интернет у нас, к несчастью, нет...
– Зилмат Алиевна, – с опаской уточнила Даша, – Вольтер еще в восемнадцатом веке умер. Или это псевдоним какой-то?
– «Нет, извините!» – явно цитируя кого-то, произнесла бывшая учительница. – «Это имя от мамы с папой!» Откройте свой интернет, найдите тех, кто учился в пятнадцатой гимназии имени Мережковского с девяностого по девяносто девятый. Так ведь можно сделать? – виновато уточнила она. – Сын у меня так как-то одноклассников находил...
– Вольтер Шайнверт? Ну и имечко... – покачала головой Дарья через пару минут поисков. – Ему самому писать, пожалуй, рискованно. Свяжемся-ка с его друзьями. Может, скажут, где живет наш философ-просветитель...
Часть V. Вольтер
Крохотный закуток в офисном здании был даже не овеян, а прокурен насквозь индийскими благовониями, по тошнотворности напоминавшими автомобильную «елочку». Вольтер, правда, морщился только первые пять раз – потом как-то «принюхался». Правда, в одежду запашок въедался знатно – некоторые прохожие в этом районе, увидев долговязого длинноволосого парня с ухоженной бородкой, высказывали по поводу его волос и запаха разные мнения. В основном не слишком толерантные и цензурные.
– Вольтер Рагн... Ранг...
Зиновий вечно запинался на его отчестве, что было неудивительно, хотя и неприятно. Вот фразу «С вас три тысячи восемнадцать рублей» он произносил без единой запинки!
– Рагнвальдович.
– Да... В общем, наблюдаю над вами очередного импа, к сожалению, – удрученно покачал головой экстрасенс, белый маг и чернокнижник. – Увы, они к вам только так лезут. Сбой в пранаяма-чакре, не иначе...
Вольтер фальшиво вздохнул, но вполне искренне попытался ощутить пранаяма-чакру. Наверное, она была где-то в желудке, ибо тот забурлил, как приснопамятный волшебный «горшочек-не-вари». Все-таки поесть не помешало бы еще вчера... Жалко, что нельзя было запихнуть в живот еду без всех этих утомительных пережевываний и глотаний.
Зилмат Алиевна Азимова переехала в Россию вместе с сыном Бохтаром, который, как и многие ребята его возраста, стремился в большой город на заработки. Человеком он вырос приличным: мало курил, выпивал только по праздникам, деньги нес домой, с хулиганами не якшался. И вскоре из простого гастарбайтера стал одним из управляющих строительной фирмы – не зря Зиля учила мальчика изъясняться на русском языке! Ох, сколько абстрактных матерей дочиста отмыло вымышленные рамы, прежде чем Бохтарик сумел без запинки читать Фета, Северянина, Сологуба... Но все это было не напрасно.
И саму Зилмат в России ждала вовсе не роль уборщицы или посудомойки. Директор престижной гимназии пораженно и с уважением взирал на русскоязычные филологические исследования Зилмат Алиевны, которые по большей части писались «в стол». По несколько педагогических наград за один учебный год, счастливые объятия выпускников, дополнительные занятия с талантливыми ребятами... Зарплата у учителей, конечно, не царская, но вместе с Бохтаром за десяток лет они накопили на маленькую, со вкусом обставленную квартиру. Чем не жизнь? Да и другим иммигрантам помогать удавалось – как благодарили Зилмат Алиевну молодые парни со стройки, когда та, приезжая проведать сына, вытаскивала из полиэтиленовой «маечки» пирожки! Некоторых ребят поумнее даже удалось устроить в гимназию охранниками, а одна уборщица, вдохновившись примером Зилмат, смогла даже поступить в университет.
Как и в жизни Мятлика, переломным моментом в этой истории стала свадьба. Маруся, простоватая с виду секретарша, звала Зилмат Алиевну мамой и клялась в безумной любви к Бохтару; подносила бульон (пускай и недосоленный), когда свекровь подвернула лодыжку, сметала с книжных полок пыль (пускай и вместе со статуэтками)... Но постепенно Зиля краем уха стала слышать шепотки: мол, твоя мамаша, Бохтик, на меня огрызается, жить нам не даст... твоего отца со свету сжила...
