………………………………
На березах белых
Золотые яблоки растут»,
- прочитаем у Василия Федорова в стихотворении «Березовый рай». Так и сидят они в обнимку под березой с райскими яблоками. В этом небывалом саду и прошла вся жизнь двух русских поэтов XX-го столетья.
Василий Федоров был мученик страстей и своего демонического характера. За их любовь с Ларисой он заплатил, как ему казалось, ценой потери свободы. Но, когда они попытались предоставить друг другу свободу, оба почувствовали, что свобода друг без друга не нужна. Вот история их любви в стихах Василия Федорова:
«Сопротивляясь темной силе,
Ее жестокости тупой,
Мы друг за друга заплатили
Ценою слишком дорогой.
... И все потери, все утраты,
Все, что лишь в памяти таю,
Мы жизни отдали в уплату
За позднюю любовь свою...»
Творчество Василия Федорова - лауреата Государственных премий РСФСР и СССР - выразительный пример соцреализма в поэзии. Его лирический герой - человек из народа, работяга (например, Дон Жуан из заводского цеха). Его лирическая героиня - подруга Дон Жуана. Поэт бытописует прозу жизни, ставит целью возвеличить обыденность и потому прибегает к торжественной классической манере письма, создавая современный вариант поэтического романа. Стилистика поэ¬мы Василия Федорова «Дон Жуан» соответствует поставленной задаче: она отдает тем самим жизнерадостным архаизмом, который теперь мы называем модным словом «ретро». Впрочем, Федоров иронизировал над модой, над ретро-стилем. Да и в самом внешнем облике поэта иронич¬ность была главным, что подчеркивало его характер.
Помню, как-то сидели мы втроем в кафе ЦДЛ: Василий Федоров, Анатолий Парпара и я. Василий Дмитриевич показывал нам только что написанное стихот¬ворение о плотнике, стругающем древесину. Мне понравилось оно своей словесной вязью, философичностью, но весь какой-то напряженный, насмешливый облик поэта не позволил мне раскрепоститься и свободно выразить своего чувства. Как же удивит меня точностью характеристика, данная ему посмертно Ла¬рисой Федоровой в ее поэтическом сборнике «Танец стрижей», когда скажет о нем: «Философ! Ты демон соблазна и муки».
Меня всегда озадачивало, что вдова поэта Лариса Федорова - человек жертвенный по сути, согласный на такие душевные страдания. Это и выразилось в ее поэтическом творчестве. Ее лирическая героиня - женщина, су¬щество жертвенное, любящая деспотического, своенравного мужчину и относящаяся к нему самоотверженно, по-матерински бережно. Ее лирический герой - владыка, властвующий над лирической героиней; он принимает жертву во имя любви, жертву в виде жизни ге¬роини. Вот история самопожертвенной любви, рассказанная Ларисой Федоровой в ее новой книге:
«Я к морю поеду, я лодку возьму
И камень огромный в корму положу.
Плыви, моя лодка, подальше плыви,
Я брошу на глуби мой камень любви!
…………………………………………
Плыви, моя лодка, скорее плыви,
Чтоб волны меня не догнали.
Чуть виден отсюда мой берег любви,
Моей неизбывной печали...»
Жертвенность лирической героини Ларисы Федоровой выразилась в ее плате за собственную преданность и верность, в плате за право гос-подства возлюбленного над собою же, за позволение тиранить ее ревностью, подозрениями, словно в этом самоистязании и заключает¬ся какая-то высшая мистическая суть любви женщины. Я никогда не соглашалась с этим направлением русской поэзии да и всего русского бытия, протестовала против них.
А вот история создания Василием Федоровым стихотворения «Клятва», которую поведала мне Лариса Федорова. Это происходило в 1963 году. Случай, благодаря которому написана «Клятва» Васи¬лия Федорова, корнями своими уходит в давность их взаимоотношений, начиная с самой женитьбы в 1949 году, когда Василий Федоров прочитал в дневниках Ларисы о ее добрачных симпатиях. Муж потре¬бовал от жены клятвы в верности, хотя с тех пор миновало более двадцати лет и, как говорится, ее увлечения и интересы той поры успели порасти быльем. Был зимний день на подмосковном хуторе Гаврилово. Со второго этажа дачи Лариса любовалась хороводом со¬сен на лесной полянке. Под февральским солнцем на белых крышах сверкал снег. И вдруг в этой сказочной тишине, в этом совершен¬ном блаженстве, даруемом нам иногда жизнью, раздались быстрые шаги по крутой, скрипучей и почти отвесной лестнице. В Ларисину светелку ворвался запыхавшийся Василий Федоров и торопливо, не давая жене опомниться, потребовал клятвы в верности. Чем ни кля¬лась несчастная красавица-жена, он не желал верить. Тогда поэт увидел на столике кофейную чашку и бутерброд с белым хлебом, и его осенило: он потребовал поклясться хлебом, Лариса всплеснула руками, воскликнула:
- Господи! Да на белом хлебе поклянусь!.. На белом снеге поклянусь! Синим небом поклянусь!
И снова бегом Василий Федоров помчался вниз на первый этаж к своему камину. Так возникли лучшие строки его любовной лирики:
«Было все. Всего нелепей
Заклинал ее: страшись!
Поклянись на белом хлебе,
Поклянись на белом снеге,
Синим небом поклянись!..»
Поводом для такой отелловской ревности было то обстоятель¬ство их жизни, что однажды, незадолго до женитьбы, Василию Фе¬дорову в буквальном смысле свалилась НА ГОЛОВУ пачка писем. Про¬исходило это в Москве в переулке Садовского, описанном позже Васи¬лием Федоровым в его знаменитых «Снах поэта», В семиметровой ком¬нате коммунальной квартиры с окном на пустырь, именно через это окно на первом этаже знаменитый их кот по кличке Тартюф, об¬ласканный Владимиром Солоухиным и многими другими популярными нашими писателями, как-то в голодное студенческое время принес Федоровым, студентам Литинститута, добычу: сверток с колбасой. Всего-то в комнатенке Ларисы уме¬щались платяной шкаф, тахта, стол и стул. Оба учились на втором курсе в семинаре Антокольского, затем вышла размолвка с литературным наставником, и Лариса стала заниматься у Паустовского, на многие годы приказав своему певчему поэтическому сердцу замолчать. В голодные послевоенные годы студенчества Лариса Федорова подрабатывала В Моссовете съез¬довской стенографисткой, живя В комнате мужа, погибшего на фрон¬те. И когда ей встретился Василий Федоров, она собиралась замуж, как это часто бывает, за другого. Свалившаяся на голову Василию Федорову пачка писем ее нового жениха внезапно вызвала у поэта ревность, которая распалила его тогда еще неясное чувство к овдовевшей во время войны Ларисе. Много позже, уже известным поэтом, Василий Федоров напишет о том:
«Опять люблю, тревог не ведая,
И только в мыслях не решу:
Что это?! От тебя же еду я,
А кажется, к тебе спешу...»
После смерти Лариса Федорова ответит ему:
«Как долго я тебя люблю,
Ни в чем тебе не присягаю. Пусть присягают королю, Измены яд приберегая.
……………………………….
Неразлучимая с тобою,
Хотя при собственной оси...
Тебе лишь знать, чего я стою
Средь всех любимых на Руси».
Помнится, что четверть столетия тому назад я поделилась с моей покровительницею тем, что делаю записки на будущее о них с Василием Дмитриевичем, написала и дала прочить ей следующее: «Дорогая Лариса Федоровна! Смерти нет. Во всяком случае - у поэта. Ведь Вы сами пишете о Василии Федорове как о живом, сами боитесь поверить в чудную тайну - тайну вечной жизни. Да и можете ли забыть сокровенное: Марьевку, домик сибирский, где вы вместе гостили, Марьевку, где издавна жил род Федоровых? Вот раскрываю Ваше письмо ко мне, в котором Вы описываете первый посмертный праздник поэзии Василия Федорова в Марьевке, и читаю: «Федоров¬ские чтения» собрали в Марьевку (заасфальтированную И заполисаженную для этого случая) более десяти тысяч человек. Народ со всех местностей шел и ехал, как в Мекку... Смяли и милицейские засло¬ны в Музей-квартиру... А меня вообще подхватил этот водоворот и отпустил только сегодня - через день после чтений, ибо на следу¬ющий день телевизионщики потащили под «юпитеры»... Я очень устала! Алексей Марков и Алексей Шитиков, Леонид Решетников, Озолин, Филипченко И Черкасов ИЗ Барнаула тоже едва вырвались из этого потока! А какой «небесный» портрет Василия Дмитриевича был уста¬новлен на марьевских лугах, где как-то волшебно зашумела ярмарка, заплясали И запели цыгане...»
