ЗИМА
Зимы были морозные и очень снежные. Если поднимался буран, то это дня на три. Ураганный ветер нес тучи снега, и среди белого дня в доме вдруг становилось темно. Посмотришь в окно, а там только белая круговерть и больше ничего не видно. Занесет снегом все тропинки и заборы, и в этой снежной сумятице непонятно, куда идти. Так что без нужды из дома не выходили. Собьешься с дороги – и все, пропал человек. Самолеты, сменив колеса на лыжи, продолжали летать и зимой, но в буран полеты отменяли.
Наконец буран стихал, и папа шел откапываться. Заносило по самую крышу. Нужно было прокопать тоннели к двери и окнам. Потом вырубить в снегу ступеньки на верх сугроба. После урагана снег был каменной твердости. Освобождая от него дворы, мужики вырубали в сугробе лопатой большие снежные кубы и увозили на салазках в огород. Бежишь по гребню сугроба, а за тобой даже следов не остается, такой он плотный.
Когда я шла гулять, бабушка наказывала: «Под проводами пониже нагибайся!» Собиралась орава соседских ребятишек, и мы обследовали новые снежные горы и рыли пещеры. Из снежных кубов строили крепости. Катались с этих гор без всяких санок: упал на пятую точку и летишь вниз с высоченного крутого обрыва!
Потом бабушка у порога с причитаниями пыталась добыть меня из ледяного панциря: рукавицы примерзли к рукавам, шаровары – к валенкам, и никак не развязать смерзшийся узел шарфа...
В сильные морозы бабушка укладывала под порог свернутую в рулон старую фуфайку, чтобы не тянуло холодом из-под двери. Когда кто-нибудь входил с улицы, в открытую дверь врывались белые клубы морозного воздуха. Они катились через всю кухню, постепенно растворяясь. Я заскакивала в это белое облако, но бабушка пресекала такие ныряния, опасаясь, что я простужусь.
К Новому году начинали готовиться заранее. Клеили с мамой самодельные гирлянды и игрушки из бумаги. Из бумажных салфеток вырезали замысловатые снежинки. Пока занимались поделками, учили новогодние стихи. Наконец папа заносил домой заснеженную елку. Она оттаивала, расправляла колючие лапы, и дом наполнялся смолистым ароматом хвои, леса и праздника. Откуда-то появлялась картонная коробка с игрушками, и волшебство начиналось. Доставая очередную игрушку, я передавала ее маме, и вместе мы выбирали, на какую елочную лапу ее повесить. Наряжать елку с родителями – это такое счастье. Дома царила предпраздничная суета, все скребли и мыли. Что-то стряпали, пахло вкусностями.
Я приставала ко всем с вопросом: «Когда придет Дед Мороз?» И вот он на пороге! Грозно стучит палкой, совсем не похожей на посох. И сквозь ватную бороду папиным голосом спрашивает девочку Люду. Меня ставят на табурет возле наряженной елки, и я громко, без запинки рассказываю ему выученный стих. Дед Мороз долго шарит рукой в своем полупустом мешке в поисках вожделенного подарка и наконец вытаскивает коробку с куклой или плюшевого медведя.
Как-то зима выдалась с особенно лютыми морозами, и у нас на кухне поселили кур. Папа сколотил небольшой курятник – на радость нам с Галкой. На курятник мама постелила домотканый половик, и мы на нем расположились со своими куклами. Петуху наше близкое присутствие явно не нравилось. Он косил на нас глазом и сквозь прутья норовил клюнуть в руку. Было весело его дразнить, но бабушка сердилась. В полной уверенности, что ничего плохого не совершаем, мы с подругой продолжали издеваться над петухом незаметно от бабушки.
Морозы кончились, кур выдворили в стайку. Про петуха мы забыли. Но, как потом выяснилось, он про нас не забыл. Весной выпущенный на волю петух стал мстить. Он клевал всех, кто попадался ему на глаза. Даже взрослые не могли отбиться от воинственной птицы, петух набрасывался снова и снова. Почтальонка и та его боялась. Настоящий бойцовский петух получился! Надо ли говорить, что мне путь на улицу был отрезан напрочь. Только после того как обнаглевшая птица догнала папу и, взлетев ему на плечи, стала клевать в голову, из петуха сварили суп.
ВЕСНА
Снег начинал таять в конце марта. Мы долго ждали, когда же наконец из-под сугробов покажется забор. Пройти по подтаявшим тропинкам становилось невозможно: провалишься по пояс и наберешь полные сапоги мокрого снега. Казалось, огромные сугробы не растают до лета. Но под ярким весенним солнцем они быстро оседали. Снег сходил, появлялись проталины, и всю округу заливали лывы с прозрачной талой водой. И опять было не пройти. Но зато можно было поплавать на плоту из снятых ворот!
Наступал момент, когда следовало отломить с тополя красивую веточку. Ее помещали в бутылку с водой и ставили на солнечный подоконник. Там ветка постепенно оживала. Почки становились блестящими, потом начинали набухать. С каждым днем они делались все толще и толще. И вот наконец лопались, и из них проклевывались малюсенькие зелененькие носики. К 1 Мая должны были развернуться на веточке клейкие зеленые листочки.