Что уж скрывать, пару раз Зилмат Алиевна и вправду невестку поучала. Почему бы своим жизненным опытом с молодежью не поделиться? Умнее будут! А один раз и накричала, когда услышала про «сжитого со свету отца». Сама же потом и прощения просила... Нервы уже не выдержали: мало того что новый директор гимназии, взяв курс на точные науки, до минимума сократил спонсирование филологов, так еще и девчонка эта глупая словами разбрасывается. Потом Маруська, дурочка, полночи плакала, руки заламывала и что-то говорила про начинающуюся старческую деменцию...
В конце концов, услышав, как Бохтар тихонько, неуверенно соглашается с Марусиными словами про некий «неплохой дом престарелых», Зилмат написала молодым короткую записку и ушла сама. Отправки в крохотную комнатку с кроватью, тумбочкой и большими подгузниками, притом с подачи родного сына, ее сердце бы, пожалуй, не выдержало. Лучше уж самой уходить...
Пару месяцев назад, узнав эту историю от полуживой, голодной, замерзшей, но гордо и прямо сидящей старушки, Максим Олегович матерился долго и сочно. Валера же пожал плечами, а потом залихватски махнул рукой и протянул Зилмат кусок булки. У него тогда был период очень, очень хорошего настроения, от которого тете Зиле самой захотелось жить – пусть даже и так.
* * *
– Куда тя черти потянули, Алиевна?!
По тону Шереметьева было прекрасно слышно, что свои истинные чувства он вежливо сдерживает. Зилмат нашлась, но обстоятельства этой находки деда совсем не радовали; к тому же по пути куда-то «сдристнул, ять, Валерик», и теперь голова Мятлика болела уже за него.
– Думала, что мне помогут. Не помогли, к сожалению, – скупо и глухо отозвалась Кикимора, спрятав почти все лицо под лоскутами самодельной «паранджи». – Придется идти искать помощь у других людей. Передохну и пойду.
В этот раз Мятлик бабкины закидоны снова вытерпел – вздохнул, заковыристо выматерился и принялся копаться в карманах, ища остатки вчерашних сухарей. Тут же, будто почуяв съестное, нашелся Валерик – торопливо и как-то испуганно озираясь, он вынырнул из переулка и, сунув руки в карманы, молча подошел к приятелям.
Теплое приветствие Шереметьева не заставило себя ждать:
– И где тя черти носили?.. А-а, какая разница, на сухарь... Представь, старуха наша пошла рукописи вчерашние в ментовку относить. Будто сама, ять, героиня дедуктива!
Зилмат Алиевна, как это часто бывало, попросту промолчала. Сухарик она доела быстро и почти беззвучно, как мышка; Шереметьев споро всунул в ее узкую ладонь свою собственную порцию, буркнув очередной матерок.
– Мы вот в интернате смотрели мультик один японский. – Валера спрятал руки под мышки, быстро оглянулся вокруг и в сотый раз нервно хлюпнул носом. – Там тоже, ну, бомжи были. Но они хоть дитенка домой возвращали! А ты, теть Зиля? Ну на хрена ты с этой кучкой бумажек во-зишься?!
– Потому что создатель Арсеньева, Верочки и Максима на днях планирует покончить с жизнью, – кратко и просто сообщила Зилмат, доставая из-за пазухи сложенный вдвое листок.
* * *
«...исполнить изощренный драконий план... Для того... чтобы...
Бездарность! Безалаберный! Бесполезный!
Закончить все это дома, после похода к З., в 16.30. Броситься в пролет, выпить яда, курок над виском нажать.
Я себя ненавижу. Я больше ничего не хочу. Я очень устал».
– Маяковского цитирует, глядите-ка, – с затаенной гордостью сообщила Зилмат. – Творческая личность. Такие... такие с жизнью счеты и сводят, вы уж мне поверьте.
Троица неяпонских бомжей стояла под окнами и смотрела, как на четвертом этаже загорается свет. Обозначенное в записке время уже прошло, а ни машин скорой помощи, ни полиции у подъездов видно не было – это Зилмат отметила с большим облегчением. Несколько больше общему спокойствию поспособствовала добытая Шереметьевым пол-литра водки: бабка Фифа из частного сектора, по выходным побиравшаяся у «Семерочки», внезапно вернула старый должок.
– Вот те был бы номер, Алиевна... – с еле заметным смущением проворчал Мятлик, все пытаясь вспомнить, откуда именно вылетел пакет со смятой фантастической прозой. – Вчера писанину, из окна выпавшую, подобрали, а сегодня б уже самого писателя по двору собирать помогали... Че людям не живется на белом свете...