Лукаво смотрит Василий Федоров со своего портрета - это взгляд его деда Наума Осиповича. Дед поэта был человеком нерелигиозным, крутым, своенравным. В Марьевке Лариса и Василий посадили у своего дома березку, ту самую, на которой растут райские ябло¬ки Василия. Здесь течет золотоносная речка Яя, где будущий поэт мыл золото. Не это ли причина появления в характере Василия Федорова свойства докапываться, добираться до сути? Отец поэта страст¬но любил лошадей, цыган, азартные игры. Не его ли темперамент выя¬вился в Василии Федорове, когда поэт создавал своего «Дон Жуана»?
Жили некоторый период родители Василия Федорова в Кемерове в шахтерском бара¬ке с земельным участком, когда с востока надвинулся Колчак. Ро-дился поэт девятым ребенком в семье 23 февраля 1918 года. Через год его старшего брата Андрея, выучившегося грамоте, приняли в партию и направили затем в Омск на парткурсы. Когда из Кемерова родители переехали в родную Марьевку после рождения Василия, они поселились под горой безымянного озера, названного впоследствии поэтом озером Кайдор. Ведь в природе все когда-то кем-то названо. Название привилось. Гражданская война не миновала захолустной си¬бирской деревушки. Несмотря на тревожные годы, выпавшие на детст¬во Василия Федорова, поэт радостно вспоминает их в стихах. Вскоре стал коммунистом и другой брат будущего поэта, Петр. Семья Федоро¬вых жила бедно, с трудом приобрела в Марьевке дом на горе. Весной 1932 года подростком Василий Федоров закончил 6 классов школы кол¬хозной молодежи, уже начав, по примеру старших братьев, сочинять стихи, затем закончил Новосибирский авиационный техникум, а во время войны вступил кандидатом в ряды КПСС. В своей автобиогра¬фии Василий Федоров пишет, что как поэт он родился из чувства со¬циальной новизны, переживаемой старшим поколением. «Это чувство, - пишет Василий Федоров, - не должно было пропасть». И поясняет, что поэты его поколения являлись как бы связующим звеном между революцией и послереволюционным временем. Василий Федоров уточ¬нял, что на чьей-то душе должна была осесть «семейная соль». Вы-росши из народных низов, он воистину стал народным поэтом. Но и «черноземная грубость», которой он по-мальчишечьи бравировал всю жизнь, оставаясь тонким и ранимым человеком, не мешала Василию Федорову создавать любовную лирику высокого стиля. Вдохновитель¬ницей его творчества, была всегда его Лариса: «Не гибнут страсти. Над враньем
Опять смеюсь. Пусть не лукавят.
Любовь горит вторым огнем.
В таком огне железо плавят».
Его любимый вопрос был: «А все-таки?..», недоверие, дотошность, коварство сквозили в вопросе автора «Дона Жуана». «Ты - опричник», - обзывала его Лариса.
«... Уму непостижимы
Две тайны: Женщина и смерть!»
Воскликнул однажды поэт, и так родились его афористические строки. В своей прозе «Сны поэта», которую напечатал журнал «Москва» в 1979 г.,
№ 8 Василий Федоров предвосхитил, предопределил собст¬венную смерть от удара в сердце. Во снах ему настойчиво являются два образа: земной образ любимой и неземной образ святой женщины. Я бы сказала, что это даже образ единый, но двоящийся. Образ - по сюжету Федо¬рова, укоризненный и печальный. Этот двойственный идеал в действительности прошел через всю его жизнь, идеал любви, идеал покорного женского долго¬терпения. Устами этого двоящегося образа после смерти мужа заго-ворит Лариса Федорова:
«Он не умер, с жизнью не покончил,
Жизнь любя,
Только стал безмолвнее и тоньше - Ковыля...»
Можно ли после столь глубокого проникновения верить мужицкой браваде Василия Федорова: «Не ходим в эстетической уздечке.
Изысканность – на кой нам черт нужна!
О женщине красивой, как о печке,
Мы говорим: «Неплохо сложена…»
Игра, мужицкое позерство были общими чертами жизни тех советских лет, а поэзия сделалась тогда из суровой пропаганды в рифму немного вроде как забава жить, как средство пошутить, посмеяться над своей же грустью.
В журнале «Наш современник», № 4 за 1985 год посмертно опубликовали продолжение «Снов поэта». Здесь Федоров пишет об опыте наб¬людений за собой. Он исследовал причины своей грусти, тоски, тре¬воги, - настолько, насколько позволяет данный литературный жанр. Примечателен пример, рассказанный здесь им, с его волоском-антенной, выросшим над переносицей. Знатоки пояснили поэту, что сильно торчащий у него над переносицей волос (не седой в отличие от цвета бровей), - не простой. Поэт и сам заметил, что с появлением волоска он приобрел какую-то склонность к предчувствиям, что волос словно служит ему антенной, воспринимающей сигналы и импульсы из внешнего мира. Однажды Василия Федорова охватила беспричинная, казалось бы, тревога. И тут один шутник без всяких церемоний вырвал волосинку. Беспричинная тревога исчезла так же беспричинно. Однако незамедлительно обнаружился трагический повод для тревоги: поступило известие о смерти сестры.
В начале своей литературной деятельности Василий Федоров сотрудничал в журналах «Огонек», «Смена», «Крестьянка», ему приходи-лось много и успешно заниматься прозой и публицистикой. Выпускни¬ки Литинститута сплотились в дружескую группу: Солоухин, Кобзев и Тендряков. К ним примкнул Федоров. В 1955 году Василий Федоров написал повесть «Добровольцы». Но страстная душа требовала изъяснения более чувств, чем событий, отчего он вновь обратился К поэзии. Здесь Василий Федоров обрел возможность поклоняться не¬коему идеалу, который он искал в женщине. И если в ранних сти¬хах Федоров высказывал мысли о том, что славил бы Женщину, толь¬ко не жену, то по истечении времени этой самой Женщиной с заг¬лавной буквы, его Музой, поэтическим идеалом оказалась именно жена, его товарищ по перу, друг и соратник. Жене посвятил он стихотворение «Звезда».
«Неравнодушная к приметам,
Ты помнишь ли ту ночь, когда
Средь звезд, горевших ровным светом,
Явилась странная звезда?
Мне долго было неизвестно,
Как жизнь планетная течет.
Однажды тайну тел небесных
Открыл мне старый звездочет.
На голубые глядя точки,
Сказал он мне тогда: - Сравни
Все эти звезды-одиночки,
Без перемен горят они...
А ваша, что предстала взглядам Печальным признаком беды,
Не одинока… Это рядом
Бредут по небу две звезды».
В «Танце стрижей» У Ларисы Федоровой читаем об этом же:
«Это ты меня научил
Звездной ночью к озерам ходить,
Воду черную звездную пить,
Чтоб тебя не смогла разлюбить.
А березки на вешней земле,
Словно девушки в белом, бродили,
Их одежды светились во мгле,
Когда звездную воду мы пили...»
Вот один и тот же сюжет у двух поэтов, и другого сюжета у них не было. Они написали об одном и том же, но с разным чувст¬вом и по-разному относясь к одному и тому же. Если Василию Фе¬дорову открывается его не одиночество, ниспосланное небесами, то Ларисе Федоровой открывается магическое чувство, тайна любви. Василия Федорова в данном его произведении интересует результат его познания, результат его попытки разобраться в судьбе, а Лари¬су Федорову в ее произведении интересует само колдовство любви, сам процесс магии. Налицо различие мировоззрений: поэт видит по-мужски, поэтесса по-женски. Когда мы суммируем мужское и женское впечатления, создается объективная картина мира. Но, увы, такие браки, такие семейные творческие союзы крайне редки, даже уникальны. Поэтому воспроизводить картину мира читателю приходится по принципу создания мозаики - из различных кусоч¬ков смальты - произведений разных творцов. Так и побрели об руку по небу своей поэзии, то есть любви, Лариса и Василий Федоровы. После его смерти Лариса напишет в своей книге стихов: «Вот и дым табачный выветрен...