В школе на уроках труда мы делали из бумаги и проволоки много маленьких беленьких цветочков. Их прикручивали к распустившейся веточке, а веточку торжественно несли на демонстрацию. Когда толпа школьников двигалась в общем потоке с этими ветками, казалось, что в Сибири
1 мая вдруг расцвели сады. Было очень красиво и празднично. Гордо шагая мимо трибуны с ветками в руках, мы слышали голос из репродуктора: «Проходит колонна учащихся школы номер три! Ура, товарищи!..» И мы радостно орали в ответ со всей дури: «Ура-а-а-а!!!»
Самой необходимой обувью были резиновые сапоги. В них ходили всю весну и всю осень. Асфальта на «43-м пикете» не было, и без сапог просто не пролезешь по улицам. Летом тоже сапоги выручали – в дождливую погоду в них пасли корову. Еще некоторые носили калоши, их надевали на валенки или на ботинки, чтобы те не промокли. Но самыми популярными были боты. Они выпускались и для мужчин, и для женщин, и для детей. У папы были боты «прощай, молодость» – с войлочным верхом и резиновой подошвой. У мамы были ботики с гнездом для каблука, они надевались на туфельки. Я свои боты почти не носила, они мне быстро стали тесными. К тому же они оказались непрактичными в наших полевых условиях, через верх зачерпывалась вода из глубоких поселковых луж. Другое дело сапоги. Впрочем, у меня часто и в сапоги вода заливалась и мокрый весенний снег набивался из подтаявших сугробов.
При первой же оттепели наша тетя Нина лезла на чердак. Спешила достать свои резиновые сапоги и спрятать до следующей зимы фетровые бурки. Но как только ее сапоги появлялись у порога, на следующий же день погода резко портилась. Холодало, и мела метель, а то и буран. Так было каждую весну, и уже стало приметой: если тетя Нина достала сапоги – жди бурана.
ДЬЯВОЛ
Наступал новый день. Мы с бабушкой опять дома одни. Управившись с делами, она усаживалась на свою койку, застеленную стеганым лоскутным одеялом. На стене над кроватью висел клеенчатый коврик, на нем пышногрудая красавица расчесывала длинные черные волосы. На заднем плане по озеру плыли лебеди. Такие живописные коврики висели почти в каждом доме.
Я пристраивалась поудобней рядом с бабушкой и начинала расспрашивать ее, от чего остался тот или иной лоскуток на одеяле. Что было из них когда-то сшито. Если бабушка была чем-то расстроена, она никак не могла вспомнить, от чего они остались. В хорошем же настроении, поглаживая сухонькой рукой одеяло, бабушка легко припоминала, что этот лоскут от ее юбки остался, а вот этот, в цветочек, от Нинкиной кофты. А тот, полосатый, от наволочек...
Когда все лоскутки были перечислены, я начинала приставать с просьбой рассказать «про раньше». Бабушка наотрез отказывалась, и тогда я шла на уловки. С невинным лицом спрашивала: «Ба-аб, а раньше таким же веретеном пряли? А суп в такой же кастрюле варили? Баб, а диван у вас был?» И включатель срабатывал! Веретено было другое, прялку крутили ногой. Прясть учили чуть ли не с младенчества. Щи варили в русской печи в чугунке. Не было никаких диванов, а были лавки да полати. И пошло-поехало, только слушай. И я слушала, а бабушка говорила и говорила...
Как-то, увлекшись воспоминаниями, она не заметила, как искрошила чуть не всю булку себе в тарелку с супом! Хоть она и сделала вид, что рассердилась на меня, но потом мы с ней долго смеялись.
Помню один рассказ из ее молодости. Как-то после жатвы возвращались девки полями домой. Шли усталые, тихо переговариваясь, и вдруг разом умокли. Переглянулись – глаза у всех круглые от испуга! Что это?! Несется по-над житом человек, а может, и не человек вовсе! На голове башлык, лица не видно. Попадали девки на колени, крестятся. Летит дьявол над рожью, ногами земли не касаясь, и руки перед собой выставил. Наверное, упасть боится. Взмолились: «Спаси, Господи!» И пронесся дьявол мимо, не заметил вроде. Страх не дает девкам с колен подняться: а ну как возвернется? Но нет, кажется, улетел. Подхватились – и ну бегом в деревню!
Так моя бабушка впервые увидела велосипедиста. Из-за высоких хлебов не разглядеть было, на чем он едет. Диковинный велосипед уже потом рассмотрели, когда в деревню прибежали.
ПЕРЕСЕЛЕНЦЫ ИЗ ТАМБОВСКОЙ ГУБЕРНИИ
От бабушки Поли я узнала, что родом она из Тамбовской губернии, из села Дмитриевщина. В Сибирь их семью переселили в начале 1920-х. Бабушка рассказывала, как ее отец Михаил Дементьевич Гордеев усадил всех детей на подводу и ей, как самой старшей, сунули на колени самого младшего.
Родилась бабушка Пелагея еще в позапрошлом веке – 15 октября 1894 года. Потом в семье появились Прасковья, Николай, Матрена, Павел, Авдотья – этих помню даже я, но были и те, кто не вынес долгого пути в Сибирь. «Была весна. Ехали в теплушках, дети шибко хворые были. Кто был справный, тот оклемался, а квелые померли», – рассказывала бабушка. Переселенцев из Тамбовской губернии было много. Братья Гордеевы – Михаил и Павел со своими семьями, Севостьяновы, Мясниковы и другие.