– А может, он уже помер, – неуверенно проворчал Валера, все порываясь куда-то отойти, хотя по нужде они все по очереди уже успели отлучиться минут десять назад.
На вздрогнувшую из-за его реплики Зилмат он не обращал ни капли внимания.
– Вскрылся, блин... Или висит себе...
– Какое там! Свет на всем четвертом этаже горит, бумажки оттуда скинули, а ментов не видать, – крякнул Шереметьев, глотая дешевую водку. – Живой, голубчик... Покамест... Тока вот что с этим делать, кто б еще знал! Если сами пойдем, так хорошо, если просто выгонят взашей.
– Дашка бы придумала. – Валерьев сглотнул слюну, печально провожая взглядом бутылку, что после второго круга осела в кармане Мятлика. – Она ж... этот... Психиатр, блин. С самовыпильщиками работает...
Шереметьев тяжко вздохнул, припоминая прошлый разговор с Дарьей Евгеньевной – крайне слезовыжимательный и ни до чего не доведший.
– Дашка-то Дашкой, да тока мы ж ей обещали выпивши не являться!
– Так, господа, мало ли что вы кому обещали! – строго выпрямилась Зилмат Алиевна, заправляя серебристо-черный локон за ухо. – На кону человеческая жизнь! Мы отнесем ей роман и... Ой! Боженьки мои! Забыла!
– Боженьку-то мы все давно позабыли... – философски протянул Мятлик.
– Максим Олегович, не смейте язвить! Я пакет с романом в отделении позабыла... Ах, старая дырявая голова! Ах, кошелка дряхлая! Все забываю!
– Теть Зиля, не ругайся на себя! Ты же, блин, у нас умница! Я мигом! Вы пока идите к «Койке», я вас догоню!
Валера с нескрываемым и немотивированным счастьем в голосе вскочил. Не дожидаясь согласия или отказа, он рванулся вперед и вверх по поросшему овсяницей склону – гораздо быстрее, чем бежал нынче утром Шереметьев, и к тому же не вытаскивая рук из карманов. Через минуту его фигурка уже исчезла за силуэтами кустов и мигающими шпилями фонарей.
– Перенервничал пацаненок, – по-своему истолковал рвение Валеры Шереметьев, приложившись к чекушке – и тут же сунув ее обратно в карман.
– Зря мы его отпустили, – с сомнением покачала головой Зилмат. – Как он этот пакет вернет? Там такой... гражданин недобрый сидит... Да и поздно уже...
Красные от холода грабли Мятлика ободряюще сжали хрупкие плечи узбечки.
– Не боись! Валерику если че в голову стукнет, так он своего добьется. Ему как-то раз приспичило у другого недонищего на вокзале сто рублей выцыганить. – На немой вопрос Зилмат Шереметьев почти виновато пожал плечами: –Ну, из спортивного интересу!
– И что в итоге?
– Что-что... Тот бедняк, типа, «одноногий» был, так наша дуралесина гдей-то инвалидную коляску достал, подкатил и давай ныть: помоги, мол, собрату по несчастью... А тот ему: «Не отвлекай, мне из-за тебя сегодня жрать не на что будет!» Люди вокруг собрались, на телефоны снимать стали... В итоге, короче, драка была. –Мятлик помолчал, сковырнул выступивший на лбу прыщ и закончил: – Но зато им столько соток накидали, что они их, в обезьяннике сидючи, поровну и разделили. Выходит, добился своего, зараза. И тут добьется!
Часть IV. Даша
В ночлежке для бездомных, носившей незамысловатое название «Койка», сегодня было мало людей.
На вступительной лекции для волонтеров Ирина Георгиевна говорила, что этому есть вполне разумное объяснение: те из бездомных, кто решил к холодному сезону найти себе стабильный стол и кров, непременно придут после самых первых заморозков, а то и раньше. Те же, кто привык переживать холода на теплотрассах и полустанках, начнут приходить, когда зима окажется в самом разгаре. Точнее говоря, когда наступят ее последствия: обморожения, пневмония, сухая гангрена.
Последний постоянный жилец «Койки» пришел к ним шестнадцать дней назад – из интереса Даша даже вела отсчет. Долговязый сорокалетний Володя уже пару лет кружил вокруг «Койки», как нерешительная акула. На выдаче еды он бывал регулярно, один раз помогал волонтерам раздавать листовки, а дважды приходил на восстановление документов, но оба раза сбегал за три-четыре минуты до назначенного времени. В конце концов Сашка Савельев, упрямый врач-стажер «Койки», пошел на принцип: купил две банки любимой Володиной сгущенки, дождался окончания рабочего дня и отправился «ловить акулу». Заставлять силой Сашка, конечно, никого не стал, но после душевного разговора Володя пришел через два дня и практически без ошибок заполнил все заявления. Остался жить... Вчера вон гордо разливал по тарелкам борщ собственного приготовления. Вкусный, даром что почти без мяса.