Даже пачку папирос
Кто-то, посчитав реликвией,
К доброй памяти унес.
Только зарево от жизни
На полнеба занялось…
- На какой планете ближней
Поселиться удалось?»
Взаимная любовь Федоровых на земле закончилась смертью Василия, ус¬пев, однако, запечатлеться в их творчестве и таким образом обес¬смертиться.
Россия в творчестве обоих поэтов была как бы паролем, с помо¬щью которого узнавали своих и чужих. У Ларисы Федоровой - Россия там, где «даже снега цветоносят», поэтесса ощущает себя должницей России, «должницей холмов и высот», где полегли солда¬ты в Великую Отечественную («Пермиловские высоты»). И все же глав¬ная тема нового поэтического сборника поэтессы - тема воспевания любви к Василию Федорову: «Тебе – твое! Не мне тебя судить
За все грехи, что зримы и незримы.
Но лишь тебя мне суждено любить
И зваться именем твоей любимой».
Листая трехтомник Василия Федорова, встречаем стихи о страсти, так хорошо знакомой каждому из людей:
«Плачь. Пусть слеза прольется,
А ты себе живи.
Тебе легко живется
И в жизни и в любви.
Страдай. Твое страданье,
Увы, невелико.
Рыдай, твое рыданье,
Как у детей, легко.
Но все твои печали,
Как воды по весне,
Подземными ручьями
Изроют душу мне».
Малое значение теперь для нас имеет хронология, итогом люб¬ви и творчества обоих поэтов словно является альбом любовной ли¬рики, сокровенное человеческое чувство в его полноте. Характерно, что в любовном творчестве обоих поэтов отсутствует физическая сторона любви (секс, эротика); описанные любовные чувства возвышенны и чисты.
Как признается в «Снах поэта» Василий Федоров, он был интеллигентом в первом поколении. Видимо, именно этим обстоятельством он обязан и некоторым своим заблуждениям: «Бойтесь утонченности», как-то провозгласил он в заметке с таким же заголовком, - утон¬ченность всегда за счет силы и плоти», «изящество приводит к же¬манству и кокетству», «неряшливость - одна из форм избалованности, мнимой утонченности», - читаем в томе третьем. Василий Федоров был, что называется человеком электрическим, он состоял из проти¬воречий, обострившихся в конце жизни. Именно его достижения и ошибки, победы на творческой ниве и поражения сближают его с духовным развитием народа. В своем поэте читатели обнаружили то человеческое, которое никогда не было ему чуждо. Василий Федоров синтезировал в себе народные думы и переживания, поэтому все созданное им народно, и все пользуется народной любовью.
Василию Федорову нравилось, когда поэт мыслил большими категориями: Век, Эпоха, Человечество, Планета… Он по-детски наивно верил в комму¬низм, поэтому призывал к коммунизму, поэтому славил Ленина и ленинскую пар¬тию. Поэзию же, которая способна была терпеть его «черноземные» шутки, Василий Федоров считал поиском прекрасного. «Идея красо¬ты - это идея правды, - читаем в его томе третьем при-жизненного издания. - Ложное не может быть красивым. Но идеалы прекрасного менялись...» И продолжал с партийной убежденностью далее: «Мы оптимистичны, ибо мыслим исторически».
Критерием писательского мастерства Василий Федоров считал того изображенного героя произведений, который строил жизнь по Марксу и по Ленину.
Творчество Василия Федорова типично для страны Советов, узнаваемо, его пережи¬вания хорошо знакомы и понятны читателю, оно демократично:
«Мы из крестьян.
………………….
Эстетика о нас
И слыхом не слыхала» (из книги «Как цветы на заре», М., Совпис, 1982).
Или вот откровение лирического героя Василия Федорова из той же книги «Как цветы на заре» в стихотворении «Друзьям»:
«Деревенский я весь,
Даже больше, чем был
До того, как увидел трамвай».
Вера безвозвратно канувших лет в престиж Поэта сегодня выглядит как-то по-детски наивно, сегодня, когда компьютер умеет сочинять стихи, когда поэзия стала таким же камерным видом искусства, как музыка и балет, когда сам поэт напоминает скорее кол¬лекционера бабочек или рыбок, чем трибуна и борца. Видимо, вре¬мя трибунной, эстрадной поэзии миновало. Но еще вчера советская поэзия была могущественной силой, проповедницей, еще вчера поэзия выполняла важную социальную задачу, учила жизни:
«Пусть недруги бранят,
Трудись, не споря.
Они тебя гранят
Себе на горе». (из книги «Как цветы на заре»)
Лариса Федорова издала два поэтических сборника («Ветка шиповника» и «Танец стрижей») уже в новейшие годы, когда функция поэта в социальной жизни общества видоизменилась от агитационно-пропагандистской и проповедницкой до почти коллекционерской, камерной. Нельзя было в 80-е годы XX столетия не учитывать осо-бенностей читательского спроса, отчего поэтесса обратилась к внутреннему миру своих лирических героев, меньше уделяя внимания внешнему. Ларисе Федоровой удалось выполнить поставленную задачу: она исследовала душевные переживания своей лирической героини, доходящие порой до самоотречения и даже самоуничижения в своей жертвенной любви. Вот характерный пример из стихотворения «Быть с другим»:
«Ты разлад и покой.
Нетерпенье мое и терпенье,
Я - дневная.
Ты - сумрак ночной,
Я - как правило,
Ты – исключенье».
Совершенно иначе выражал любовное чувство в своей лирике Василий Федоров. Ему было присуще энергичное, властное отношение к жизни, в которой он - хозяин. Его лирический герой спорит с героиней Ларисы Федоровой: «Как мне постылы назиданья
Покорности: страдай, терпи!
Я в мир пришел не для страданья,
Пришел для счастья и любви».
Это было трибунное провозглашенье его программы, это было напи¬сано много раньше. Я не согласна с Ларисой Федоровой в том, что ее лирическая героиня является «правилом». Такая великая самопожертвенность есть свойство большой и чистой христианской души, а не малой и не сред¬ней, которую и следовало бы назвать «правилом». Однако кто имеет право на такую жертву? Этот вопрос - вопрос совести.
Все реже современные наши поэты пишут для пробуждения общественной совес¬ти, словно она - что-то устаревшее, вышедшее из моды, изжившее себя. Творчество Ларисы Федоровой глубоко нравственно, глубоко человечно и сострадательно. Откройте любую книгу ее прозы, и вы прольете слезы над судьбами героев, причем, героев достоверных. Лариса Федорова едва ли что-то «выдумывала» в своих книгах, ситуации и судьбы в ее произведениях везде подлинные, там нет лжи даже во имя искусства. Про¬изведения Ларисы Федоровой не общие, а конкретные, они оплачены жизнью, это сама правда.
Если я могла в обществе Василия Дмитриевича не осмелиться высказать что-либо, чтобы не прогневить классика, не терпящего возражений, то в обществе Ларисы Федоровны я никогда не чувствова¬ла себя скованно или принужденно. Ее удивительная жизнерадостность порой просто изумляла меня, вполовину младшую. Уйма друзей, гостей и знакомых в ее доме находились в непрестанном переживании об искусстве, не смолкали разговоры о живописи, по¬эзии, кино...
Когда-то мое сердечное доверие вызвала супружеская чета Федоровых тем обстоятельством, что оба являлись зна¬токами и ценителями поэзии моего учителя Николая Ушакова. Честь делало Василию Федорову и то обстоятельство, что он писал об Ушакове: «Как верен себе этот поэт!.. Буйство молодости сменя¬ется зрелостью мысли, мягкостью красок, как мы это видим в поздней весне Ушакова». Лариса Федоровна очень трогательно рассказывала об их знакомстве, произошедшем в Коктебеле.
Но вернусь к тому, с чего начала, так у Василия Федорова читаю: «Бог любви, я снова в сердце ранен». Ни у Василия, ни у Ларисы любовь в их произведениях не снисходит до физиологии, их лирические герои любят возвышенно, духовно. Так они вечно будут сидеть в обнимку под березой, на которой растут райские яблоки. Лариса повернет голову, спросит Василия:
- Слышишь кукушку?