В Сибирь поезд шел долго. Наконец приехали. Вылезли из теплушек, а вокруг глухая тайга и три барака... Людей поселили в этих бараках. Отлучаться никуда не разрешалось. Всех переселенцев заставили работать на железной дороге. Это уж потом большая семья Гордеевых переселится на станцию Хопкино. Здесь бабушка выйдет замуж и здесь родится наш отец. Со временем все бабушкины родственники разъедутся по ближайшим городам – в Юргу, Яшкино, Тайгу. На сегодняшний день в Хопкине из родни никого не осталось. Только те, что лежат на погосте. В том числе наш прадед Михаил Дементьевич Гордеев и дед Винидикт Яковлевич Ракузо.
Нелегко пришлось крестьянам Тамбовской губернии. После установления советской властью продразверстки случился Антоновский бунт против большевиков. Крестьянское восстание жестоко подавили, репрессиям подверглись
50 тысяч человек. В Сибирь потянулись составы из теплушек, переполненных вынужденными переселенцами.
У меня комок в горле стоял, когда бабушка рассказывала о продотрядах. Очень они смахивали на бандитов. Выгребали все подчистую, уводили со двора последний скот. Тех, кто пытался сопротивляться или прятать зерно и скот, могли расстрелять на месте.
С детства бабушке Поле приходилось нянчиться со своими младшими братьями и сестрами. Иногда ее даже отправляли на заработки – нянчиться с младенцами у чужих людей. А с
16 лет она работала на суконной фабрике купцов Асеевых. Эта фабрика Арженка была в соседнем селе Рассказово. Бабушка вспоминала, как они, совсем молоденькие девчонки, закатывали по лестнице на второй этаж тяжеленные тюки с овечьей шерстью. Это еще когда в Расее жили, а в Сибири она «кайлом на железке махала, хрип гнула».
Всю жизнь бабушка держала корову. В старости, когда осталась без коровы, та ей снилась каждую ночь. Просыпаясь утром, бабушка тяжело вздыхала: «Опять корова приснилась, это к болезни». Померла бабушка 9 декабря 1990 года в 96 лет, прожив на этом свете долгую и очень непростую жизнь. В последние годы она часто приговаривала: «Когда же меня Бог к себе приберет?..»
Вспоминаю, как хоронили мою прабабушку Наташу. Бабушкина мама Наталья Евдокимовна Гордеева померла в возрасте 92 лет. Была весна, последние числа марта 1961 года. Солнышко вдруг резко стало пригревать, и снег начал дружно таять. Все дороги залила вода. Мы с папой поехали в Яшкино на похороны. Он переносил меня через огромные лужи, хотя я уже была не маленькая, училась в первом классе. Бабушка уехала днем раньше, а мама с маленькой Олей остались дома.
Хоронили прабабушку от бабы Дуси. Гроб везли на санях, я даже помню, что коня звали Маркел. Папа вел его под уздцы, конь проваливался в глубокий мокрый снег. Когда приехали на кладбище, Маркела выпрягли, и сани с гробом потащили по сугробам к могиле мужики. Через одиннадцать лет все повторится один в один, когда будут хоронить папу...
Бабушкиного отца мы, конечно, не видели. Наш прадедушка Михаил Дементьевич Гордеев родился в 1868 году. Прожил 84 года и умер
4 февраля 1952 года в день рождения своей внучки и нашей тети Нины. Ей в этот день исполнилось уже 24 года. Похоронили его на кладбище разъезда Хопкино.
БАБА ВАРЯ
Другая наша бабушка, мамина мама Третьякова Варвара Леонтьевна, родилась 17 декабря 1892 года в деревне Опляк Тюменской области. Муж бабы Вари и наш дед Гончаров Иван Дементьевич, 1898 года рождения, был из деревни Бердюгино Тюменской области. Деда Ивана мы никогда не видели. Он умер задолго до нашего рождения, 31 декабря 1945 года, прожив всего 47 лет. Дед Иван любил приложиться к рюмочке и в канун Нового года возвращался домой под хмельком. Шел по железнодорожной ветке на «43-й пикет», где и попал под паровоз. Баба Варя прожила 76 лет, ее похоронили 28 ноября 1968 года. Нам с Тамарой тогда было по пятнадцать лет.
В мамином детстве и семья Гончаровых тоже жила в Хопкине, но недолго. Потом всю жизнь, до самой старости тетя Руфа с тетей Изой будут ездить в те места по грибы и ягоды. Изначально деревня называлась Малиновка (малина вокруг росла в изобилии), а Хопкино – это был железнодорожный разъезд. Со временем деревня с разъездом объединились, а название осталось железнодорожное – станция Хопкино.
Бабушки у меня были словно из какой-то другой жизни – доисторической. Даже одевались на старинный манер, ходили в двух широких длинных юбках на завязках. Под верхней юбкой была юбка исподняя и рубаха тоже исподняя. На голове платочек (с непокрытой головой их никто не видел). С простой головой на люди покажешься – опростоволосишься... Постоянно в домашних заботах, обе не снимали фартука, причем бабушка Поля называла его «хвартук». Многие ее слова мне вообще казались безграмотными: «давеча», «пособлять», «встрену», «беремя», «покамест». А баба Варя говорила «оболокаться» – одеваться.
