– Эй! – громко крикнул Семен.
Трофим резко обернулся, и Рыжик услышал, как грохнул раскатистый гром, отдаваясь эхом по логу, затем второй. Что-то острое хлестануло его по крупу, жеребец повернул голову назад и увидел, как возвышавшийся над дрожками хозяин медленно осел и развалился поперек кошевки. Не чувствуя пока, в горячке, боли, Рыжик развернулся и стремительно понесся к конному двору...
Аким, издалека заметивший Рыжика, открыл ворота и кинулся к кошевке. В ней, подвернув неловко под себя ногу, вниз лицом лежал Трофим Николаевич. Спина его в районе сердца была разворочена картечью, половина левого бока болталась, придерживаемая только плащом.
Подняв глаза на Рыжика, Аким увидел, как по крупу коня стекает кровь.
– Ты что, ранен? – испугался он.
Потом громко позвал напарника. Серега, протирая заспанные глаза, подбежал к упряжке. И тут же завопил благим матом:
– Ай, убили, убили! Начальника угробили!
– Заткнись, хватит орать! Дуй в контору, вызывай милицию! А я Рыжиком займусь, он тоже ранен.
Да, действительно, одна из картечин, пролетев мимо основной цели, вошла в мягкие ткани задней ляжки жеребца. Аким, приняв рану всего лишь за глубокую царапину, обмыл ее сверху марганцовкой и засыпал стрептоцидом. Однако картечина осталась в ноге Рыжика.
На третий день управляющего Орловского отделения Найду Трофима Николаевича похоронили с почестями.
Семена Храмцова найти не удалось – как сквозь землю провалился. Сибирь огромная, потайных мест полно...
Чужое сено трактористы вывозить в совхоз отказались.
20
Напуганное таким ужасающим событием село притихло, как бы затаилось в ожидании новых трагедий. Аким, узнав все подробности случившегося, пожалел о том, что принял нового управляющего за близкого по характеру человека. Ему стало стыдно за это перед Рыжиком, и он три дня не выводил жеребца на прогулку, даже на несколько минут не оставался в его станке. Наливал ведро воды, высыпал полведра овса и тут же уходил. Поэтому и не сразу заметил беспокойство коня. Лишь на четвертый день, обратив внимание на то, что заданный вчера овес остался почти не тронутым, заволновался и попытался вывести Рыжика в загон. Но жеребец жалобно заржал, застонал и с места не дви-нулся.
– Рыжик, что с тобой? – испуганно воскликнул конюх.
Открыв дверь станка и запустив немного света, Аким увидел, что Рыжик стоит, опираясь лишь на три ноги, а заднюю правую держит почти на весу, лишь чуть-чуть прикасаясь копытом к полу.
– Ах, какой же я дурень старый! – начал сокрушаться конюх, приложив руку к месту ранения и почувствовав жар. – Не разглядел путем рану! Я-то думал, что это царапина, а здесь, видимо, пуля сидит!
Он опять развел в ведре марганцовку, обмыл сверху ногу, обсыпал уже начавшую отекать рану стрептоцидом, хотя и сам уже догадывался, что все это вряд ли поможет. Аким заметался по загону, несколько раз забегал в станок, гладил Рыжика, шептал ему что-то ласковое, утешительное. По заросшему щетиной лицу конюха текли слезинки, но он их не замечал.
Немного успокоившись, Аким запряг Зорьку и поехал за ветеринаром Семеном Терентьевичем. На дворе уже начало смеркаться, когда тот, недовольно ворча («Не дают покоя ни днем ни ночью!»), при свете зажженного фонаря внимательно осмотрел и ощупал рану.
Потом безнадежно махнул рукой:
– Картечь застряла в мышцах ляжки, до кости, видимо, не достала, но расположилась глубоко, надо делать операцию. Я такие не делал, да и старый я уже стал, руки трясутся. Рана начала загнивать, еще дня три-четыре, и Рыжика твоего – на колбасу...
– Ну, спасибо тебе, ты только и знаешь – всех коней на колбасу отправлять! – рассердился Аким. – Ты бы хоть шприц с собой прихватил да укол хоть какой-то поставил!
– Ну, насчет коней, Акимка, ты не прав. Вспомни, скольким я помощь оказал. А по поводу шприцов и медикаментов... Вы тут на конном дворе живете как в глухом лесу и ничего не слышите и не знаете. Я теперь отстранен от обязанностей ветеринара, поэтому нет у меня ничего. Теперь коновал у вас новый, Колька Бажков, сын Афанасьевича – бригадира тракторной бригады. Он уже неделю как принят к нам в совхоз: окончил техникум – и в родные края. А я – на пенсию. Говорят, методы у меня старые, знаний маловато. Вот так-то, Аким. Теперь к нему иди, хотя, я думаю, он еще не созрел для таких операций...
«Что может сделать пацан? – проводив Семена Терентьевича, думал Аким. – Правильно Терентич говорит: он еще зеленый, поди, и научился только клизмы ставить».
Всю ночь конюх не спал, то и дело забегал в станок к Рыжику, обглаживал его. Чувствуя, что жеребец горит от высокой температуры, сокрушенно мотал головой, ругал себя. От этого коню лучше не становилось, к утру шея его и бока покрылись крупным потом, ноги задрожали, и он опустился всем телом на пол, вытянув больную ногу перед собой.
Аким, убитый состоянием жеребца, сел на бревно около станка и, обхватив голову руками, замер. Он не замечал ничего – ни того, что давно рассвело, ни того, как рабочие запрягали лошадей, разъезжались по своим делам. Не заметил он и того, как к нему быстрой, легкой походкой подошел худенький паренек, по виду – школьник-старшеклассник.
– Дядя Аким, – обратился к нему этот мальчишка, – я теперь у вас буду работать ветврачом, и мне директор обещал выделить коня для служебного пользования.
– Какого коня? – очнувшись от тяжких дум, спросил Аким. – А ты кто такой?
Он совсем не узнавал парня, да и как он мог его узнать, если раньше почти не видел, а последние четыре года тот вообще учился в городе.
– Я Бажков Николай, – представился паренек. – А коня мне нужно хорошего, чтобы я мог на нем ездить верхом.
«Значит, вот он какой, этот новый ветеринар, – подумал Аким. – Больно уж, мне кажется, шустрый. Доверить ему Рыжика или нет?»
– Бажков, значит, ветеринар, – сказал он вслух. – Алексея Афанасьевича сын. Отец-то у тебя надежный мужик. А ты как?
– Пока еще не знаю. Да и как я могу сам о себе сказать, надежный я или нет? – смутившись, ответил паренек.
«Молодец, правильно ответил», – одобрительно подумал Аким.