- Слышу, Лара, слышу, - забеспокоится и заторопится сосчитать, сколько прокукует.
В посмертном стихотворении «Вместо воспоминаний» Лариса Фе-дорова напишет о Василии Федорове:
«Метеору – метеорово…
Не судите, не судим,
Но в ту огненную сторону
Устремите взгляд за ним…»
Писательская семья Федоровых самоотверженно служила родному народу. Помню, как после смерти Василия Федорова овдовевшая Лариса обрела себе утешение в работе над его рукописями: она собирала их воедино, упорядочивала, редактировала, перепечатывала на пишущей машинке с ее катастрофически плохим зрением, раздавала на хранение, пересылала и торопилась закончить все земные дела – теперь наступила ее очередь умирать. Началась перестройка – менялся политический режим советского государства, походило на то, что пророчество Ванги об изменении государственных границ Советской Империи делалось уже правдоподобным. Лариса Федорова осунулась, исхудала, материальный достаток исчез.
<…>
Старосоветская писательница иногда удивляла меня своим знанием программных стихов Николая Ушакова, которые начала забывать в суматохе дней даже я – единственная наследница Ушакова в новых временах. Так, Лариса Федоровна процитировала Ушаковское стихотворение «Есть такая сторона»: «Пушкин, Маяковский, Блок,
Лермонтов с Некрасовым!
Раздувай свой уголек,
Намечай, набрасывай!
Вот она – родная речь,
Звуков равновесие.
Как тебя нам не беречь,
Русская Поэзия?!»
Когда еще был жив Василий Дмитриевич Федоров, он однажды застал Ларису за этим цитированием и вставил пару фраз в нашу с ней дамскую беседу:
- Мне очень нравятся у Николая Ушакова точность деталей, правдивость. До войны Ушаков как-то написал строчки: «Играя с самого утра, ходил шарманщик по дворам…» Так ведь и было! Однажды я никак не мог оторвать Ларису от письменного стола и посадить ужинать – разозлился да пригрозил уйти к другой женщине. Что бы ты думала – как моя жена мне ответила? Никто не догадается! Лариса оторвалась от своей рукописи, уперла руки в боки и захохотала, а потом заставила меня драить сковородку… И я драил! А что было делать? Любовь зла… «О, женщина, краса земная, родня по линии прямой… ты носишь рай в себе самой!»
Василий Федоров был награжден двумя государственными премиями и тремя орденами за свое писательское служение государству. <…>
Так, однажды Василий Федоров, Искра Денисова, Александр Гаврилов, Александр Сизов и Владимир Шлёнский прибыли на выступление перед рабочими московской фабрики по случаю завтрашнего праздника – очередного юбилея Великой Октябрьской Социалистической революции. Вела пропагандистскую встречу с писателями критикесса Денисова, сидевшая перед микрофоном справа от меня за кумачовым столом, а Василий Федоров между тем читал партийные стихи и срывал аплодисменты. После мероприятия фабричное руководство пригласило нас на чай, который не пил никто, кроме меня и Денисовой. Парторг фабрики заговорил с лауреатом Василием Федоровым о влиянии выдающихся личностей на ход Истории.
- Вот и Вы, Василь Дмитрич, - взял Парторг под локоток Лауреата, - под руководством Коммунистической Партии Советского Союза тоже влияете на ход истории своей поэзией. Признаться, я влюблен в Вашу поэзию и даже на заседании фабричного партактива цитировал Ваши очень правильные строчки:
«Всё испытав, мы знаем с вами,
что в дни психических атак
сердца,
не занятые нами,
не мешкая, займет наш враг.
Займет, сводя все те же счеты,
Займет, засядет, нас разя!
Сердца –
ведь это же ВЫСОТЫ,
которых отдавать нельзя.»
- Очень правильные стихи! – пригладил жиденькие волосики, скрывавшие лысину, фабричный парторг. – В поэтических строчках Вы, Василий Дмитрич, выразили суть политики Коммунистической Партии в борьбе за людские умы…
Фёдоров был вполне удовлетворен своим влиянием на ход советской Истории, но с положенной партийному поэту коммунистической скромностью перевел беседу на французского писателя Андрэ Моруа, который заявлял, что даже полководцы Цезарь или Наполеон так не изменяли хода истории, как самые обыкновенные Историки.
Не помню, каким образом беседа Василия Федорова с парторгом коснулась русского патриотизма, но припоминаю, что Искра Витальевна Денисова подскочила к лауреату и провозгласила, что женский патриотизм ярче всего выражен в пении Людмилы Зыкиной. Поэты Сизов, Гаврилов и Шлёнский окружили отдельно стоящих коллег и внесли свою лепту в закулисную беседу. Гаврилов произнес:
- Великая гордость – родиться Великороссом!
Сизов добавил:
- И гордость, и ответственность.
Парторг пригладил соломенные пряди, притрусившие сверкавшую лысину, и произнес:
- Пролетарско-коммунистическое мировоззрение несовместимо ни с какой националистической доктриной. У нас в СССР объявлен бой любому национализму и прежде всего – русскому. Все мы, граждане Советского Союза, являемся прирожденными интернационалистами, из чего следует, что у всех граждан СССР общая национальность – СОВЕТСКАЯ.
Речь парторга вовсе не обязательно являлась истиной, но вполне могла быть провокацией, поэтому никто из нас не стал перечить комиссару, хотя каждый носил в своей душе то самое, что провозгласил Гаврилов: «Родиться Великороссом – это гордость». Гордости этой научило нас произведение нобелевского лауреата Бунина «Жизнь Арсеньева».
<…>
Воспоминания исчисляются десятилетиями. Помнится, как вестибюль Центрального Дома Литераторов гудел от многолюдности.
Василий Федоров, Искра Денисова, Анатолий Софронов и Владимир Цыбин сгруппировались вокруг казенного стола в стремлении отметить свое присутствие у секретарши, которая листала алфавитные списки писателей. Писательский пленум проводился в большом зале, и это был повод встретиться с теми коллегами, с которыми давно не виделись. Когда Федоров, Денисова и Софронов зарегистрировались, им уже пожимал руку Александр Гаврилов, подошла поздороваться и я. Мы с Сашей обнялись, и Василий Федоров сказал:
- Точно так же и мы с Володей Солоухиным сейчас обнялись. Студенческая дружба не ржавеет.
- Но вовсе не со всеми подряд хочется обняться, - молвила я и пытливо взглянула на Василия Дмитрича.
- Это правда, - подмигнул Федоров мне в шутку, давая понять, что он сам тоже разборчив в общении с коллегами.
<…>
Мы все обсуждали потом какое-то неуловимое сходство характеров, принимаемое нами за внешнее, между Бетховеном и Василием Федоровым: та же темпераментность в облике обоих. Не случайно поэт Федоров прославился своею поэмой о Бетховене. Избирать высокую тему для сочинительства являлось прямым следованием Ушаковской традиции.
<…>
Федоров подумал и сказал Гаврилову:
- Замечаю в твоих стихах подражание Есенину; есть-есть чуток, не отпирайся! Но ведь подражание кумиру без критического отношения к кумиру кончается, Саша, плачевно. Я говорю о лихачестве: тот водку пил без меры, и ты увлекаешься. У кумира надо перенимать только достоинства, но никогда не следует копировать недостатки. Впрочем, я и сам не святой… Помню, после войны поступил я учиться в Литературный институт, какое-то время жил в общаге. И написал мой сосед по комнате на меня донос: будто водкой увлекаюсь, а за водкой похабные анекдоты рассказываю. Причем, сосед делает вид, что ничего не знает. Тогда купил я молотого красного перца, чтобы отомстить доносчику, дождался, когда он мокрые трусы свои повесит сушиться на батарее, да и сыпанул в те черные трусы немного лютого перчику. Трусы высохли, Иуда тот напялил их и пошел на занятия. И вдруг доносчик начал ёрзать на сиденье, гляжу – уже о стул начал чесаться, как лось об елку. Тут звонок на переменку зазвенел. Иуда наш пулей в туалет умчался, но опоздал – все кабинки заняты. Смотрю – он уже рок-н-ролл танцует возле кабинки, схватил ведро, налил воды и заперся наконец в освободившейся кабине, да с подвыванием! Теперь была моя очередь делать вид, что я ничего не знаю… В общем, больше на меня кляуз он не писал. Писатель!..