Жалко, что таких Сашек Савельевых на всех Володь никак не хватит.
Зато словоохотливых жильцов ночлежки, любящих порассуждать вслух, пока ты панически дописываешь конспект по общей психопатологии... вот их, кажется, даже слишком много!
– Понимаешь, Дарья Евгеньевна, кому-то из наших ведь везет! Ведь живут же люди! Вон Виктор Иваныч к бабке одной огород копать устроился. И жрет себе, и пьет себе! А ведь инвалид по уму-то, в дурдоме сидел! – Василий, перемыв всю посуду, по инерции перемыл и косточки всем своим знакомым, после чего привычно переключился на себя: – А я? Математик, программист, два высших образования! Последние деньги на «бесплатное» лечение извел, квартиру заложил... И кому я теперь нужен, весь такой здоровый, а?!
Дарья сочувственно покачала головой и принялась перевязывать светло-русый конский хвост тонкой спиральной резиночкой. Комментаторы Василию никогда не требовались – только слушатели. Когда Дашка по глупости попыталась разобрать его проблемы и даже заикнулась об антидепрессантах, мужчина оскорбленно заявил, что в «эту вашу психологию» он не верит ни на грош. Еще и не разговаривал с ней потом две недели... к тайной радости одной из сторон.
– А вон Татьяна Ефимовна говорит, что это потому, что мы грешили много! Ну, кто ж этой даме слово против скажет? Я, может, и грешил немного, да вот только не вижу, чтобы власти наши – у них, поди, грехов побольше! – у мусорок побирались.
Дверной колокольчик тихонько звякнул, и Даша, не веря своим ушам, подняла взгляд с конспекта на входящих людей.
Лица были знакомые, хотя и с непривычной гаммой эмоций: так, бывший слесарь Максим Олегович по прозвищу Мятлик был мрачен, как туча, а бывший детдомовец Артем Валерьев с блестящими глазами сиял от некоего невысказанного счастья. С ними пришла недавно появившаяся в компании пожилая спутница – кажется, Халимат...
– Василий Викторович, освобождай-ка ты мне сиденье, люди поговорить пришли, – миролюбиво попросила Даша, надевая тонкие прямоугольные очки и доставая блокнот.
Математик-программист с готовностью вскочил и отправился довершать рассказ о несправедливом мире в направлении столовой. Пусть говорит: ему так легче, а большинство уже привыкло.
Посмотрев время на экране смартфона, Дарья на всякий случай оставила его на столе (мало ли, вдруг куда позвонить нужно будет) и снова посмотрела на гостей. Женщина (нет, не Халимат... Зулейха?) села первой, прижимая к груди пухлый, плотно набитый чем-то пакет. Артем плюхнулся на второй, придвинутый им же стул и забегал глазами по стенам, мебели и потолку; он постоянно подергивался, будто распираемый изнутри какими-то важными новостями.
Дарья мысленно поставила галочку в вы-ученном наизусть списке.
Валерьев будто невзначай потер слезящиеся, красные глаза – со второго раза, вначале промахнувшись рукой мимо лица.
В списке появились вторая и третья галочки. Даша развернулась к Шереметьеву, мнущемуся между двумя стульями, и укоризненно принюхалась.
– Да знаю я, Дарьевгеньна! – тут же принялся оправдываться старик. – Договаривались, что трезвыми придем... Но мы ж не ради себя, хоть режь, мы, это... вот... Зилмат Алиевна, подскажи мене!
Зилмат (точно, как можно было забыть!) открыла было рот, зачем-то поднимая мешок, но тут в беседу вклинился Валерьев. Подскочив, как цапнутый клещом, он наклонился над столом и весело застрекотал. Наверное, самому парню эта речь казалась невероятно четкой и внятной, но Даша с трудом разбирала словесную кашу, которая валилась из его рта.
– Дарьвньвна, мы книжк прочитли, а-в-ней-мужик-самовып-ться хочет! Мы его спсать пришли, выжпсихатор! А З-лиевна говорит, что кнга хрша, хотя в ней какая-то фыга, ха-ха!