– Вот что, Николай, – решился он. – Лошадь для тебя есть отличная, жеребец, Рыжиком кличут. Да вот беда, больной он. Вылечишь – будешь ездить, а я буду за ним ухаживать и кормить. Никому более не дам прикоснуться к нему.
– Где он, Рыжик этот? Показывайте.
– Да вот он, здесь, – открыл дверь станка Аким.
Паренек быстро зашел в станок, смело пробежался по телу жеребца цепкими пальцами, подавил ладонью вокруг раны. А потом поднял возмущенный взгляд на конюха:
– Дядя Аким, он же ранен из огнестрельного оружия, и притом давно! Что ж вы дотянули до такой степени, там уже образовался абсцесс! Немедленно нужно делать операцию!
«Вот тебе и зеленый, – подумал Аким. – Видимо, пацан разбирается в своих делах».
– Да, это моя вина, я, полоротый, сразу не определил, что рана серьезная, – признался он Николаю. – Этот жеребец принадлежал убитому управляющему. Слышал, наверное, что у нас произошло?
– Конечно, меня как раз за день до этого приняли в совхоз. Вот что, дядя Аким. Я сейчас схожу за инструментами и медикаментами, а ты найди хороший фонарь. А то в этой клетушке темновато.
* * *
Николай Бажков с детства мечтал водить железнодорожные составы. Путь, которым он ходил в школу, пролегал через станцию поселка Лесозаводского. И Коля частенько останавливался, зачарованно глядя вслед убегающему товарному составу или пассажирскому поезду. И блестящие ровные рельсы так манили, так звали его в неизвестную даль.
Но мечты не всегда совпадают с действительностью, и, окончив восемь классов поселковой школы, Николай оказался студентом ветеринарного отделения сельскохозяйственного техникума города Мариинска. Учился с удовольствием, любил практические занятия, особенно по предметам хирургии и акушерства. Будучи еще студентом, проводил операции на животных в учебном хозяйстве техникума – порой даже сложные. Так что уважение преподавательского состава заслужил по делу и считался одним из лучших выпускников.
* * *
Аким, отыскав керосиновый фонарь, взволнованно расхаживал по загону в ожидании вет-врача.
«Кто его знает, чем все это закончится? – тяжело размышлял он. – Спасителя ли бог послал или просто практиканта, которому все равно – будет этот жеребец жить или нет? Надо же ему на ком-то руку набивать».
Примерно через полчаса Николай, раскрасневшийся от быстрой ходьбы, перепрыгнул через забор загона и с ходу распорядился:
– Так, дядя Аким, хватит страдать! Открывай станок, зажигай фонарь!
Сам он стал раскладывать на чистой простыне инструменты и медикаменты. Аким, почувствовав решительность в тоне и движениях Николая, немного успокоился. Затаив дыхание, он внимательно следил за всеми действиями хирурга.
– Дядя Аким, ты чего замер? – прикрикнул на него Бажков. – Стоять некогда, будешь исполнять обязанности санитара, то есть помогать мне!
От такого обращения Аким окончательно уверовал в благоприятный исход операции. Облегченно выдохнув, он превратился в послушного и старательного санитара.
Произведя обеззараживание операционного поля этиловым спиртом, Николай обезболил рану путем обкалывания новокаином, внутривенно тоже ввел новокаин. Подождав несколько минут, острым скальпелем рассек поврежденную мышечную ткань вдоль волокон. Брызнула кровь, и из раны стала вытекать скопившаяся дрянь. Углубив рану и почувствовав, как скальпель задел за металл, хирург наконец-то извлек пинцетом картечину – крупную дробину с неровными краями.
Глядя на все эти безжалостно производимые манипуляции, Аким пару раз чуть не крикнул возмущенно: «Что ты делаешь, пацан, ему же больно!» Но, видя сосредоточенное лицо ветврача, не посмел открыть рта. Да тот, увлеченный своим делом, скорее всего, и не услышал бы конюха.
Промыв рану и обработав ее соответствующими медикаментами, Николай начал послойно зашивать разрез кривой хирургической иглой. А потом, оставив несколько сантиметров разреза книзу ноги незашитыми, вставил в него кусок стерильного бинта.
И вот тут уж конюх не выдержал:
– А это зачем? Что же, он теперь так и будет ходить – с тряпкой в ране?
– А это называется дренаж. Он не позволит всякой дряни скапливаться в ране, дорогой мой санитар! – улыбнулся Бажков, довольный хорошо проведенной операцией. – Позже мы и его удалим.
– Да, я, конечно, не знаю, что дальше будет с Рыжиком, – покачал головой Аким, – но ты, парень, далеко пойдешь! Страху в тебе нет!
– В нашем деле страх – последнее дело. Кто боялся, того еще с первого курса отчислили, – объяснил Николай. – Вот что, дядя Аким. К вечеру дашь коню полведерка теплой воды, завтра к вечеру – килограмм пять хорошего овса. Он к тому времени должен подняться. Я буду приходить два раза в день, вводить антибиотики.
– А это что за такое – анти... эти самые?
– Антибиотики разные плохие микробы убивают, ты теперь должен знать, санитар все-таки, – пошутил Николай.
«Да, парень надежный, как отец!» – подумал Аким. И, взяв чистую тряпку, начал стирать с жеребца пот.
Рыжик, ослабленный болезнью и парализованный обезболиванием, ни разу за все время операции не сделал резкого движения. Глаза его застилала мутная пленка, все происходящее он видел как во сне.
* * *
...Услышав первый выстрел, Рыжик от неожиданности вздрогнул. Прогремевший второй выстрел и пронзительная боль в ляжке заставили испуганного жеребца обернуться. И он увидел, как его жестокий хозяин, прежде всегда возвышавшийся над дрожками, рухнул на дно кошевки. Почувствовав, как ослабли вожжи, Рыжик развернулся и, превозмогая боль, галопом ринулся на конный двор.
Встретив его, Добрый и Равнодушный начали что-то тревожно обсуждать. Затем Равнодушный поспешил в сторону деревни, а Добрый наконец-то обратил внимание на рану Рыжика, распряг дрожки, отвел его в станок и начал чем-то промывать ногу. Затем обсыпал рану белым порошком и ушел. Боль не утихала. Рыжик стал волноваться. И не только от боли, но еще и оттого, что Добрый так быстро оставил его. Неужели не понял, в каком он состоянии? Раньше Добрый всегда был к нему внимателен...
Прошла ночь, боль усиливалась и стала опускаться к колену. Утром в станок заглянул Добрый, насыпал овса, поставил ведро с водой и удалился. Ожидая, что он вернется, Рыжик постоянно оглядывался на дверь, но напрасно. Попив воды и пожевав овса, Рыжик попытался заснуть, однако боль не позволяла.