<…>
На березах белых
Золотые яблоки растут»,
- прочитаем у Василия Федорова в стихотворении «Березовый рай». Так и сидят они в обнимку под березой с райскими яблоками. В этом небывалом саду и прошла вся жизнь двух русских поэтов XX-го столетья.
Василий Федоров был мученик страстей и своего демонического характера. За их любовь с Ларисой он заплатил, как ему казалось, ценой потери свободы. Но, когда они попытались предоставить друг другу свободу, оба почувствовали, что свобода друг без друга не нужна. Вот история их любви в стихах Василия Федорова:
«Сопротивляясь темной силе,
Ее жестокости тупой,
Мы друг за друга заплатили
Ценою слишком дорогой.
... И все потери, все утраты,
Все, что лишь в памяти таю,
Мы жизни отдали в уплату
За позднюю любовь свою...»
Творчество Василия Федорова - лауреата Государственных премий РСФСР и СССР - выразительный пример соцреализма в поэзии. Его лирический герой - человек из народа, работяга (например, Дон Жуан из заводского цеха). Его лирическая героиня - подруга Дон Жуана. Поэт бытописует прозу жизни, ставит целью возвеличить обыденность и потому прибегает к торжественной классической манере письма, создавая современный вариант поэтического романа. Стилистика поэ¬мы Василия Федорова «Дон Жуан» соответствует поставленной задаче: она отдает тем самим жизнерадостным архаизмом, который теперь мы называем модным словом «ретро». Впрочем, Федоров иронизировал над модой, над ретро-стилем. Да и в самом внешнем облике поэта иронич¬ность была главным, что подчеркивало его характер.
Помню, как-то сидели мы втроем в кафе ЦДЛ: Василий Федоров, Анатолий Парпара и я. Василий Дмитриевич показывал нам только что написанное стихот¬ворение о плотнике, стругающем древесину. Мне понравилось оно своей словесной вязью, философичностью, но весь какой-то напряженный, насмешливый облик поэта не позволил мне раскрепоститься и свободно выразить своего чувства. Как же удивит меня точностью характеристика, данная ему посмертно Ла¬рисой Федоровой в ее поэтическом сборнике «Танец стрижей», когда скажет о нем: «Философ! Ты демон соблазна и муки».
Меня всегда озадачивало, что вдова поэта Лариса Федорова - человек жертвенный по сути, согласный на такие душевные страдания. Это и выразилось в ее поэтическом творчестве. Ее лирическая героиня - женщина, су¬щество жертвенное, любящая деспотического, своенравного мужчину и относящаяся к нему самоотверженно, по-матерински бережно. Ее лирический герой - владыка, властвующий над лирической героиней; он принимает жертву во имя любви, жертву в виде жизни ге¬роини. Вот история самопожертвенной любви, рассказанная Ларисой Федоровой в ее новой книге:
«Я к морю поеду, я лодку возьму
И камень огромный в корму положу.
Плыви, моя лодка, подальше плыви,
Я брошу на глуби мой камень любви!
…………………………………………
Плыви, моя лодка, скорее плыви,
Чтоб волны меня не догнали.
Чуть виден отсюда мой берег любви,
Моей неизбывной печали...»
Жертвенность лирической героини Ларисы Федоровой выразилась в ее плате за собственную преданность и верность, в плате за право гос-подства возлюбленного над собою же, за позволение тиранить ее ревностью, подозрениями, словно в этом самоистязании и заключает¬ся какая-то высшая мистическая суть любви женщины. Я никогда не соглашалась с этим направлением русской поэзии да и всего русского бытия, протестовала против них.
А вот история создания Василием Федоровым стихотворения «Клятва», которую поведала мне Лариса Федорова. Это происходило в 1963 году. Случай, благодаря которому написана «Клятва» Васи¬лия Федорова, корнями своими уходит в давность их взаимоотношений, начиная с самой женитьбы в 1949 году, когда Василий Федоров прочитал в дневниках Ларисы о ее добрачных симпатиях. Муж потре¬бовал от жены клятвы в верности, хотя с тех пор миновало более двадцати лет и, как говорится, ее увлечения и интересы той поры успели порасти быльем. Был зимний день на подмосковном хуторе Гаврилово. Со второго этажа дачи Лариса любовалась хороводом со¬сен на лесной полянке. Под февральским солнцем на белых крышах сверкал снег. И вдруг в этой сказочной тишине, в этом совершен¬ном блаженстве, даруемом нам иногда жизнью, раздались быстрые шаги по крутой, скрипучей и почти отвесной лестнице. В Ларисину светелку ворвался запыхавшийся Василий Федоров и торопливо, не давая жене опомниться, потребовал клятвы в верности. Чем ни кля¬лась несчастная красавица-жена, он не желал верить. Тогда поэт увидел на столике кофейную чашку и бутерброд с белым хлебом, и его осенило: он потребовал поклясться хлебом, Лариса всплеснула руками, воскликнула:
- Господи! Да на белом хлебе поклянусь!.. На белом снеге поклянусь! Синим небом поклянусь!
И снова бегом Василий Федоров помчался вниз на первый этаж к своему камину. Так возникли лучшие строки его любовной лирики:
«Было все. Всего нелепей
Заклинал ее: страшись!
Поклянись на белом хлебе,
Поклянись на белом снеге,
Синим небом поклянись!..»
Поводом для такой отелловской ревности было то обстоятель¬ство их жизни, что однажды, незадолго до женитьбы, Василию Фе¬дорову в буквальном смысле свалилась НА ГОЛОВУ пачка писем. Про¬исходило это в Москве в переулке Садовского, описанном позже Васи¬лием Федоровым в его знаменитых «Снах поэта», В семиметровой ком¬нате коммунальной квартиры с окном на пустырь, именно через это окно на первом этаже знаменитый их кот по кличке Тартюф, об¬ласканный Владимиром Солоухиным и многими другими популярными нашими писателями, как-то в голодное студенческое время принес Федоровым, студентам Литинститута, добычу: сверток с колбасой. Всего-то в комнатенке Ларисы уме¬щались платяной шкаф, тахта, стол и стул. Оба учились на втором курсе в семинаре Антокольского, затем вышла размолвка с литературным наставником, и Лариса стала заниматься у Паустовского, на многие годы приказав своему певчему поэтическому сердцу замолчать. В голодные послевоенные годы студенчества Лариса Федорова подрабатывала В Моссовете съез¬довской стенографисткой, живя В комнате мужа, погибшего на фрон¬те. И когда ей встретился Василий Федоров, она собиралась замуж, как это часто бывает, за другого. Свалившаяся на голову Василию Федорову пачка писем ее нового жениха внезапно вызвала у поэта ревность, которая распалила его тогда еще неясное чувство к овдовевшей во время войны Ларисе. Много позже, уже известным поэтом, Василий Федоров напишет о том:
«Опять люблю, тревог не ведая,
И только в мыслях не решу:
Что это?! От тебя же еду я,
А кажется, к тебе спешу...»
После смерти Лариса Федорова ответит ему:
«Как долго я тебя люблю,
Ни в чем тебе не присягаю. Пусть присягают королю, Измены яд приберегая.
……………………………….
Неразлучимая с тобою,
Хотя при собственной оси...
Тебе лишь знать, чего я стою
Средь всех любимых на Руси».
Помнится, что четверть столетия тому назад я поделилась с моей покровительницею тем, что делаю записки на будущее о них с Василием Дмитриевичем, написала и дала прочить ей следующее: «Дорогая Лариса Федоровна! Смерти нет. Во всяком случае - у поэта. Ведь Вы сами пишете о Василии Федорове как о живом, сами боитесь поверить в чудную тайну - тайну вечной жизни. Да и можете ли забыть сокровенное: Марьевку, домик сибирский, где вы вместе гостили, Марьевку, где издавна жил род Федоровых? Вот раскрываю Ваше письмо ко мне, в котором Вы описываете первый посмертный праздник поэзии Василия Федорова в Марьевке, и читаю: «Федоров¬ские чтения» собрали в Марьевку (заасфальтированную И заполисаженную для этого случая) более десяти тысяч человек. Народ со всех местностей шел и ехал, как в Мекку... Смяли и милицейские засло¬ны в Музей-квартиру... А меня вообще подхватил этот водоворот и отпустил только сегодня - через день после чтений, ибо на следу¬ющий день телевизионщики потащили под «юпитеры»... Я очень устала! Алексей Марков и Алексей Шитиков, Леонид Решетников, Озолин, Филипченко И Черкасов ИЗ Барнаула тоже едва вырвались из этого потока! А какой «небесный» портрет Василия Дмитриевича был уста¬новлен на марьевских лугах, где как-то волшебно зашумела ярмарка, заплясали И запели цыгане...»