Громко рассмеявшись, Артем плюхнулся обратно на стул и с улыбкой воззрился на Дашу. Кажется, его шутка ему показалась уморительной.
Даша не улыбалась и не говорила, задумчиво глядя на каждого из бездомных по очереди. А вот Мятлик даже занес было руку для педагогической затрещины, но вовремя одумался и спрятал руку за спину.
– Беда у нас, Дарья Евгеньевна... точнее, не совсем у нас, – медленно, но без малейшей капли акцента произнесла Зилмат, вытаскивая из загадочного пакета аккуратную стопку измятых тетрадных листов. – Честно скажу – не знаю уж, чем вы можете нам помочь. На днях нам довелось прочесть интересную рукопись, в конце которой я нашла записку будущего самоубийцы. Нам неизвестна ни его личность, ни точное место жительства... Только этаж. Но лично мне очень, очень не хочется, чтобы человек – более того, человек интересный, талантливый! – губил свою жизнь понапрасну. – Тут женщина отчего-то смутилась и быстро прибавила: – Да пусть даже и бесталанный – нельзя так жизнь заканчивать... В четыре часа тридцать минут он это сделать собрался. А в какой день – не знаем.
Вот ведь история: бездомные люди пришли спасать жизнь человеку, которого они даже не видели никогда. «А вы, Ирина Георгиевна, все говорили, что в их положении нормально думать только о себе!» – мысленно усмехнулась Дарья. Вот бы услышали об этой ситуации те, кто бомжей за людей не считает! Что бы началось...
Назвали бы «исключительным случаем» и через месяц забыли.
– Есть у меня пара мыслей, ребята, – задумчиво протянула Даша, нашаривая на столе смартфон. – Иногда после самоубийств в домах жертв находят дневники, где они, хотя и не всегда напрямую, рассказывают о себе и о своих мотивах. До четырех часов время еще есть, так что прочту-ка я этот роман – может, найду намек или подсказку.
– А вот, может, в интернете этого писателя поискать по почерку? – неуверенно предположил Мятлик. – А то видел я одно кинишко...
– Максим Олегович, не срамитесь перед державами! – тихонько рассмеялась Зилмат, протягивая девушке рукопись. – Это же вымысел! Вы вот свой почерк на сайты выкладываете?
– Ну а что, молодежь-то, может, и выкладывает! – привычно заупрямился старик, выдирая из желтоватой бороды застрявшую сухую травинку (и как только она там оказалась?).
– В крайнем случае, я сама пройдусь по его этажу. Скажу, что акцию по психологической помощи провожу, Лешка меня подменит на часок.
Даша внимательно осмотрела столешницу, заглянула под стол и в карманы. Потом посмотрела на Артема: тот почти не шевелился, только мелко подрагивал и, глядя в одну точку, очень широко улыбался.
Зрачки у него были размером с две таблетки аспирина.
Дарья кашлянула и снова опустила глаза на стол. Смартфона не было.
– Артем, можем мы с тобой отойти на пару минуточек?
– Зачем? – жизнерадостно осведомился парень, медленно начиная подниматься на ноги. – Вы, это, здесь со мной поговорите! А если про суицидника, так это, блин, З-лмятлик знают лучше!
– Артем, верни, пожалуйста, мой телефон, – спокойно произнесла Даша, глядя прямо на Валерьева.
Тот подскочил, будто собираясь возмущенно отрицать свою вину, дернулся нелепо, как паяц, и начал опускаться обратно... Но неаккуратно завел ступню за ножку стула и полетел на пол. Мятлик успел только ухватить его за рукав, собираясь то ли остановить побег, то ли удержать от падения. Рукав затрещал; половина ниток лопнула, а оставшаяся половина повлекла за собой остальную куртку, обнажая худую Валеркину руку.
На пол из полусдернутой куртки вывалилось три телефона.
– Господи боже мой... – прошептала Зилмат Алиевна, застыв на середине движения.
«И вовсе неудивительно, он же почти незаметно мой мобильник спер. Не в первый раз, видимо...» – подумалось девушке. А потом Даша поняла, что Зилмат смотрит не на телефоны, а на сине-фиолетовые следы уколов на Валеркиных руках.
* * *
Будущий психотерапевт-психиатр, отличница с золотой медалью, вездесущий волонтер, несостоявшаяся балерина – вот неполный список того, кем была Дашка Симонова. Правда, патетику волонтерского движения она считала крайне надуманной, со школой все выгорело только благодаря отличной памяти (которая, будто имея срок годности, до предела притупилась после двух курсов универа), а месяцы в балетной студии Дарья и вовсе с удовольствием заменила бы на карате или курсы парикмахера. Ну, или хотя бы на здоровый сон.