Прошла еще одна ночь, боль усиливалась и уже овладела полностью задней ногой. Добрый опять занес воды и овса и опять ушел. Рыжик жалобно заржал вслед ему. Все бесполезно. Мучила жажда, Рыжик жадно, большими глотками выпил воду, а овес есть не стал.
Следующей ночью боль окончательно завладела всем его телом, на ногу наступить он уже не мог. Липкий пот покрывал всю шкуру. Вошедший в станок Добрый вдруг замахал руками, начал бегать вокруг и браниться. Жеребец почувствовал наконец проявленное к нему сочувствие, но сил сопротивляться боли уже не осталось и он упал на пол, вытянув вперед раненую ногу.
Добрый выбежал куда-то и исчез. Через некоторое время он вернулся в сопровождении человека, который кастрировал жеребчиков и от которого вечно исходил «химический» запах. Рыжик не испугался, в таком состоянии ему было уже все равно, кто пришел и зачем. Человек с «химическим» запахом походил вокруг, потрогал его руками. Затем люди начали о чем-то говорить. Голос пришедшего человека звучал безнадежно-растерянно. В голосе Доброго чувствовалось возмущение, а потом он стал просительным. Оставшись один, Добрый сел на пороге станка, обхватил голову руками и застыл.
Утром состояние Рыжика стало совсем скверным. Боли он уже почти не чувствовал, но ныло все тело, его колотил озноб, глаза застилала дымчатая пленка. Сквозь бредовое наваждение он услышал, как его друг Добрый разговаривает с каким-то тонкоголосым человеком. Сквозь туман в глазах он увидел, как этот человек – худенький, высокий – зашел в станок и начал прощупывать его, бегая по телу тонкими пальцами. Затем этот человек вышел. А через некоторое время появился снова, почему-то весь в белом. Рыжик почувствовал, как его несколько раз укололи вокруг раны и в шею. Вскоре чувствительность тела пропала совсем. Голова Рыжика была приподнята, Добрый уложил ее на свою фуфайку, настелив под низ сена. Боковым зрением, плохо соображая, Рыжик видел, как человек в белом быстро орудует руками в его ране. Вот мелькнул блестящий маленький нож. Послышался треск разрезаемой ткани, но боли не было. Вдруг нож задел за что-то внутри раны. Пронзительная боль ударила в ногу до самого копыта, но сделать что-то в ответ силы не было. Человек в белом еще долго возился вокруг его раны, но Рыжик ничего не чувствовал. Однако почему-то догадывался, что это тоже друг, который пытается ему помочь. Вскоре этот человек ушел.
Через какое-то время боль начала возвращаться, она захватила ногу полностью, разливалась по всему телу и выжимала липкий обильный пот. Добрый теперь уже никуда не уходил. Вытирая тряпкой пот с тела Рыжика, он постоянно что-то гудел, заглядывал в его глаза, гладил по голове и иногда стонал вместе с ним.
Вечером пришел тот худенький человек, достал блестящую коробку, вытащил из нее стеклянный цилиндр и несколько раз уколол Рыжика в ногу вокруг раны, затем уколол в шею и что-то влил из другого цилиндра внутрь. Боль чувствовалась такая, что сил в ответ не было даже вздрогнуть. Но к утру боль начала ослабевать, и Рыжик заснул.
Утром худенький пришел снова и повторил все вчерашние действия. Сознание Рыжика стало проясняться, и он уже смог понять, кем по отношению к нему является этот человек. И в его голове укрепилось определение – Спаситель. Вечером после уколов Рыжик попытался встать, и это ему удалось с помощью Доброго и Спасителя.
Постепенно он начал есть овес – сначала малыми порциями, а затем перешел на обычные, которые получал до болезни. Попробовал аккуратно наступать на ногу. И, прихрамывая, гулял по загону под наблюдением своего друга Доброго. Их дружба стала еще теснее и крепче.
Но, странное дело, Рыжик все чаще стал посматривать на дорогу, ведущую к конному двору, будто с нетерпением кого-то ожидая. И Аким с ревностью заметил, как радуется жеребец при появлении своего спасителя – нового ветврача.
21
Прошло время. Рыжик окончательно поправился и окреп. Уколы, к которым он привык, Спаситель делать перестал, но и сам куда-то исчез. Уже несколько дней его не было видно, и Рыжик затосковал. Нет, он не разлюбил своего друга Доброго, но ему явно недоставало присутствия Спасителя. Когда Добрый, напоив его и задав корма, удалялся, Рыжик, прохаживаясь вдоль забора загона, высоко задрав голову, внимательно смотрел на дорогу.
И вот однажды его ожидание оправдалось. Ранним утром, поедая насыпанный в кормушку овес, Рыжик вдруг уловил звук знакомой легкой походки. Он перестал жевать и прислушался: «Не ошибся? Нет!» Шаги быстро приближались. Рыжик выбежал из-под навеса в загон. Перепрыгнув через забор, к нему приближался Спаситель. Жеребец, радостно заржав, кинулся навстречу, сунулся неловко мягкими губами в его лицо. Затем, как бы засмущавшись, опустил голову и уперся в грудь долгожданного гостя лбом. В ответ Спаситель обхватил обеими руками эту повинную голову и, поглаживая ее, что-то зашептал на ухо – ласковое, приятное.
* * *
– Ну вот, встретились наконец-то болезный с лекарем, – раздался сзади голос Акима.
– А, дядя Аким, привет! – обернулся Николай. – А я за Рыжиком пришел, надоело на перекладных до гуртов добираться. Их в совхозе уже больше десятка, да и расположены далеко один от другого. Помнишь наш уговор? Я лечу Рыжика, а ты его закрепляешь за мной. Или забыл?
– За кого ж ты меня держишь, Николай? – обиделся Аким. – Не только не забыл, я рад, что хозяином у него будешь ты. Теперь Рыжик в надежных руках. Надевай на него узду. И подожди, я сейчас вернусь.
Аким скрылся в «конюховке», через минуту вышел наружу, держа в руках новое красивое седло.
– А это тебе мой подарок, – застенчиво опустив глаза, прогудел конюх. – Сам шил, от чистого сердца, езди на здоровье. Только вспомни и вторую часть нашего уговора: никому Рыжика больше не давай. Будет принадлежать нам с тобой, ты используешь его по своим делам, я же чищу, кормлю и пою его.
Оба были согласны, и уговор вступил в силу.
Как же Рыжик отнесся к тому, что новый хозяин стал ездить на нем верхом? Вспомним, он ведь уже ходил под седлом у цыган и довольно быстро привык к этому. К тому же он с детства ненавидел все эти прицепные телеги, дроги и брички, но поневоле приходилось их таскать. А тут – почти что полная свобода от упряжки, подумаешь, седло, да в нем легкий паренек. Приняв его на спину, Рыжик встрепенулся и, управляемый уздечкой, за воротами конного двора сразу перешел на рысь, широко выбрасывая красивые стройные ноги. Он будто летел, почти не касаясь земли.