Под кроватью у бабы Вари хранился потемневший от времени сундучок. Лежали в нем свои ценности. Например, сверток «на смерть» с похоронными принадлежностями и новым бельем. А еще огромная шерстяная шаль в крупную клетку, тонкие восковые свечки, связанные пучком, и кулек из серой оберточной бумаги с черствыми мятными пряниками. Когда мы с мамой приходили к Кравцам, баба Варя считала своим долгом осчастливить меня гостинцем. Она опускалась на колени, вытягивала из-под кровати сундучок и доставала помятый кулек. Я не любила пряники, а мятные и вовсе ненавидела. Но отказываться от угощения было запрещено. Я брала пряник, говорила «спасибо» и не знала, куда его деть. Меня мучил вопрос: почему надо непременно отказаться от вкусной шоколадной конфеты, если угощает мамина знакомая, и нельзя отказаться от противного пряника бабы Вари?!
Какими древними мне казались наши бабушки, ведь они жили еще в царские времена! И в их детстве не было таких простых вещей, как радио, даже лампочки не было! А теперь и я ощущаю себя древней. Я родилась в то далекое время, когда еще не смотрели телевизор, – мы читали книги. Не было стиральных машин и стирального порошка – стирали руками на стиральной доске куском хозяйственного мыла. Этим же мылом мыли голову, даже слова такого не знали – «шампунь». И колготок еще не носили – надевали чулки, пристегивая их пажами, это такие резинки с застежками. Мы ничего не слышали про жевательную резинку – жевали серу из сосновой живицы. Вместо чупа-чупс у нас были петушки из растопленного сахара на деревянных палочках. И в тетрадках писали мы не шариковыми авторучками, а пером, макая его в чернильницу с чернилами.
И еще тогда все писали друг другу «бумажные» письма – на двойном листке в клеточку. На почте покупали конверт, простой или авиа. Конверт с письмом опускали в синий почтовый ящик. Такие ящики висели не только у почты, но и у каждого магазина. Потом ждали ответа. Ах, сколько было радости, когда наконец долгожданный конверт с ответом приносил почтальон! А школьные записки! Это же настоящий ритуал! Написать. Передать. Получить ответ. Развернуть дрожащими от нетерпения руками туго свернутый клочок бумажки. Прочитать. Треснуть написавшего учебником по башке! А сейчас СМС – и никакой романтики...
С каждым поколением меняется уклад жизни. Вещи, которые окружают людей, тоже меняются до неузнаваемости. Взять, к примеру, привычные всем носки. У нас они были не из магазина. Тогда с овец огромными ножницами стригли шерсть, бабушка ее пряла при помощи прялки и веретена и из получившихся ниток спицами вязала носки и варежки.
Или, скажем, масло сбивали в деревянной маслобойке. Молоко разливали по кринкам. Воду приносили из колонки в ведрах, цепляя их на коромысло. На печке стоял чугунок, в нем варили щи. Возле печки стояла кочерга, ею шуровали горячие угли.
ТЕТЯ НИНА
С расспросами я приставала не только к бабушке, доставала всех своими «почему», «зачем», «как», «откуда». Папа с мамой старательно мне все объясняли, удовлетворяя мою любознательность и расширяя кругозор. Тетя Нина ничего толком объяснить не могла и кричала: «Не приставай!» Тогда я стала расспрашивать ее о работе, и она с удовольствием рассказывала о том, что происходило в больнице. Про врачей, про больных – рассказы на уровне сплетен. Помню, как я смеялась до слез, услышав от нее немыслимое: «Врач заболел...» Только тетя Нина могла такое сказануть! Как может врач заболеть, он же врач!
Тетя Нина была хоть и малограмотной и бестолковой, но зато веселой и общительной. Любила петь частушки, часто невпопад. В бабушкином сундуке она хранила заветную коробочку с наградами за добросовестный труд и даже какие-то «военные» награды. Папа насмешливо называл тетю Нину «ворошиловский стрелок».
С тетей Ниной мне было весело проводить время. Иногда она доставала потрепанную колоду карт. Раскладывала карты елочкой, приговаривая: «Что было... Что будет... Чем дело кончится... Чем сердце успокоится...» Выпадали ей сердечные хлопоты в виде червонного валета и дальняя дорога – шестерка пик. Карты не врали про дальнюю дорогу. Тетя Нина была непоседа, часто ездила в Яшкино и каждый отпуск проводила в домах отдыха Анжеро-Судженска или в Тутальском.
Сердечные хлопоты тоже увенчались успехом. Лет в сорок тетя Нина вышла-таки замуж – за Гуляева Сергея Семеновича. Это был добродушный мужичок очень небольшого роста. Его умелые руки всегда были чем-то заняты. Он искусно плел разнообразные корзины и корзиночки на продажу. Вязал неимоверное количество березовых веников и сдавал их в городскую баню. Работал он конюхом в городской больнице, там их с тетей Ниной и познакомили.
У нас с тетей Ниной была своя традиция. Каждый год 4 июня мы с ней шли в лога собирать букеты цветов к дню рождения папы. В основном это были огоньки. Если же весна была поздняя и холодная, то цвела черемуха. Мы в околках ломали ветки черемух и приносили в дом восхитительный аромат весны.