Зато совмещать психиатрическое направление меда с волонтерством у нее получалось неплохо, тем более что Даша выбирала самые проблемные области. Вместо победных маршей и дворовых игр она дежурила в хосписах и играла с детдомовцами; учила язык жестов на практике – и вместе с глухонемыми смеялась над своими ошибками; проводила часы в изучении закона «О миграционном учете», чтобы помочь паре нервных, забитых мужьями восточных женщин обосноваться в новой стране...
Бытовые проекты, связанные со спортом, экологией и творчеством, конечно, тоже были важны для движения, но на них охотников всегда находилось много. А в «Койку», наливать бомжам суп, Даша из всех своих приятелей-волонтеров пошла одна. Так здесь и осталась, кое-как упросив ректорат дать ей свободный график обучения. «И это на последнем-то курсе! Что она в этих... гражданах нашла?!»
А находка была очень простой: во всех, кому Дарья Симонова помогала, будь то старики с деменцией или угрюмые интернатовские подростки, она видела в первую очередь людей. Не «несчастных и обездоленных», которым необходимы слезы жалости; не способ получения очередной грамоты с бонусом в виде чувства собственной важности. Просто людей – не хороших, не плохих. Разных. Матерящихся и до тошноты любезных, антипатриотов и безумных коммунистов, молчаливых и незамолкающих...
Среди волонтеров таких, как она, «человеколюбивых» ребят понемногу становилось все больше. Дашку это радовало. Лично она знала уже шестерых.
Когда-то, еще в детстве, она написала в анкете для девочек, что до начала своей взрослой жизни (то бишь окончания университета) хочет увидеть три Настоящих Чуда. Изначально подразумевались, конечно, принцы на белых конях, феи в платьях из лепестков роз и добродушные трехглавые драконы. Потом, уже в подростковом возрасте, – Вера, Надежда и Любовь. Потом Даша дала своей мечте карт-бланш, разрешив выбрать «свободную тему».
Про себя она твердила, что уже увидела очень, очень много чудес к своим двадцати трем годам. Настоящую дружбу и настоящую веру, десятки сказочных, удивительных людей, почти что магический прогресс медицины...
Вроде как гештальт был закрыт.
Однако ни одной галочки на обрывке анкеты, висевшей над ее кроватью, пока поставлено не было.
* * *
Когда троица зашла в ночлежку, бутылка, едва заметно торчащая из кармана Шереметьева, была почти полной. Теперь, полчаса спустя, она стояла на подоконнике у всех на виду; из-за сквозняка жалюзи то и дело сталкивались с ней, разнося по помещению тихий стеклянный стук. На дне бутылки плескались жалкие остатки жидкости, в фойе разлился тягучий спиртной дух, а Максим Олегович сидел, обхватив руками голову, и шатался из стороны в сторону.
Валерьев забился в угол и дрожал, громко всхлипывая.
Зилмат Алиевна сидела прямо и почти не шевелилась. Глаза у нее были блестящие, но на морщинистые щеки не капнуло ни слезинки.
Дарья разминала руки и напряженно думала. Потом вышла из-за стола и присела рядом с Артемом.
– Как долго ты употребляешь, Тем?
– Три месяца, – глухо всхлипнул тот, вяло отползая в сторону. – Нюхаю три... Колоть недавно начал... Деньги попросили...
– Много ты уже... денег им отнес?
– Три ноутбука и моноблок... Телефонов штук пять... – Артем тонко захныкал, забиваясь в угол: – Дашка, блин, я думал, мне легче будет... Дашка, не сдавай меня... Да-аша-а-а...
– Замолчи ты, утырок, ять!! – Шереметьев разъяренно подскочил к Валерьеву, занося руку для удара; Зилмат тут же оказалась рядом, но прикасаться к старику не стала, вместо этого заслоняя парня собой. – Опозорил нас, мать твою! Ты какого... натворил! Мало того что на голову шизанутый, то сидишь унылый, сопля, то скачешь, ять, с лыбой бешеной! Еще и колоться начал, и вещички здить! Нас же вместе с тобой загрести могли! Сказали бы: все вы, бомжатня, проворовались! Ах ты, гнида эдакая!!