* * *
Если мы, дорогой читатель, допустили, что лошадь может думать чуть больше, чем ей положено, почему бы тогда не предположить, что она умеет вспоминать? Вот давай и попробуем окунуться во фрагменты таких воспоминаний о совместно проведенном отрезке жизненного пути жеребца Рыжика и ветврача Бажкова. А отрезок этот длился ни много ни мало почти пять лет.
В первый же рабочий день с Николаем Рыжик понял, что подолгу стоять на одном месте, поедая сочную траву, ему теперь не придется. Они постоянно переезжали от одного участка к другому, и всюду Спасителю находилось дело: то он помогал появляться на свет божий маленьким телятам, то лечил обожравшихся коров, которые в порыве жадности вместе с полезной травой заглатывали и ядовитую. В общем, если описывать всю работу ветеринара, никакой бумаги не хватит, да и цель наша состоит совершенно в другом – в описании отношений двух этих героев.
А отношения между ними были поистине удивительными – с полным взаимопониманием и уважением. Конечно, от ветврача Бажкова всегда ужасно пахло разными медикаментами, но Рыжик сначала стоически переносил это, а затем постепенно привык. Зато он ни разу не уловил «химического» запаха изо рта своего хозяина и был ему за это благодарен.
В принципе, их жизнь повторялась изо дня в день: с утра – пробежка по гуртам и фермам, вечером – встреча с Добрым. Радостно приняв Рыжика из рук Спасителя, Аким начинал его чистить, кормить и поить уже капитально, а не наскоками, как это удавалось делать днем.
* * *
Но бывали и неожиданности, порой удивляющие Рыжика, а порой и пугающие.
Однажды поздней осенью они двинулись в соседнее село, расположенное в девяти-десяти километрах от Орловки. Желая сократить путь, хозяин решил проехать по льду небольшого озерка. А сам, видимо, не умел управлять жеребцом в таких случаях. Вместо того чтобы натянуть повод и задрать голову коня вверх, он его отпустил; Рыжик, увидев под ногами необычную скользкую твердь, растерялся, сбился с ритма и упал на колени, продолжив при этом катиться по льду. Спаситель, вылетев из седла и оказавшись у передних ног жеребца, катился вместе с ним. Все бы ничего, но, докатившись до противоположного берега, который был не так далеко, Рыжик всей своей тяжестью придавил хозяина к откосу...
Спасли Спасителя ивовые кусты, росшие на берегу, они смягчили удар. В общем, все обошлось.
* * *
Прошла зима, по дорогам текли ручьи. Очередной рабочий день уже закончился, и Рыжик, обласканный Акимом, поедал выданный ему овес. Вдруг дверь станка распахнулась, вбежал с уздой в руках взволнованный Спаситель.
– Ну, Рыжик, давай скорее! – выпалил он, надевая узду на голову жеребца.
Рыжик, поспешив за ним, встал в загоне, ожидая, когда на него наденут седло. Но хозяин почему-то повел его к зимней кошевке. И они вдвоем с Добрым быстро запрягли жеребца в нее.
– Давай скорее, милый! – хлестнул его вожжами Спаситель.
И, почуяв передавшуюся ему тревогу, Рыжик рванулся крупной рысью по обочине дороги, на которой еще сохранился снег.
Подлетели к деревенскому дому, у которого Рыжику часто приходилось бывать: как он догадывался, именно здесь жил хозяин. Спаситель забежал в дом и скоро вышел, держа под руку стонущую женщину, непривычно толстую в области живота. Усадив ее в кошевку, хозяин хлопнул жеребца по крупу вожжами:
– Ну, дружище, давай, не подведи!
В несколько минут они долетели до поселка Лесозаводского и остановились у большого длинного деревянного здания. Из него выскочили люди в белых халатах, подхватили под руки стонущую женщину и скрылись за дверью. Рыжик долго стоял, переминаясь с ноги на ногу, у забора. Часа через два из здания вышел хозяин, глаза его сияли ярким радостным светом.
– Ну, Рыжик, поздравь меня, у меня сын родился! – воскликнул он и чмокнул в нос ничего не понимающего жеребца. – Погнали домой!
Через две недели они с хозяином забирали ту же женщину из того же большого здания. Она села уже в летнюю кошевку, бережно держа в руках довольно большой сверток. Позже, услышав кошачий писк из этого свертка, Рыжик догадался, что в доме хозяина появилось еще одно существо.
* * *
Случай, происшедший в лето третьего года их совместной службы, еще раз подтвердил, что ветврач по отношению к Рыжику поистине является Спасителем.
Произошло это снова у злосчастного Змеиного лога. Земли, находящиеся за ним, давно уже официально принадлежали совхозу, но и частники поселка не остались внакладе: они честно брали участки в аренду, и, как оказалось, сена хватило всем. Взяточника Василия Петровича из учетчиков убрали и перевели его скотником на молочную ферму.
Гурт дойных коров в тот день пасся на поле у лога со стороны Орловки. И, видимо, заболела какая-то животина, потому что хозяин, прихватив сумку с медикаментами, направил Рыжика туда. Управились быстро и возвращались домой вдоль лога по еле заметной тропинке. Вдруг впереди Рыжик выхватил взглядом пеструю веревку, которая, извиваясь, пыталась быстро убраться из-под его ног. Хозяин тоже заметил гадюку и резко натянул поводья, но было уже поздно: жеребец наступил змее на хвост. Та взметнулась, и Рыжик почувствовал резкий укус в голень. Секунда – и гадюка исчезла в траве на склоне лога. По тому, как быстро соскочивший из седла хозяин схватил его ногу, Рыжик понял, что произошло что-то плохое. Спаситель вытащил блестящий нож из сумки и, сделав разрез на месте укуса, выпустил небольшое количество крови, после чего достал бинт и туго перебинтовал ногу выше разреза. Затем, вскочив в седло, погнал коня галопом к конному двору.
Вместе с Добрым они завели Рыжика в его станок, и тут жеребца начал колотить озноб, глаза застилала пелена. Добрый бегал вокруг, хлопая себя руками по бокам и что-то гудел. Хозяин, поймав его за руку на очередном взмахе, выпроводил Доброго за дверь, что-то наказав ему. Через несколько минут тот вернулся с другой сумкой. Хозяин достал блестящую коробку, из нее извлек несколько стеклянных цилиндров и начал обкалывать Рыжика, как два года назад.
Через сутки жеребец, пошатываясь, вышел в загон и стал медленно прохаживаться вдоль забора – к великой радости ветврача и конюха. Опять Спаситель сделал свое доброе дело.