Лукаво смотрит Василий Федоров со своего портрета - это взгляд его деда Наума Осиповича. Дед поэта был человеком нерелигиозным, крутым, своенравным. В Марьевке Лариса и Василий посадили у своего дома березку, ту самую, на которой растут райские ябло¬ки Василия. Здесь течет золотоносная речка Яя, где будущий поэт мыл золото. Не это ли причина появления в характере Василия Федорова свойства докапываться, добираться до сути? Отец поэта страст¬но любил лошадей, цыган, азартные игры. Не его ли темперамент выя¬вился в Василии Федорове, когда поэт создавал своего «Дон Жуана»?
Жили некоторый период родители Василия Федорова в Кемерове в шахтерском бара¬ке с земельным участком, когда с востока надвинулся Колчак. Ро-дился поэт девятым ребенком в семье 23 февраля 1918 года. Через год его старшего брата Андрея, выучившегося грамоте, приняли в партию и направили затем в Омск на парткурсы. Когда из Кемерова родители переехали в родную Марьевку после рождения Василия, они поселились под горой безымянного озера, названного впоследствии поэтом озером Кайдор. Ведь в природе все когда-то кем-то названо. Название привилось. Гражданская война не миновала захолустной си¬бирской деревушки. Несмотря на тревожные годы, выпавшие на детст¬во Василия Федорова, поэт радостно вспоминает их в стихах. Вскоре стал коммунистом и другой брат будущего поэта, Петр. Семья Федоро¬вых жила бедно, с трудом приобрела в Марьевке дом на горе. Весной 1932 года подростком Василий Федоров закончил 6 классов школы кол¬хозной молодежи, уже начав, по примеру старших братьев, сочинять стихи, затем закончил Новосибирский авиационный техникум, а во время войны вступил кандидатом в ряды КПСС. В своей автобиогра¬фии Василий Федоров пишет, что как поэт он родился из чувства со¬циальной новизны, переживаемой старшим поколением. «Это чувство, - пишет Василий Федоров, - не должно было пропасть». И поясняет, что поэты его поколения являлись как бы связующим звеном между революцией и послереволюционным временем. Василий Федоров уточ¬нял, что на чьей-то душе должна была осесть «семейная соль». Вы-росши из народных низов, он воистину стал народным поэтом. Но и «черноземная грубость», которой он по-мальчишечьи бравировал всю жизнь, оставаясь тонким и ранимым человеком, не мешала Василию Федорову создавать любовную лирику высокого стиля. Вдохновитель¬ницей его творчества, была всегда его Лариса: «Не гибнут страсти. Над враньем
Опять смеюсь. Пусть не лукавят.
Любовь горит вторым огнем.
В таком огне железо плавят».
Его любимый вопрос был: «А все-таки?..», недоверие, дотошность, коварство сквозили в вопросе автора «Дона Жуана». «Ты - опричник», - обзывала его Лариса.
«... Уму непостижимы
Две тайны: Женщина и смерть!»
Воскликнул однажды поэт, и так родились его афористические строки. В своей прозе «Сны поэта», которую напечатал журнал «Москва» в 1979 г.,
№ 8 Василий Федоров предвосхитил, предопределил собст¬венную смерть от удара в сердце. Во снах ему настойчиво являются два образа: земной образ любимой и неземной образ святой женщины. Я бы сказала, что это даже образ единый, но двоящийся. Образ - по сюжету Федо¬рова, укоризненный и печальный. Этот двойственный идеал в действительности прошел через всю его жизнь, идеал любви, идеал покорного женского долго¬терпения. Устами этого двоящегося образа после смерти мужа заго-ворит Лариса Федорова:
«Он не умер, с жизнью не покончил,
Жизнь любя,
Только стал безмолвнее и тоньше - Ковыля...»
Можно ли после столь глубокого проникновения верить мужицкой браваде Василия Федорова: «Не ходим в эстетической уздечке.
Изысканность – на кой нам черт нужна!
О женщине красивой, как о печке,
Мы говорим: «Неплохо сложена…»
Игра, мужицкое позерство были общими чертами жизни тех советских лет, а поэзия сделалась тогда из суровой пропаганды в рифму немного вроде как забава жить, как средство пошутить, посмеяться над своей же грустью.
В журнале «Наш современник», № 4 за 1985 год посмертно опубликовали продолжение «Снов поэта». Здесь Федоров пишет об опыте наб¬людений за собой. Он исследовал причины своей грусти, тоски, тре¬воги, - настолько, насколько позволяет данный литературный жанр. Примечателен пример, рассказанный здесь им, с его волоском-антенной, выросшим над переносицей. Знатоки пояснили поэту, что сильно торчащий у него над переносицей волос (не седой в отличие от цвета бровей), - не простой. Поэт и сам заметил, что с появлением волоска он приобрел какую-то склонность к предчувствиям, что волос словно служит ему антенной, воспринимающей сигналы и импульсы из внешнего мира. Однажды Василия Федорова охватила беспричинная, казалось бы, тревога. И тут один шутник без всяких церемоний вырвал волосинку. Беспричинная тревога исчезла так же беспричинно. Однако незамедлительно обнаружился трагический повод для тревоги: поступило известие о смерти сестры.
В начале своей литературной деятельности Василий Федоров сотрудничал в журналах «Огонек», «Смена», «Крестьянка», ему приходи-лось много и успешно заниматься прозой и публицистикой. Выпускни¬ки Литинститута сплотились в дружескую группу: Солоухин, Кобзев и Тендряков. К ним примкнул Федоров. В 1955 году Василий Федоров написал повесть «Добровольцы». Но страстная душа требовала изъяснения более чувств, чем событий, отчего он вновь обратился К поэзии. Здесь Василий Федоров обрел возможность поклоняться не¬коему идеалу, который он искал в женщине. И если в ранних сти¬хах Федоров высказывал мысли о том, что славил бы Женщину, толь¬ко не жену, то по истечении времени этой самой Женщиной с заг¬лавной буквы, его Музой, поэтическим идеалом оказалась именно жена, его товарищ по перу, друг и соратник. Жене посвятил он стихотворение «Звезда».
«Неравнодушная к приметам,
Ты помнишь ли ту ночь, когда
Средь звезд, горевших ровным светом,
Явилась странная звезда?
Мне долго было неизвестно,
Как жизнь планетная течет.
Однажды тайну тел небесных
Открыл мне старый звездочет.
На голубые глядя точки,
Сказал он мне тогда: - Сравни
Все эти звезды-одиночки,
Без перемен горят они...
А ваша, что предстала взглядам Печальным признаком беды,
Не одинока… Это рядом
Бредут по небу две звезды».
В «Танце стрижей» У Ларисы Федоровой читаем об этом же:
«Это ты меня научил
Звездной ночью к озерам ходить,
Воду черную звездную пить,
Чтоб тебя не смогла разлюбить.
А березки на вешней земле,
Словно девушки в белом, бродили,
Их одежды светились во мгле,
Когда звездную воду мы пили...»
Вот один и тот же сюжет у двух поэтов, и другого сюжета у них не было. Они написали об одном и том же, но с разным чувст¬вом и по-разному относясь к одному и тому же. Если Василию Фе¬дорову открывается его не одиночество, ниспосланное небесами, то Ларисе Федоровой открывается магическое чувство, тайна любви. Василия Федорова в данном его произведении интересует результат его познания, результат его попытки разобраться в судьбе, а Лари¬су Федорову в ее произведении интересует само колдовство любви, сам процесс магии. Налицо различие мировоззрений: поэт видит по-мужски, поэтесса по-женски. Когда мы суммируем мужское и женское впечатления, создается объективная картина мира. Но, увы, такие браки, такие семейные творческие союзы крайне редки, даже уникальны. Поэтому воспроизводить картину мира читателю приходится по принципу создания мозаики - из различных кусоч¬ков смальты - произведений разных творцов. Так и побрели об руку по небу своей поэзии, то есть любви, Лариса и Василий Федоровы. После его смерти Лариса напишет в своей книге стихов: «Вот и дым табачный выветрен...