Валера глухо зарыдал, дрожа всем телом, и шмякнулся лбом об пол. Потом, будто бы уверившись в своей вине, он забился все сильнее и сильнее, невнятно шепча и подвывая. Даша обхватила его сзади, не позволяя совсем размозжить голову. Мятлик махнул рукой и сел прямо на пол, отвернувшись от новоявленного наркомана, как от пустого места.
Зилмат опустилась рядом и тихо сказала:
– Наркоманы – это не всегда злодеи, Максим Олегович. Он не смог жить иначе. Помните, он говорил, что жизнь – тяжелая штука? Вот наш Артем и не справился, да мы и сами недосмотрели. А ведь он молодой, он под нашей с вами опекой! Мы же все-таки достойные люди...
Дашка знала Мятлика уже год. При каждой встрече она видела, как боль внутри него распухает, колется. Боль была по привычным поводам: от несправедливости мира, как у «дважды образованного» Василия, от невозможности помочь себе и другим, от лишения простого человеческого достоинства.
Некоторые привыкают жить с этой болью – и тогда им становится почти невозможно помочь. А боль Шереметьева за последние часы разрослась, натягивая кожу, так сильно, что для детонации требовалось всего одно слово.
Оно было произнесено – и Мятлик взорвался.
– Алиевна, ять! – Он стукнул кулаком по стене. – Хватит быть такой тупой, слепой, глупущей дурищей!! Не люди мы! Ты посмотри на нас: вонючие, обросшие, трясущиеся твари! Посмотри на нас как надо! На нас, мать твою, все так смотрят – как на кучу навоза! И никому мы на хрен не сдались! Ни ты, глупая старуха училка! Ни Валерик, псих обдолбанный! Ни я, пьяный кусок матраса! Все мы... – Мятлик затих, пряча лицо между дрожащих пальцев, и глухо закончил: – Бомжи ссаные...
Валера дернулся и затих. Даша ничего не говорила, хотя ей хотелось плакать и тоже биться головой об пол. Такая боль сейчас вырвалась наружу и повисла в воздухе, что жить с ней в одном мире казалось невозможным. Невыносимым. Неправильным.
А Зилмат молчала по-особенному. Она молчала привычно, кротко вынося и крики, и ругательства. Дашка знала: так их терпеть может только тот человек, который считает это заслуженным.
Потом Зилмат Алиевна придвинулась к Мятлику и положила руку ему на плечо. Старика мелко затрясло, и на секунду Даше почудилось, что он вот-вот упадет...
Но тонкая рука узбечки, казалось, держала его крепче любого троса.
– Конечно, Максим Олегович, – с доброй, почти материнской грустью произнесла она. – Мы бомжи. Маргиналы, люмпены, мизерабли, бичи. Среди нас пьяницы, наркоманы и проститутки. Среди нас много даже тех, кто уже не может жить по-другому. Но, скажите, почему мы не люди? Человек – это не обязательно что-то хорошее или плохое. Чтобы быть человеком, нужно всего-то им себя почувствовать.
– Не чувствую я, Зилька... – пробормотал Шереметьев тихо-тихо, будто превозмогая себя самого. – Как накричал на днях на девчонку в гастрономе матом – так всё теперь... Не стану я больше человеком. Да и как тут стать, когда ни детей, ни плетей... Ни тела чистого... И не предвидится же! Так и стану шляться призраком, как Вечный жид, как там его...
– Ой, Максим Олегович, вы что, Библию читали? – без всякого ехидства удивилась Зилмат; Дарья невольно улыбнулась, заметив живой взгляд ее черных глаз. – Агасфер его звали. Он Иисусу Христу, когда тот крест нес, не позволил у своей стены отдохнуть. С тех пор и скитается по свету до самого Страшного суда. – Она помолчала, теребя ногтями предпоследнюю пуговицу на пальто. – В одном рассказе было сравнение нас, бездомных людей, с сыновьями Агасфера. Мол, мы такие же неприкаянные... Как тот самый Вечный жид.
– Да он-то хоть с Христом говорил! Про него хоть в Библии написано! – горестно махнул рукой Мятлик, залпом допивая капли со дна бутылки. – А мы? Я вот даже... даже певца никакого известного не встречал, веришь? Так себе из нас потомки, нас и Агасфер этот твой послал бы... Пасынки, недоноски хреновы... Нелюди...
пьяные слезы пережали ему горло; Мятлик закашлялся, как чахоточный, и снова задрожал. Зилмат гладила его по шапке и по сальным вихрам, будто потерявшегося ребенка.