Трофим резко обернулся, и Рыжик услышал, как грохнул раскатистый гром, отдаваясь эхом по логу, затем второй. Что-то острое хлестануло его по крупу, жеребец повернул голову назад и увидел, как возвышавшийся над дрожками хозяин медленно осел и развалился поперек кошевки. Не чувствуя пока, в горячке, боли, Рыжик развернулся и стремительно понесся к конному двору...
Аким, издалека заметивший Рыжика, открыл ворота и кинулся к кошевке. В ней, подвернув неловко под себя ногу, вниз лицом лежал Трофим Николаевич. Спина его в районе сердца была разворочена картечью, половина левого бока болталась, придерживаемая только плащом.
Подняв глаза на Рыжика, Аким увидел, как по крупу коня стекает кровь.
– Ты что, ранен? – испугался он.
Потом громко позвал напарника. Серега, протирая заспанные глаза, подбежал к упряжке. И тут же завопил благим матом:
– Ай, убили, убили! Начальника угробили!
– Заткнись, хватит орать! Дуй в контору, вызывай милицию! А я Рыжиком займусь, он тоже ранен.
Да, действительно, одна из картечин, пролетев мимо основной цели, вошла в мягкие ткани задней ляжки жеребца. Аким, приняв рану всего лишь за глубокую царапину, обмыл ее сверху марганцовкой и засыпал стрептоцидом. Однако картечина осталась в ноге Рыжика.
На третий день управляющего Орловского отделения Найду Трофима Николаевича похоронили с почестями.
Семена Храмцова найти не удалось – как сквозь землю провалился. Сибирь огромная, потайных мест полно...
Чужое сено трактористы вывозить в совхоз отказались.
20
Напуганное таким ужасающим событием село притихло, как бы затаилось в ожидании новых трагедий. Аким, узнав все подробности случившегося, пожалел о том, что принял нового управляющего за близкого по характеру человека. Ему стало стыдно за это перед Рыжиком, и он три дня не выводил жеребца на прогулку, даже на несколько минут не оставался в его станке. Наливал ведро воды, высыпал полведра овса и тут же уходил. Поэтому и не сразу заметил беспокойство коня. Лишь на четвертый день, обратив внимание на то, что заданный вчера овес остался почти не тронутым, заволновался и попытался вывести Рыжика в загон. Но жеребец жалобно заржал, застонал и с места не дви-нулся.
– Рыжик, что с тобой? – испуганно воскликнул конюх.
Открыв дверь станка и запустив немного света, Аким увидел, что Рыжик стоит, опираясь лишь на три ноги, а заднюю правую держит почти на весу, лишь чуть-чуть прикасаясь копытом к полу.
– Ах, какой же я дурень старый! – начал сокрушаться конюх, приложив руку к месту ранения и почувствовав жар. – Не разглядел путем рану! Я-то думал, что это царапина, а здесь, видимо, пуля сидит!
Он опять развел в ведре марганцовку, обмыл сверху ногу, обсыпал уже начавшую отекать рану стрептоцидом, хотя и сам уже догадывался, что все это вряд ли поможет. Аким заметался по загону, несколько раз забегал в станок, гладил Рыжика, шептал ему что-то ласковое, утешительное. По заросшему щетиной лицу конюха текли слезинки, но он их не замечал.
Немного успокоившись, Аким запряг Зорьку и поехал за ветеринаром Семеном Терентьевичем. На дворе уже начало смеркаться, когда тот, недовольно ворча («Не дают покоя ни днем ни ночью!»), при свете зажженного фонаря внимательно осмотрел и ощупал рану.
Потом безнадежно махнул рукой:
– Картечь застряла в мышцах ляжки, до кости, видимо, не достала, но расположилась глубоко, надо делать операцию. Я такие не делал, да и старый я уже стал, руки трясутся. Рана начала загнивать, еще дня три-четыре, и Рыжика твоего – на колбасу...
– Ну, спасибо тебе, ты только и знаешь – всех коней на колбасу отправлять! – рассердился Аким. – Ты бы хоть шприц с собой прихватил да укол хоть какой-то поставил!
– Ну, насчет коней, Акимка, ты не прав. Вспомни, скольким я помощь оказал. А по поводу шприцов и медикаментов... Вы тут на конном дворе живете как в глухом лесу и ничего не слышите и не знаете. Я теперь отстранен от обязанностей ветеринара, поэтому нет у меня ничего. Теперь коновал у вас новый, Колька Бажков, сын Афанасьевича – бригадира тракторной бригады. Он уже неделю как принят к нам в совхоз: окончил техникум – и в родные края. А я – на пенсию. Говорят, методы у меня старые, знаний маловато. Вот так-то, Аким. Теперь к нему иди, хотя, я думаю, он еще не созрел для таких операций...
«Что может сделать пацан? – проводив Семена Терентьевича, думал Аким. – Правильно Терентич говорит: он еще зеленый, поди, и научился только клизмы ставить».
Всю ночь конюх не спал, то и дело забегал в станок к Рыжику, обглаживал его. Чувствуя, что жеребец горит от высокой температуры, сокрушенно мотал головой, ругал себя. От этого коню лучше не становилось, к утру шея его и бока покрылись крупным потом, ноги задрожали, и он опустился всем телом на пол, вытянув больную ногу перед собой.
Аким, убитый состоянием жеребца, сел на бревно около станка и, обхватив голову руками, замер. Он не замечал ничего – ни того, что давно рассвело, ни того, как рабочие запрягали лошадей, разъезжались по своим делам. Не заметил он и того, как к нему быстрой, легкой походкой подошел худенький паренек, по виду – школьник-старшеклассник.
– Дядя Аким, – обратился к нему этот мальчишка, – я теперь у вас буду работать ветврачом, и мне директор обещал выделить коня для служебного пользования.
– Какого коня? – очнувшись от тяжких дум, спросил Аким. – А ты кто такой?
Он совсем не узнавал парня, да и как он мог его узнать, если раньше почти не видел, а последние четыре года тот вообще учился в городе.
– Я Бажков Николай, – представился паренек. – А коня мне нужно хорошего, чтобы я мог на нем ездить верхом.
«Значит, вот он какой, этот новый ветеринар, – подумал Аким. – Больно уж, мне кажется, шустрый. Доверить ему Рыжика или нет?»
– Бажков, значит, ветеринар, – сказал он вслух. – Алексея Афанасьевича сын. Отец-то у тебя надежный мужик. А ты как?
– Пока еще не знаю. Да и как я могу сам о себе сказать, надежный я или нет? – смутившись, ответил паренек.
«Молодец, правильно ответил», – одобрительно подумал Аким.