Даже пачку папирос
Кто-то, посчитав реликвией,
К доброй памяти унес.
Только зарево от жизни
На полнеба занялось…
- На какой планете ближней
Поселиться удалось?»
Взаимная любовь Федоровых на земле закончилась смертью Василия, ус¬пев, однако, запечатлеться в их творчестве и таким образом обес¬смертиться.
Россия в творчестве обоих поэтов была как бы паролем, с помо¬щью которого узнавали своих и чужих. У Ларисы Федоровой - Россия там, где «даже снега цветоносят», поэтесса ощущает себя должницей России, «должницей холмов и высот», где полегли солда¬ты в Великую Отечественную («Пермиловские высоты»). И все же глав¬ная тема нового поэтического сборника поэтессы - тема воспевания любви к Василию Федорову: «Тебе – твое! Не мне тебя судить
За все грехи, что зримы и незримы.
Но лишь тебя мне суждено любить
И зваться именем твоей любимой».
Листая трехтомник Василия Федорова, встречаем стихи о страсти, так хорошо знакомой каждому из людей:
«Плачь. Пусть слеза прольется,
А ты себе живи.
Тебе легко живется
И в жизни и в любви.
Страдай. Твое страданье,
Увы, невелико.
Рыдай, твое рыданье,
Как у детей, легко.
Но все твои печали,
Как воды по весне,
Подземными ручьями
Изроют душу мне».
Малое значение теперь для нас имеет хронология, итогом люб¬ви и творчества обоих поэтов словно является альбом любовной ли¬рики, сокровенное человеческое чувство в его полноте. Характерно, что в любовном творчестве обоих поэтов отсутствует физическая сторона любви (секс, эротика); описанные любовные чувства возвышенны и чисты.
Как признается в «Снах поэта» Василий Федоров, он был интеллигентом в первом поколении. Видимо, именно этим обстоятельством он обязан и некоторым своим заблуждениям: «Бойтесь утонченности», как-то провозгласил он в заметке с таким же заголовком, - утон¬ченность всегда за счет силы и плоти», «изящество приводит к же¬манству и кокетству», «неряшливость - одна из форм избалованности, мнимой утонченности», - читаем в томе третьем. Василий Федоров был, что называется человеком электрическим, он состоял из проти¬воречий, обострившихся в конце жизни. Именно его достижения и ошибки, победы на творческой ниве и поражения сближают его с духовным развитием народа. В своем поэте читатели обнаружили то человеческое, которое никогда не было ему чуждо. Василий Федоров синтезировал в себе народные думы и переживания, поэтому все созданное им народно, и все пользуется народной любовью.
Василию Федорову нравилось, когда поэт мыслил большими категориями: Век, Эпоха, Человечество, Планета… Он по-детски наивно верил в комму¬низм, поэтому призывал к коммунизму, поэтому славил Ленина и ленинскую пар¬тию. Поэзию же, которая способна была терпеть его «черноземные» шутки, Василий Федоров считал поиском прекрасного. «Идея красо¬ты - это идея правды, - читаем в его томе третьем при-жизненного издания. - Ложное не может быть красивым. Но идеалы прекрасного менялись...» И продолжал с партийной убежденностью далее: «Мы оптимистичны, ибо мыслим исторически».
Критерием писательского мастерства Василий Федоров считал того изображенного героя произведений, который строил жизнь по Марксу и по Ленину.
Творчество Василия Федорова типично для страны Советов, узнаваемо, его пережи¬вания хорошо знакомы и понятны читателю, оно демократично:
«Мы из крестьян.
………………….
Эстетика о нас
И слыхом не слыхала» (из книги «Как цветы на заре», М., Совпис, 1982).
Или вот откровение лирического героя Василия Федорова из той же книги «Как цветы на заре» в стихотворении «Друзьям»:
«Деревенский я весь,
Даже больше, чем был
До того, как увидел трамвай».
Вера безвозвратно канувших лет в престиж Поэта сегодня выглядит как-то по-детски наивно, сегодня, когда компьютер умеет сочинять стихи, когда поэзия стала таким же камерным видом искусства, как музыка и балет, когда сам поэт напоминает скорее кол¬лекционера бабочек или рыбок, чем трибуна и борца. Видимо, вре¬мя трибунной, эстрадной поэзии миновало. Но еще вчера советская поэзия была могущественной силой, проповедницей, еще вчера поэзия выполняла важную социальную задачу, учила жизни:
«Пусть недруги бранят,
Трудись, не споря.
Они тебя гранят
Себе на горе». (из книги «Как цветы на заре»)
Лариса Федорова издала два поэтических сборника («Ветка шиповника» и «Танец стрижей») уже в новейшие годы, когда функция поэта в социальной жизни общества видоизменилась от агитационно-пропагандистской и проповедницкой до почти коллекционерской, камерной. Нельзя было в 80-е годы XX столетия не учитывать осо-бенностей читательского спроса, отчего поэтесса обратилась к внутреннему миру своих лирических героев, меньше уделяя внимания внешнему. Ларисе Федоровой удалось выполнить поставленную задачу: она исследовала душевные переживания своей лирической героини, доходящие порой до самоотречения и даже самоуничижения в своей жертвенной любви. Вот характерный пример из стихотворения «Быть с другим»:
«Ты разлад и покой.
Нетерпенье мое и терпенье,
Я - дневная.
Ты - сумрак ночной,
Я - как правило,
Ты – исключенье».
Совершенно иначе выражал любовное чувство в своей лирике Василий Федоров. Ему было присуще энергичное, властное отношение к жизни, в которой он - хозяин. Его лирический герой спорит с героиней Ларисы Федоровой: «Как мне постылы назиданья
Покорности: страдай, терпи!
Я в мир пришел не для страданья,
Пришел для счастья и любви».
Это было трибунное провозглашенье его программы, это было напи¬сано много раньше. Я не согласна с Ларисой Федоровой в том, что ее лирическая героиня является «правилом». Такая великая самопожертвенность есть свойство большой и чистой христианской души, а не малой и не сред¬ней, которую и следовало бы назвать «правилом». Однако кто имеет право на такую жертву? Этот вопрос - вопрос совести.
Все реже современные наши поэты пишут для пробуждения общественной совес¬ти, словно она - что-то устаревшее, вышедшее из моды, изжившее себя. Творчество Ларисы Федоровой глубоко нравственно, глубоко человечно и сострадательно. Откройте любую книгу ее прозы, и вы прольете слезы над судьбами героев, причем, героев достоверных. Лариса Федорова едва ли что-то «выдумывала» в своих книгах, ситуации и судьбы в ее произведениях везде подлинные, там нет лжи даже во имя искусства. Про¬изведения Ларисы Федоровой не общие, а конкретные, они оплачены жизнью, это сама правда.
Если я могла в обществе Василия Дмитриевича не осмелиться высказать что-либо, чтобы не прогневить классика, не терпящего возражений, то в обществе Ларисы Федоровны я никогда не чувствова¬ла себя скованно или принужденно. Ее удивительная жизнерадостность порой просто изумляла меня, вполовину младшую. Уйма друзей, гостей и знакомых в ее доме находились в непрестанном переживании об искусстве, не смолкали разговоры о живописи, по¬эзии, кино...
Когда-то мое сердечное доверие вызвала супружеская чета Федоровых тем обстоятельством, что оба являлись зна¬токами и ценителями поэзии моего учителя Николая Ушакова. Честь делало Василию Федорову и то обстоятельство, что он писал об Ушакове: «Как верен себе этот поэт!.. Буйство молодости сменя¬ется зрелостью мысли, мягкостью красок, как мы это видим в поздней весне Ушакова». Лариса Федоровна очень трогательно рассказывала об их знакомстве, произошедшем в Коктебеле.
Но вернусь к тому, с чего начала, так у Василия Федорова читаю: «Бог любви, я снова в сердце ранен». Ни у Василия, ни у Ларисы любовь в их произведениях не снисходит до физиологии, их лирические герои любят возвышенно, духовно. Так они вечно будут сидеть в обнимку под березой, на которой растут райские яблоки. Лариса повернет голову, спросит Василия:
- Слышишь кукушку?