– Я встречала один раз Аллу Пугачеву, – насмешливо заметила она. – Что-то не слишком я себя после этого человеком почувствовала. А про всяких там преступников знаете сколько всего написано? Так что же, они после этого – больше нас люди, что ли? Ну, так хотите тогда, я про вас что-нибудь напишу? А после мы подкараулим Пугачеву и заставим дать автограф. Вот тогда, полагаю, заживем!
Даша поймала себя на том, что тихо, почти истерически хихикает. Фыркнул, подавая признаки жизни, Валера. Даже угрюмый, измокший в слезах Мятлик прыснул, представив, наверное, как эстрадная дива испуганно расписывается на мятой бумажке – и все бомжи на свете мгновенно становятся чистыми, выбритыми и культурными.
– Да ну тебя, Алиевна, как че придумаешь...
– А вы что себе выдумали? Что человек – это обязательно тот, кого все любят и кто не грешит ни в коем разе? Вы хоть помните, с чего Библия-то начинается? – Зилмат Алиевна фыркнула, подходя к Валерику и садясь рядом с ним на пол. – А если хотите себя человечным почувствовать, так у вас еще все шансы есть!
Поколебавшись, Шереметьев подошел к остальным и присел на корточки. Вздохнул, глядя на распластанного подопечного. Голубая кофта Даши без всякого страха и отвращения прислонилась к его грязному ватнику.
– Если ты не чувствуешь себя человеком, значит, ты пока что деревянный мальчик Пиноккио. Значит, все еще впереди. – Шмыгнув носом, Даша подтянула к себе смартфон. – Сейчас я Белле позвоню, пусть посидит с Артемом. Давно надо было с его болезнью разобраться, клинический же случай, почти как в книжке... Ладно, успеем еще. Надо нашего самоубийцу спасать. Сейчас почитаю этого «V». И что бы это значило? Вендетта? Вива? Вольтер?
– Вольтер! – Зилмат, успокаивающе гладившая Валеру по плечу, молниеносно встала. –Именно Вольтер, Дарья Евгеньевна. Я уж думала, мои глаза меня подводят... Почерк-то изменился немного, да и подписывался он иначе... Нет, за Вольтером нам все равно пришлось бы к вам идти... Доступа в интернет у нас, к несчастью, нет...
– Зилмат Алиевна, – с опаской уточнила Даша, – Вольтер еще в восемнадцатом веке умер. Или это псевдоним какой-то?
– «Нет, извините!» – явно цитируя кого-то, произнесла бывшая учительница. – «Это имя от мамы с папой!» Откройте свой интернет, найдите тех, кто учился в пятнадцатой гимназии имени Мережковского с девяностого по девяносто девятый. Так ведь можно сделать? – виновато уточнила она. – Сын у меня так как-то одноклассников находил...
– Вольтер Шайнверт? Ну и имечко... – покачала головой Дарья через пару минут поисков. – Ему самому писать, пожалуй, рискованно. Свяжемся-ка с его друзьями. Может, скажут, где живет наш философ-просветитель...
Часть V. Вольтер
Крохотный закуток в офисном здании был даже не овеян, а прокурен насквозь индийскими благовониями, по тошнотворности напоминавшими автомобильную «елочку». Вольтер, правда, морщился только первые пять раз – потом как-то «принюхался». Правда, в одежду запашок въедался знатно – некоторые прохожие в этом районе, увидев долговязого длинноволосого парня с ухоженной бородкой, высказывали по поводу его волос и запаха разные мнения. В основном не слишком толерантные и цензурные.
– Вольтер Рагн... Ранг...
Зиновий вечно запинался на его отчестве, что было неудивительно, хотя и неприятно. Вот фразу «С вас три тысячи восемнадцать рублей» он произносил без единой запинки!
– Рагнвальдович.
– Да... В общем, наблюдаю над вами очередного импа, к сожалению, – удрученно покачал головой экстрасенс, белый маг и чернокнижник. – Увы, они к вам только так лезут. Сбой в пранаяма-чакре, не иначе...
Вольтер фальшиво вздохнул, но вполне искренне попытался ощутить пранаяма-чакру. Наверное, она была где-то в желудке, ибо тот забурлил, как приснопамятный волшебный «горшочек-не-вари». Все-таки поесть не помешало бы еще вчера... Жалко, что нельзя было запихнуть в живот еду без всех этих утомительных пережевываний и глотаний.