– Вот что, Николай, – решился он. – Лошадь для тебя есть отличная, жеребец, Рыжиком кличут. Да вот беда, больной он. Вылечишь – будешь ездить, а я буду за ним ухаживать и кормить. Никому более не дам прикоснуться к нему.
– Где он, Рыжик этот? Показывайте.
– Да вот он, здесь, – открыл дверь станка Аким.
Паренек быстро зашел в станок, смело пробежался по телу жеребца цепкими пальцами, подавил ладонью вокруг раны. А потом поднял возмущенный взгляд на конюха:
– Дядя Аким, он же ранен из огнестрельного оружия, и притом давно! Что ж вы дотянули до такой степени, там уже образовался абсцесс! Немедленно нужно делать операцию!
«Вот тебе и зеленый, – подумал Аким. – Видимо, пацан разбирается в своих делах».
– Да, это моя вина, я, полоротый, сразу не определил, что рана серьезная, – признался он Николаю. – Этот жеребец принадлежал убитому управляющему. Слышал, наверное, что у нас произошло?
– Конечно, меня как раз за день до этого приняли в совхоз. Вот что, дядя Аким. Я сейчас схожу за инструментами и медикаментами, а ты найди хороший фонарь. А то в этой клетушке темновато.
* * *
Николай Бажков с детства мечтал водить железнодорожные составы. Путь, которым он ходил в школу, пролегал через станцию поселка Лесозаводского. И Коля частенько останавливался, зачарованно глядя вслед убегающему товарному составу или пассажирскому поезду. И блестящие ровные рельсы так манили, так звали его в неизвестную даль.
Но мечты не всегда совпадают с действительностью, и, окончив восемь классов поселковой школы, Николай оказался студентом ветеринарного отделения сельскохозяйственного техникума города Мариинска. Учился с удовольствием, любил практические занятия, особенно по предметам хирургии и акушерства. Будучи еще студентом, проводил операции на животных в учебном хозяйстве техникума – порой даже сложные. Так что уважение преподавательского состава заслужил по делу и считался одним из лучших выпускников.
* * *
Аким, отыскав керосиновый фонарь, взволнованно расхаживал по загону в ожидании вет-врача.
«Кто его знает, чем все это закончится? – тяжело размышлял он. – Спасителя ли бог послал или просто практиканта, которому все равно – будет этот жеребец жить или нет? Надо же ему на ком-то руку набивать».
Примерно через полчаса Николай, раскрасневшийся от быстрой ходьбы, перепрыгнул через забор загона и с ходу распорядился:
– Так, дядя Аким, хватит страдать! Открывай станок, зажигай фонарь!
Сам он стал раскладывать на чистой простыне инструменты и медикаменты. Аким, почувствовав решительность в тоне и движениях Николая, немного успокоился. Затаив дыхание, он внимательно следил за всеми действиями хирурга.
– Дядя Аким, ты чего замер? – прикрикнул на него Бажков. – Стоять некогда, будешь исполнять обязанности санитара, то есть помогать мне!
От такого обращения Аким окончательно уверовал в благоприятный исход операции. Облегченно выдохнув, он превратился в послушного и старательного санитара.
Произведя обеззараживание операционного поля этиловым спиртом, Николай обезболил рану путем обкалывания новокаином, внутривенно тоже ввел новокаин. Подождав несколько минут, острым скальпелем рассек поврежденную мышечную ткань вдоль волокон. Брызнула кровь, и из раны стала вытекать скопившаяся дрянь. Углубив рану и почувствовав, как скальпель задел за металл, хирург наконец-то извлек пинцетом картечину – крупную дробину с неровными краями.
Глядя на все эти безжалостно производимые манипуляции, Аким пару раз чуть не крикнул возмущенно: «Что ты делаешь, пацан, ему же больно!» Но, видя сосредоточенное лицо ветврача, не посмел открыть рта. Да тот, увлеченный своим делом, скорее всего, и не услышал бы конюха.
Промыв рану и обработав ее соответствующими медикаментами, Николай начал послойно зашивать разрез кривой хирургической иглой. А потом, оставив несколько сантиметров разреза книзу ноги незашитыми, вставил в него кусок стерильного бинта.
И вот тут уж конюх не выдержал:
– А это зачем? Что же, он теперь так и будет ходить – с тряпкой в ране?
– А это называется дренаж. Он не позволит всякой дряни скапливаться в ране, дорогой мой санитар! – улыбнулся Бажков, довольный хорошо проведенной операцией. – Позже мы и его удалим.
– Да, я, конечно, не знаю, что дальше будет с Рыжиком, – покачал головой Аким, – но ты, парень, далеко пойдешь! Страху в тебе нет!
– В нашем деле страх – последнее дело. Кто боялся, того еще с первого курса отчислили, – объяснил Николай. – Вот что, дядя Аким. К вечеру дашь коню полведерка теплой воды, завтра к вечеру – килограмм пять хорошего овса. Он к тому времени должен подняться. Я буду приходить два раза в день, вводить антибиотики.
– А это что за такое – анти... эти самые?
– Антибиотики разные плохие микробы убивают, ты теперь должен знать, санитар все-таки, – пошутил Николай.
«Да, парень надежный, как отец!» – подумал Аким. И, взяв чистую тряпку, начал стирать с жеребца пот.
Рыжик, ослабленный болезнью и парализованный обезболиванием, ни разу за все время операции не сделал резкого движения. Глаза его застилала мутная пленка, все происходящее он видел как во сне.
* * *
...Услышав первый выстрел, Рыжик от неожиданности вздрогнул. Прогремевший второй выстрел и пронзительная боль в ляжке заставили испуганного жеребца обернуться. И он увидел, как его жестокий хозяин, прежде всегда возвышавшийся над дрожками, рухнул на дно кошевки. Почувствовав, как ослабли вожжи, Рыжик развернулся и, превозмогая боль, галопом ринулся на конный двор.
Встретив его, Добрый и Равнодушный начали что-то тревожно обсуждать. Затем Равнодушный поспешил в сторону деревни, а Добрый наконец-то обратил внимание на рану Рыжика, распряг дрожки, отвел его в станок и начал чем-то промывать ногу. Затем обсыпал рану белым порошком и ушел. Боль не утихала. Рыжик стал волноваться. И не только от боли, но еще и оттого, что Добрый так быстро оставил его. Неужели не понял, в каком он состоянии? Раньше Добрый всегда был к нему внимателен...
Прошла ночь, боль усиливалась и стала опускаться к колену. Утром в станок заглянул Добрый, насыпал овса, поставил ведро с водой и удалился. Ожидая, что он вернется, Рыжик постоянно оглядывался на дверь, но напрасно. Попив воды и пожевав овса, Рыжик попытался заснуть, однако боль не позволяла.