- Слышу, Лара, слышу, - забеспокоится и заторопится сосчитать, сколько прокукует.
В посмертном стихотворении «Вместо воспоминаний» Лариса Фе-дорова напишет о Василии Федорове:
«Метеору – метеорово…
Не судите, не судим,
Но в ту огненную сторону
Устремите взгляд за ним…»
Писательская семья Федоровых самоотверженно служила родному народу. Помню, как после смерти Василия Федорова овдовевшая Лариса обрела себе утешение в работе над его рукописями: она собирала их воедино, упорядочивала, редактировала, перепечатывала на пишущей машинке с ее катастрофически плохим зрением, раздавала на хранение, пересылала и торопилась закончить все земные дела – теперь наступила ее очередь умирать. Началась перестройка – менялся политический режим советского государства, походило на то, что пророчество Ванги об изменении государственных границ Советской Империи делалось уже правдоподобным. Лариса Федорова осунулась, исхудала, материальный достаток исчез.
<…>
Старосоветская писательница иногда удивляла меня своим знанием программных стихов Николая Ушакова, которые начала забывать в суматохе дней даже я – единственная наследница Ушакова в новых временах. Так, Лариса Федоровна процитировала Ушаковское стихотворение «Есть такая сторона»: «Пушкин, Маяковский, Блок,
Лермонтов с Некрасовым!
Раздувай свой уголек,
Намечай, набрасывай!
Вот она – родная речь,
Звуков равновесие.
Как тебя нам не беречь,
Русская Поэзия?!»
Когда еще был жив Василий Дмитриевич Федоров, он однажды застал Ларису за этим цитированием и вставил пару фраз в нашу с ней дамскую беседу:
- Мне очень нравятся у Николая Ушакова точность деталей, правдивость. До войны Ушаков как-то написал строчки: «Играя с самого утра, ходил шарманщик по дворам…» Так ведь и было! Однажды я никак не мог оторвать Ларису от письменного стола и посадить ужинать – разозлился да пригрозил уйти к другой женщине. Что бы ты думала – как моя жена мне ответила? Никто не догадается! Лариса оторвалась от своей рукописи, уперла руки в боки и захохотала, а потом заставила меня драить сковородку… И я драил! А что было делать? Любовь зла… «О, женщина, краса земная, родня по линии прямой… ты носишь рай в себе самой!»
Василий Федоров был награжден двумя государственными премиями и тремя орденами за свое писательское служение государству. <…>
Так, однажды Василий Федоров, Искра Денисова, Александр Гаврилов, Александр Сизов и Владимир Шлёнский прибыли на выступление перед рабочими московской фабрики по случаю завтрашнего праздника – очередного юбилея Великой Октябрьской Социалистической революции. Вела пропагандистскую встречу с писателями критикесса Денисова, сидевшая перед микрофоном справа от меня за кумачовым столом, а Василий Федоров между тем читал партийные стихи и срывал аплодисменты. После мероприятия фабричное руководство пригласило нас на чай, который не пил никто, кроме меня и Денисовой. Парторг фабрики заговорил с лауреатом Василием Федоровым о влиянии выдающихся личностей на ход Истории.
- Вот и Вы, Василь Дмитрич, - взял Парторг под локоток Лауреата, - под руководством Коммунистической Партии Советского Союза тоже влияете на ход истории своей поэзией. Признаться, я влюблен в Вашу поэзию и даже на заседании фабричного партактива цитировал Ваши очень правильные строчки:
«Всё испытав, мы знаем с вами,
что в дни психических атак
сердца,
не занятые нами,
не мешкая, займет наш враг.
Займет, сводя все те же счеты,
Займет, засядет, нас разя!
Сердца –
ведь это же ВЫСОТЫ,
которых отдавать нельзя.»
- Очень правильные стихи! – пригладил жиденькие волосики, скрывавшие лысину, фабричный парторг. – В поэтических строчках Вы, Василий Дмитрич, выразили суть политики Коммунистической Партии в борьбе за людские умы…
Фёдоров был вполне удовлетворен своим влиянием на ход советской Истории, но с положенной партийному поэту коммунистической скромностью перевел беседу на французского писателя Андрэ Моруа, который заявлял, что даже полководцы Цезарь или Наполеон так не изменяли хода истории, как самые обыкновенные Историки.
Не помню, каким образом беседа Василия Федорова с парторгом коснулась русского патриотизма, но припоминаю, что Искра Витальевна Денисова подскочила к лауреату и провозгласила, что женский патриотизм ярче всего выражен в пении Людмилы Зыкиной. Поэты Сизов, Гаврилов и Шлёнский окружили отдельно стоящих коллег и внесли свою лепту в закулисную беседу. Гаврилов произнес:
- Великая гордость – родиться Великороссом!
Сизов добавил:
- И гордость, и ответственность.
Парторг пригладил соломенные пряди, притрусившие сверкавшую лысину, и произнес:
- Пролетарско-коммунистическое мировоззрение несовместимо ни с какой националистической доктриной. У нас в СССР объявлен бой любому национализму и прежде всего – русскому. Все мы, граждане Советского Союза, являемся прирожденными интернационалистами, из чего следует, что у всех граждан СССР общая национальность – СОВЕТСКАЯ.
Речь парторга вовсе не обязательно являлась истиной, но вполне могла быть провокацией, поэтому никто из нас не стал перечить комиссару, хотя каждый носил в своей душе то самое, что провозгласил Гаврилов: «Родиться Великороссом – это гордость». Гордости этой научило нас произведение нобелевского лауреата Бунина «Жизнь Арсеньева».
<…>
Воспоминания исчисляются десятилетиями. Помнится, как вестибюль Центрального Дома Литераторов гудел от многолюдности.
Василий Федоров, Искра Денисова, Анатолий Софронов и Владимир Цыбин сгруппировались вокруг казенного стола в стремлении отметить свое присутствие у секретарши, которая листала алфавитные списки писателей. Писательский пленум проводился в большом зале, и это был повод встретиться с теми коллегами, с которыми давно не виделись. Когда Федоров, Денисова и Софронов зарегистрировались, им уже пожимал руку Александр Гаврилов, подошла поздороваться и я. Мы с Сашей обнялись, и Василий Федоров сказал:
- Точно так же и мы с Володей Солоухиным сейчас обнялись. Студенческая дружба не ржавеет.
- Но вовсе не со всеми подряд хочется обняться, - молвила я и пытливо взглянула на Василия Дмитрича.
- Это правда, - подмигнул Федоров мне в шутку, давая понять, что он сам тоже разборчив в общении с коллегами.
<…>
Мы все обсуждали потом какое-то неуловимое сходство характеров, принимаемое нами за внешнее, между Бетховеном и Василием Федоровым: та же темпераментность в облике обоих. Не случайно поэт Федоров прославился своею поэмой о Бетховене. Избирать высокую тему для сочинительства являлось прямым следованием Ушаковской традиции.
<…>
Федоров подумал и сказал Гаврилову:
- Замечаю в твоих стихах подражание Есенину; есть-есть чуток, не отпирайся! Но ведь подражание кумиру без критического отношения к кумиру кончается, Саша, плачевно. Я говорю о лихачестве: тот водку пил без меры, и ты увлекаешься. У кумира надо перенимать только достоинства, но никогда не следует копировать недостатки. Впрочем, я и сам не святой… Помню, после войны поступил я учиться в Литературный институт, какое-то время жил в общаге. И написал мой сосед по комнате на меня донос: будто водкой увлекаюсь, а за водкой похабные анекдоты рассказываю. Причем, сосед делает вид, что ничего не знает. Тогда купил я молотого красного перца, чтобы отомстить доносчику, дождался, когда он мокрые трусы свои повесит сушиться на батарее, да и сыпанул в те черные трусы немного лютого перчику. Трусы высохли, Иуда тот напялил их и пошел на занятия. И вдруг доносчик начал ёрзать на сиденье, гляжу – уже о стул начал чесаться, как лось об елку. Тут звонок на переменку зазвенел. Иуда наш пулей в туалет умчался, но опоздал – все кабинки заняты. Смотрю – он уже рок-н-ролл танцует возле кабинки, схватил ведро, налил воды и заперся наконец в освободившейся кабине, да с подвыванием! Теперь была моя очередь делать вид, что я ничего не знаю… В общем, больше на меня кляуз он не писал. Писатель!..
<…>