СЕМЕЙНЫЙ УКЛАД
Семья наша была дружная, жили по укладу и традициям, без скандалов и ругани. Обедали за одним большим столом. У каждого было свое место и свои обязанности. Мама с бабушкой были как подружки, хотя сноха и свекровь редко дружат. Если кого и ругали, то только меня за мои проделки. Наказывали даже стоянием в углу и отлучением от любимой подруги Галки. Никогда я не слышала в доме бранных слов, мат был недопустим. Папа вообще боролся за грамотную речь: когда мы с сестрой произносили неправильно какие-то слова, он нас тут же поправлял. Жаргон тем более не приветствовался. Можно было запросто схлопотать за какое-нибудь блатное словечко.
Воспитывали ненавязчиво, но основательно. Бабушка поучала не брать чужого: обман всегда откроется и тогда стыда не оберешься! Держать свое слово и не оправдываться – этому учил отец. Чистота, порядок, пунктуальность и прилежность – мамина школа. «Никогда не вступай в перебранку, не опускайся до уровня базарной бабы», «Выбирай друзей: с кем поведешься, от того и наберешься» – так поучали родители.
У бабушки было много запретов: не ешь перед зеркалом, не пришивай на себе пуговицу, не оставляй нож на столе, не вытирай стол рукой, не выноси мусор после захода солнца, не сиди скрестив ноги. И еще много всяких «нельзя». На все мои расспросы: «Почему?» – был один короткий ответ: «Грех!» И мы слушались. Категорически запрещалось спрашивать: «Куда?» Дорогу «не закудыкивай»! Лучше спроси: «Далеко собрался?» По утрам неумытой за стол не садись. Поэтому выражение «кофе в постель» у меня не вызывает положительных эмоций...
Нас всех воспитывали в строгости и послушании. Никто из детей не отважился бы перечить старшим. Запрещалось перебивать их во время разговора. А взрослые при детях не ругались и не сквернословили. Родители свято дорожили внешними приличиями. Не было принято рассказывать о неприятностях в семье соседям, ныть, жаловаться. «Как дела?» – «Спасибо, хорошо!» И ведь, действительно, все было хорошо.
Не было в нашем доме громких ссор или перебранок. Порой было заметно, что мама с папой сердятся друг на друга, но при мне оба делали вид, что все нормально. Понимая, что лучше не лезть под горячую руку, я старалась сидеть тихо. Меня с детства учили не выносить сор из избы, держать язык за зубами и не позориться. Люди с уважением относятся к семье, где все благополучно. Приходилось помалкивать, изображая, что ничего не замечаю.
СКАНДАЛ
И вдруг однажды произошло ужасное. Вроде небольшая ссора закончилась дракой. Как гром среди ясного неба! Мама была женщиной не слабой, с железным характером. Драка получилась нешуточной. Папа повалил маму на диван и схватил за горло. Мама захрипела и стала отбиваться ногами. В ужасе я ринулась ей на помощь. Вцепилась сзади в папу и заорала так, что от моего истошного вопля все содрогнулись! Прибежала бабушка, растащила всех. Папа обронил: «Только ребенка из-за тебя напугал». И вышел...
Мы с мамой перебрались жить к тете Руфе. Та жила вдвоем с сыном Борисом недалеко от нас. Домик у них был такой же, как у нас, через несколько улиц на «43-м пикете». Папа в наше отсутствие даже приводил домой свою ухажерку Любу. Чем поверг бабушку в шок. А мама вроде и не очень расстроилась. Во всяком случае, я не видела ее грустной или плачущей. Мне казалось, что им с тетей Руфой было очень даже весело. Они примеряли наряды, ходили в гости и в кино. Однажды мама стала мерить бурки тети Руфы, очень модные по тем временам. Надеть надела, а снять не может. Тетя Руфа ухватилась и тянет со всей силы, а бурка не снимается. Я очень испугалась, что бурка теперь не снимется с маминой ноги никогда, и в отчаянии заревела. Они так смеялись надо мной, что сил уже не было стягивать с ноги застрявшую обувь, а я в панике цеплялась за проклятую бурку, спасая мамину ногу...
...Синие зимние сумерки. Громко тикают ходики на стене. Я жду маму, мне тоскливо без бабушки и папы. С двоюродным братом Борисом мы остались дома одни, и от скуки я решаю развлечься. Слышишь, как дышит?! И на чердаке кто-то ходит, доски скрипят! Борис в ужасе забился в угол на кровати, выл и просил не пугать его, а то он боится и будет плакать. И это пацан, да еще и старше меня, как низко он пал в моих глазах... Я придумывала, как бы еще сильнее его напугать, и он наябедничал на меня тете Руфе. Досталось и мне, и маме. Я думала, мама с меня шкуру спустит. Как ни странно, шкура осталась при мне, хотя и с предупреждением...
Глубокой ночью я вдруг проснулась от непонятного шума. В комнате было темно. Мама с тетей Руфой выглядывали сквозь занавески в окно и горячо о чем-то перешептывались. Мое неукротимое любопытство толкнуло меня туда же, и я высунулась поверх их голов по самый пояс, без всяких предосторожностей. По дороге мимо окна, сильно пригнувшись, бежали мужчина и женщина. Тут же я получила хорошего шлепка и очутилась в кровати. Оказывается, после второй смены папа вел домой свою ухажерку. Мама с тетей Руфой выглядывали в щелочку между занавесок, чтобы папа не мог даже подумать, что они следят за ним, а я всю конспирацию испортила...