Прошла еще одна ночь, боль усиливалась и уже овладела полностью задней ногой. Добрый опять занес воды и овса и опять ушел. Рыжик жалобно заржал вслед ему. Все бесполезно. Мучила жажда, Рыжик жадно, большими глотками выпил воду, а овес есть не стал.
Следующей ночью боль окончательно завладела всем его телом, на ногу наступить он уже не мог. Липкий пот покрывал всю шкуру. Вошедший в станок Добрый вдруг замахал руками, начал бегать вокруг и браниться. Жеребец почувствовал наконец проявленное к нему сочувствие, но сил сопротивляться боли уже не осталось и он упал на пол, вытянув вперед раненую ногу.
Добрый выбежал куда-то и исчез. Через некоторое время он вернулся в сопровождении человека, который кастрировал жеребчиков и от которого вечно исходил «химический» запах. Рыжик не испугался, в таком состоянии ему было уже все равно, кто пришел и зачем. Человек с «химическим» запахом походил вокруг, потрогал его руками. Затем люди начали о чем-то говорить. Голос пришедшего человека звучал безнадежно-растерянно. В голосе Доброго чувствовалось возмущение, а потом он стал просительным. Оставшись один, Добрый сел на пороге станка, обхватил голову руками и застыл.
Утром состояние Рыжика стало совсем скверным. Боли он уже почти не чувствовал, но ныло все тело, его колотил озноб, глаза застилала дымчатая пленка. Сквозь бредовое наваждение он услышал, как его друг Добрый разговаривает с каким-то тонкоголосым человеком. Сквозь туман в глазах он увидел, как этот человек – худенький, высокий – зашел в станок и начал прощупывать его, бегая по телу тонкими пальцами. Затем этот человек вышел. А через некоторое время появился снова, почему-то весь в белом. Рыжик почувствовал, как его несколько раз укололи вокруг раны и в шею. Вскоре чувствительность тела пропала совсем. Голова Рыжика была приподнята, Добрый уложил ее на свою фуфайку, настелив под низ сена. Боковым зрением, плохо соображая, Рыжик видел, как человек в белом быстро орудует руками в его ране. Вот мелькнул блестящий маленький нож. Послышался треск разрезаемой ткани, но боли не было. Вдруг нож задел за что-то внутри раны. Пронзительная боль ударила в ногу до самого копыта, но сделать что-то в ответ силы не было. Человек в белом еще долго возился вокруг его раны, но Рыжик ничего не чувствовал. Однако почему-то догадывался, что это тоже друг, который пытается ему помочь. Вскоре этот человек ушел.
Через какое-то время боль начала возвращаться, она захватила ногу полностью, разливалась по всему телу и выжимала липкий обильный пот. Добрый теперь уже никуда не уходил. Вытирая тряпкой пот с тела Рыжика, он постоянно что-то гудел, заглядывал в его глаза, гладил по голове и иногда стонал вместе с ним.
Вечером пришел тот худенький человек, достал блестящую коробку, вытащил из нее стеклянный цилиндр и несколько раз уколол Рыжика в ногу вокруг раны, затем уколол в шею и что-то влил из другого цилиндра внутрь. Боль чувствовалась такая, что сил в ответ не было даже вздрогнуть. Но к утру боль начала ослабевать, и Рыжик заснул.
Утром худенький пришел снова и повторил все вчерашние действия. Сознание Рыжика стало проясняться, и он уже смог понять, кем по отношению к нему является этот человек. И в его голове укрепилось определение – Спаситель. Вечером после уколов Рыжик попытался встать, и это ему удалось с помощью Доброго и Спасителя.
Постепенно он начал есть овес – сначала малыми порциями, а затем перешел на обычные, которые получал до болезни. Попробовал аккуратно наступать на ногу. И, прихрамывая, гулял по загону под наблюдением своего друга Доброго. Их дружба стала еще теснее и крепче.
Но, странное дело, Рыжик все чаще стал посматривать на дорогу, ведущую к конному двору, будто с нетерпением кого-то ожидая. И Аким с ревностью заметил, как радуется жеребец при появлении своего спасителя – нового ветврача.
21
Прошло время. Рыжик окончательно поправился и окреп. Уколы, к которым он привык, Спаситель делать перестал, но и сам куда-то исчез. Уже несколько дней его не было видно, и Рыжик затосковал. Нет, он не разлюбил своего друга Доброго, но ему явно недоставало присутствия Спасителя. Когда Добрый, напоив его и задав корма, удалялся, Рыжик, прохаживаясь вдоль забора загона, высоко задрав голову, внимательно смотрел на дорогу.
И вот однажды его ожидание оправдалось. Ранним утром, поедая насыпанный в кормушку овес, Рыжик вдруг уловил звук знакомой легкой походки. Он перестал жевать и прислушался: «Не ошибся? Нет!» Шаги быстро приближались. Рыжик выбежал из-под навеса в загон. Перепрыгнув через забор, к нему приближался Спаситель. Жеребец, радостно заржав, кинулся навстречу, сунулся неловко мягкими губами в его лицо. Затем, как бы засмущавшись, опустил голову и уперся в грудь долгожданного гостя лбом. В ответ Спаситель обхватил обеими руками эту повинную голову и, поглаживая ее, что-то зашептал на ухо – ласковое, приятное.
* * *
– Ну вот, встретились наконец-то болезный с лекарем, – раздался сзади голос Акима.
– А, дядя Аким, привет! – обернулся Николай. – А я за Рыжиком пришел, надоело на перекладных до гуртов добираться. Их в совхозе уже больше десятка, да и расположены далеко один от другого. Помнишь наш уговор? Я лечу Рыжика, а ты его закрепляешь за мной. Или забыл?
– За кого ж ты меня держишь, Николай? – обиделся Аким. – Не только не забыл, я рад, что хозяином у него будешь ты. Теперь Рыжик в надежных руках. Надевай на него узду. И подожди, я сейчас вернусь.
Аким скрылся в «конюховке», через минуту вышел наружу, держа в руках новое красивое седло.
– А это тебе мой подарок, – застенчиво опустив глаза, прогудел конюх. – Сам шил, от чистого сердца, езди на здоровье. Только вспомни и вторую часть нашего уговора: никому Рыжика больше не давай. Будет принадлежать нам с тобой, ты используешь его по своим делам, я же чищу, кормлю и пою его.
Оба были согласны, и уговор вступил в силу.
Как же Рыжик отнесся к тому, что новый хозяин стал ездить на нем верхом? Вспомним, он ведь уже ходил под седлом у цыган и довольно быстро привык к этому. К тому же он с детства ненавидел все эти прицепные телеги, дроги и брички, но поневоле приходилось их таскать. А тут – почти что полная свобода от упряжки, подумаешь, седло, да в нем легкий паренек. Приняв его на спину, Рыжик встрепенулся и, управляемый уздечкой, за воротами конного двора сразу перешел на рысь, широко выбрасывая красивые стройные ноги. Он будто летел, почти не касаясь земли.