Как долго мы жили у тети Руфы, я сказать не могу, но думаю, не очень долго. Папины друзья возмутились и быстро его вразумили. Ведь жены папиных друзей, все без исключения, были мамиными хорошими подругами, и они приняли меры к восстановлению семьи. Тогда по радио часто звучала песня: «Еду, еду, еду к ней, еду к любушке своей!» Как только раздавалась эта песня, папа отключал радиоприемник.
Сейчас я поражаюсь, как мама успевала переделывать столько всего. Ведь у нас было довольно много скота: корова, телка, поросенок, овцы, куры. Большой огород. Сенокос. Дом. И этим всем занималась мама. И это не считая работы и детей. А она еще находила время наряжаться, вышивать, общаться с подругами, читать, ходить в кино.
Мама неплохо рисовала. Срисовывала на ткань цветы с открыток и вышивала. Меня учила рисовать. Делала бумажных кукол нам с Галкой и наряды к ним. Учились «моделировать». Папа тоже хорошо рисовал, но по-другому. Попрошу нарисовать, как он работает; всего несколько штрихов – и пожалуйста: подручный сталевара у мартеновской печи. Из командировки он слал письма с рисунками. Такие же мне потом сын из армии присылал, и я их храню.
Поздно я поняла, что не все старые вещи надо выбрасывать. Особенно письма, фотографии и документы. Сейчас у меня есть большой сундук, в котором я храню семейный архив. Но подозреваю, что нужен он только мне, потом он окажется на свалке. Со временем, может быть, кто-нибудь из детей и спохватится, что не сохранили архив... А я больше всего сожалею, что не забрала старинные бабушкины фотографии у тети Нины.
В шесть лет я уже бегло читала. Мама и бабушку научила читать. Та уже не носки вязала, а надевала очки и бралась за книгу. Водила пальцем по строчкам и монотонно читала вслух по слогам, при этом раскачиваясь. Мы с Галкой играли в своем углу, и если вдруг расшалимся сверх меры, она пристально смотрела на нас поверх очков, висевших на кончике носа. И мы без слов затихали.
ТЕЛЕВИЗОР
В конце пятидесятых в домах стали появляться телевизоры. И первый в округе, конечно же, у Изоткиных. Тетя Валя, мать моей любимой подруги Галки, была завмаг. Это вам не должность или профессия, это звание и доступ к дефициту. Хотя в тот момент в магазинах имелось все, что душа пожелает, были бы деньги. Но дефицит должен был быть, иначе скучно жить. И у Изоткиных было то, чего не было ни у кого. Бархатные скатерти и шторы. Шелковые, пуховые, невесомые китайские одеяла и подушки. Китайские же термосы, расписанные диковинными драконами и яркими цветами (в то время китайский импорт был высочайшего качества). На тумбочке у трюмо стояли неведомые безделушки необычайной красоты. В буфете, забитом сервизами и хрустальными бокалами, красовались изящные фарфоровые балерины. Но из-за штор в доме было сумрачно и никогда не выветривался отвратительный запах помойного ведра.
Вслед за Изоткиными купили телевизор и мы. Мама взахлеб всем рассказывала, как совершенно случайно папа зашел в магазин и вышел с большой коробкой. А она никак не могла догадаться, что же это такое он несет! Причем наш телевизор был лучше, чем у Изоткиных. Больше размер экрана и на вид более современный. Появился он у нас в 1959 году.
«Лебединое озеро» – первое, что мы увидели в нашем телевизоре. Изображение было плохого качества, поскольку еще не было антенны, но мы смотрели на экран не отрывая глаз. А самый первый мультик, который я увидела, – «Снежная королева». И стала та Снежная королева для меня эталоном женской красоты на всю оставшуюся жизнь. В первом классе на новогодний утренник мама сшила для меня из накрахмаленной марли костюм Снежной королевы. На голове блестела сказочная корона. Это было произведение искусства – вырезанное из картона, обклеенное ватой и посыпанное блестками из толченых елочных игрушек. Три луча короны мама украсила бусинами от елочных украшений. Я была в неописуемом восторге! А во втором классе костюмы снежинок для меня и Тамары уже пришлось шить тете Изе...
Бабушка не могла сидеть перед телевизором просто сложа руки. Она брала деревянную маслобойку, и к концу фильма масло было сбито. Или придумывала себе другое заделье – вязала крючком из разрезанных полосками тряпочек круглые половички.
Балет по телевизору показывали довольно часто. Выпросив у мамы ее платье, я напяливала его на себя. Подвязав покрепче пояском, изображала изящную балерину, летящую в прыжке. Мама еле сдерживала смех и вытирала выступившие слезы, глядя, как перед ней подпрыгивает толстый колобок, замотанный в тряпки. Это было мое любимое занятие – наряжаться в мамины платья и танцевать.