* * *
Если мы, дорогой читатель, допустили, что лошадь может думать чуть больше, чем ей положено, почему бы тогда не предположить, что она умеет вспоминать? Вот давай и попробуем окунуться во фрагменты таких воспоминаний о совместно проведенном отрезке жизненного пути жеребца Рыжика и ветврача Бажкова. А отрезок этот длился ни много ни мало почти пять лет.
В первый же рабочий день с Николаем Рыжик понял, что подолгу стоять на одном месте, поедая сочную траву, ему теперь не придется. Они постоянно переезжали от одного участка к другому, и всюду Спасителю находилось дело: то он помогал появляться на свет божий маленьким телятам, то лечил обожравшихся коров, которые в порыве жадности вместе с полезной травой заглатывали и ядовитую. В общем, если описывать всю работу ветеринара, никакой бумаги не хватит, да и цель наша состоит совершенно в другом – в описании отношений двух этих героев.
А отношения между ними были поистине удивительными – с полным взаимопониманием и уважением. Конечно, от ветврача Бажкова всегда ужасно пахло разными медикаментами, но Рыжик сначала стоически переносил это, а затем постепенно привык. Зато он ни разу не уловил «химического» запаха изо рта своего хозяина и был ему за это благодарен.
В принципе, их жизнь повторялась изо дня в день: с утра – пробежка по гуртам и фермам, вечером – встреча с Добрым. Радостно приняв Рыжика из рук Спасителя, Аким начинал его чистить, кормить и поить уже капитально, а не наскоками, как это удавалось делать днем.
* * *
Но бывали и неожиданности, порой удивляющие Рыжика, а порой и пугающие.
Однажды поздней осенью они двинулись в соседнее село, расположенное в девяти-десяти километрах от Орловки. Желая сократить путь, хозяин решил проехать по льду небольшого озерка. А сам, видимо, не умел управлять жеребцом в таких случаях. Вместо того чтобы натянуть повод и задрать голову коня вверх, он его отпустил; Рыжик, увидев под ногами необычную скользкую твердь, растерялся, сбился с ритма и упал на колени, продолжив при этом катиться по льду. Спаситель, вылетев из седла и оказавшись у передних ног жеребца, катился вместе с ним. Все бы ничего, но, докатившись до противоположного берега, который был не так далеко, Рыжик всей своей тяжестью придавил хозяина к откосу...
Спасли Спасителя ивовые кусты, росшие на берегу, они смягчили удар. В общем, все обошлось.
* * *
Прошла зима, по дорогам текли ручьи. Очередной рабочий день уже закончился, и Рыжик, обласканный Акимом, поедал выданный ему овес. Вдруг дверь станка распахнулась, вбежал с уздой в руках взволнованный Спаситель.
– Ну, Рыжик, давай скорее! – выпалил он, надевая узду на голову жеребца.
Рыжик, поспешив за ним, встал в загоне, ожидая, когда на него наденут седло. Но хозяин почему-то повел его к зимней кошевке. И они вдвоем с Добрым быстро запрягли жеребца в нее.
– Давай скорее, милый! – хлестнул его вожжами Спаситель.
И, почуяв передавшуюся ему тревогу, Рыжик рванулся крупной рысью по обочине дороги, на которой еще сохранился снег.
Подлетели к деревенскому дому, у которого Рыжику часто приходилось бывать: как он догадывался, именно здесь жил хозяин. Спаситель забежал в дом и скоро вышел, держа под руку стонущую женщину, непривычно толстую в области живота. Усадив ее в кошевку, хозяин хлопнул жеребца по крупу вожжами:
– Ну, дружище, давай, не подведи!
В несколько минут они долетели до поселка Лесозаводского и остановились у большого длинного деревянного здания. Из него выскочили люди в белых халатах, подхватили под руки стонущую женщину и скрылись за дверью. Рыжик долго стоял, переминаясь с ноги на ногу, у забора. Часа через два из здания вышел хозяин, глаза его сияли ярким радостным светом.
– Ну, Рыжик, поздравь меня, у меня сын родился! – воскликнул он и чмокнул в нос ничего не понимающего жеребца. – Погнали домой!
Через две недели они с хозяином забирали ту же женщину из того же большого здания. Она села уже в летнюю кошевку, бережно держа в руках довольно большой сверток. Позже, услышав кошачий писк из этого свертка, Рыжик догадался, что в доме хозяина появилось еще одно существо.
* * *
Случай, происшедший в лето третьего года их совместной службы, еще раз подтвердил, что ветврач по отношению к Рыжику поистине является Спасителем.
Произошло это снова у злосчастного Змеиного лога. Земли, находящиеся за ним, давно уже официально принадлежали совхозу, но и частники поселка не остались внакладе: они честно брали участки в аренду, и, как оказалось, сена хватило всем. Взяточника Василия Петровича из учетчиков убрали и перевели его скотником на молочную ферму.
Гурт дойных коров в тот день пасся на поле у лога со стороны Орловки. И, видимо, заболела какая-то животина, потому что хозяин, прихватив сумку с медикаментами, направил Рыжика туда. Управились быстро и возвращались домой вдоль лога по еле заметной тропинке. Вдруг впереди Рыжик выхватил взглядом пеструю веревку, которая, извиваясь, пыталась быстро убраться из-под его ног. Хозяин тоже заметил гадюку и резко натянул поводья, но было уже поздно: жеребец наступил змее на хвост. Та взметнулась, и Рыжик почувствовал резкий укус в голень. Секунда – и гадюка исчезла в траве на склоне лога. По тому, как быстро соскочивший из седла хозяин схватил его ногу, Рыжик понял, что произошло что-то плохое. Спаситель вытащил блестящий нож из сумки и, сделав разрез на месте укуса, выпустил небольшое количество крови, после чего достал бинт и туго перебинтовал ногу выше разреза. Затем, вскочив в седло, погнал коня галопом к конному двору.
Вместе с Добрым они завели Рыжика в его станок, и тут жеребца начал колотить озноб, глаза застилала пелена. Добрый бегал вокруг, хлопая себя руками по бокам и что-то гудел. Хозяин, поймав его за руку на очередном взмахе, выпроводил Доброго за дверь, что-то наказав ему. Через несколько минут тот вернулся с другой сумкой. Хозяин достал блестящую коробку, из нее извлек несколько стеклянных цилиндров и начал обкалывать Рыжика, как два года назад.
Через сутки жеребец, пошатываясь, вышел в загон и стал медленно прохаживаться вдоль забора – к великой радости ветврача и конюха. Опять Спаситель сделал свое доброе дело.