Мамины платья мне казались совершенно роскошными. Сшитые на заказ из шелка, крепдешина, креп-жоржета, креп-атласа. Хоть и разного фасона, все заужены в талии и с пышными юбками солнце-клеш, как у Гурченко в «Карнавальной ночи». Если в них кружиться, юбка парашютом заполняла комнату, но этот мой трюк почему-то всегда пресекали: «Сядь! Хватит! Уймись!» Приходилось слушаться, иначе могли конфисковать балетные атрибуты, а доступ к ним и так был ограничен. Разрешалось пользоваться лишь двумя-тремя, далеко не самыми нарядными. Надо признать, у тети Руфы в те годы платья были более элегантными. А у тети Изы – попроще, так как «дресс-код» дяди Димы предполагал только скромность.
В ту пору очень модными считались маленькие фетровые шляпки. Я разделяла женщин на две группы: дамы в шляпках и тетеньки в платках. Папины родственницы поголовно носили платки, мамины – все были в шляпках.
Три сестры – они были такие разные. Тетя Руфа, старшая из сестер, приветливо-заботливая, но какая-то неискренняя. Мама была строга, рассудительна, ее все уважали, прислушивались к ее мнению. Тетя Иза – младшая, с тонким чувством юмора и обостренным чувством справедливости – была любима всеми. Все три жили на «43-м пикете». Дома тети Руфы и тети Изы вообще стояли рядом, наш – немного дальше. Мы с Тамарой росли вместе и были не только сестрами, но и подругами.
Еще я чувствовала, что мама как-то сдержанно относится к Борису. Нет, ничего плохого про него она ни разу не сказала. Никак его не выделяла, но и не игнорировала. Однако что-то было не так. Потом мне стало известно, что Борис – приемный. Тем не менее он всегда был и остается нашим братом и ближайшим родственником по сей день.
ШКОЛЬНЫЕ ГОДЫ
Как только меня научили читать, я стала читать все, что читалось: этикетки, плакаты, ценники. Книги для меня стали лучше всяких игрушек. Смотришь на обложку, а за ней другой, неизведанный мир... Какой восхитительный запах типографской краски был у новых книг! Да и старую, потрепанную – даже просто держать в руках уже огромное наслаждение.
Я читала все подряд, что стояло на нашей этажерке. Мама это пресекла и начала покупать мне детские книги и сказки. Читала я взахлеб днем и ночью. За обедом ставила книгу на столе перед тарелкой. Во время уроков читала, положив книжку на колени. Глубокой ночью папа заходил к нам в комнату и просто выключал свет, иначе я могла читать до утра. Ругать меня было бесполезно. Когда иссякла школьная библиотека, я записалась в городскую.
Любознательность моя распространялась не только на книги, но и вообще на все, что видели глаза. Все закоулки дома, шкафы и ящики были мной обследованы. Изучив их содержимое, не предназначенное для меня, я нашла у мамы в шкафу запрятанный учебник гинекологии и акушерства. В нем было много страшных картинок и непонятных схем. Когда родители уходили на работу, я тайком доставала этот учебник, разглядывала картинки, читала пояснения. Очень полезная книга оказалась. Потом я не раз удивляла подруг своими познаниями в гинекологии.
Раньше в школу шли учиться читать, писать, считать. Я пришла уже грамотной, и на уроках мне было скучно. Напрасно я тянула руку, чтобы ответить старательно выученный урок. Пока Мариванна пыталась втолковать кому-нибудь прописные истины, я с тоской смотрела в окно. Порой, надеясь подловить меня на невнимательности, учительница подступала ко мне: «А ну-ка, повтори, о чем это мы тут?» И я, довольная, что наконец-то и на меня обратили внимание, подхватывалась и с чувством, с толком, с расстановкой отвечала громко (как папа учил). Так повторялось несколько раз. Мариванна не могла вынести такого издевательства и вызвала маму в школу. Мама выслушала возмущенные жалобы, что, дескать, я нарочно прикидываюсь, что не слушаю учителя. Пришлось объяснять, какая я сообразительная, прилежная. И не издеваюсь я, а просто скучно мне слушать то, что давно знаю. Маму выбрали в родительский комитет, и пока она была жива, я была круглой отличницей.
После похорон мамы меня вызвали на родительский комитет. Поставили передо мной коробку, в ней лежали туфли и чулки. Оказывается, мне полагалась материальная помощь. Я отказалась ее брать. Слишком уж унизительным все это мне показалось. Не догадывалась я, что теперь у меня будет другой статус. Сказки ведь бывают не только про Снежную королеву, но и про Золушку...
Мариванну возмутила моя неблагодарность, и до окончания школы больше никто и никогда мне никакой помощи не предлагал. Некоторым полагались бесплатные обеды, но не мне. Кому было интересно, что я приходила в школу голодная и на завтрак мне мачеха не давала десяти копеек? На перемене я вместе со всеми шла в буфет только для того, чтобы хоть посмотреть на еду. Украдкой я посматривала и на пол – вдруг найду десять копеек. Я знала, что и когда вернусь из школы, мне дома опять нечего будет есть. Удивительно было видеть недоеденные булки и котлеты, брошенные в школьном буфете. Как можно не хотеть есть? Есть хотелось постоянно. Жизнь у меня только тогда была сытой и благополучной, пока была жива мама.
И все же сейчас я вспоминаю школьные годы с теплом. Хорошие были времена. Мы с одноклассниками шумной гурьбой ходили по улицам «43-го пикета» в поисках металлолома. Каждый знал, где валяется самая лучшая железяка. Обычно это происходило в сентябре. Зимой же строили неприступные снежные крепости и устраивали нешуточную войнушку, играя в «Зарницу». Весной ходили в походы. Ловили пескарей на Искитимке или собирали подснежники на Змеиных скалах. Могли всем классом сбежать с последнего урока математики и на следующий день получить взбучку от Галины Петровны, нашего классного руководителя.
В школе был собственный ВИА – вокально-инструментальный ансамбль. Музыкальные инструменты для него смогли купить на деньги, заработанные школьниками на колхозных полях. Играли в ансамбле старшеклассники, окончившие музыкальную школу. Были и свои певцы. Каждую субботу устраивались танцевальные вечера. Большой популярностью пользовалась игра «Третий лишний». Сейчас смешно вспоминать, но тогда это являлось гвоздем вечера. Вечера вообще проходили чинно и благородно, без происшествий, под неусыпным контролем учителей. Правда, до восьмого класса попасть на такой вечер было невозможно.
Зимы были морозные и очень снежные. Если поднимался буран, то это дня на три. Ураганный ветер нес тучи снега, и среди белого дня в доме вдруг становилось темно. Посмотришь в окно, а там только белая круговерть и больше ничего не видно. Занесет снегом все тропинки и заборы, и в этой снежной сумятице непонятно, куда идти. Так что без нужды из дома не выходили. Собьешься с дороги – и все, пропал человек. Самолеты, сменив колеса на лыжи, продолжали летать и зимой, но в буран полеты отменяли.
Наконец буран стихал, и папа шел откапываться. Заносило по самую крышу. Нужно было прокопать тоннели к двери и окнам. Потом вырубить в снегу ступеньки на верх сугроба. После урагана снег был каменной твердости. Освобождая от него дворы, мужики вырубали в сугробе лопатой большие снежные кубы и увозили на салазках в огород. Бежишь по гребню сугроба, а за тобой даже следов не остается, такой он плотный.
Когда я шла гулять, бабушка наказывала: «Под проводами пониже нагибайся!» Собиралась орава соседских ребятишек, и мы обследовали новые снежные горы и рыли пещеры. Из снежных кубов строили крепости. Катались с этих гор без всяких санок: упал на пятую точку и летишь вниз с высоченного крутого обрыва!
Потом бабушка у порога с причитаниями пыталась добыть меня из ледяного панциря: рукавицы примерзли к рукавам, шаровары – к валенкам, и никак не развязать смерзшийся узел шарфа...
В сильные морозы бабушка укладывала под порог свернутую в рулон старую фуфайку, чтобы не тянуло холодом из-под двери. Когда кто-нибудь входил с улицы, в открытую дверь врывались белые клубы морозного воздуха. Они катились через всю кухню, постепенно растворяясь. Я заскакивала в это белое облако, но бабушка пресекала такие ныряния, опасаясь, что я простужусь.
К Новому году начинали готовиться заранее. Клеили с мамой самодельные гирлянды и игрушки из бумаги. Из бумажных салфеток вырезали замысловатые снежинки. Пока занимались поделками, учили новогодние стихи. Наконец папа заносил домой заснеженную елку. Она оттаивала, расправляла колючие лапы, и дом наполнялся смолистым ароматом хвои, леса и праздника. Откуда-то появлялась картонная коробка с игрушками, и волшебство начиналось. Доставая очередную игрушку, я передавала ее маме, и вместе мы выбирали, на какую елочную лапу ее повесить. Наряжать елку с родителями – это такое счастье. Дома царила предпраздничная суета, все скребли и мыли. Что-то стряпали, пахло вкусностями.
Я приставала ко всем с вопросом: «Когда придет Дед Мороз?» И вот он на пороге! Грозно стучит палкой, совсем не похожей на посох. И сквозь ватную бороду папиным голосом спрашивает девочку Люду. Меня ставят на табурет возле наряженной елки, и я громко, без запинки рассказываю ему выученный стих. Дед Мороз долго шарит рукой в своем полупустом мешке в поисках вожделенного подарка и наконец вытаскивает коробку с куклой или плюшевого медведя.
Как-то зима выдалась с особенно лютыми морозами, и у нас на кухне поселили кур. Папа сколотил небольшой курятник – на радость нам с Галкой. На курятник мама постелила домотканый половик, и мы на нем расположились со своими куклами. Петуху наше близкое присутствие явно не нравилось. Он косил на нас глазом и сквозь прутья норовил клюнуть в руку. Было весело его дразнить, но бабушка сердилась. В полной уверенности, что ничего плохого не совершаем, мы с подругой продолжали издеваться над петухом незаметно от бабушки.
Морозы кончились, кур выдворили в стайку. Про петуха мы забыли. Но, как потом выяснилось, он про нас не забыл. Весной выпущенный на волю петух стал мстить. Он клевал всех, кто попадался ему на глаза. Даже взрослые не могли отбиться от воинственной птицы, петух набрасывался снова и снова. Почтальонка и та его боялась. Настоящий бойцовский петух получился! Надо ли говорить, что мне путь на улицу был отрезан напрочь. Только после того как обнаглевшая птица догнала папу и, взлетев ему на плечи, стала клевать в голову, из петуха сварили суп.
ВЕСНА
Снег начинал таять в конце марта. Мы долго ждали, когда же наконец из-под сугробов покажется забор. Пройти по подтаявшим тропинкам становилось невозможно: провалишься по пояс и наберешь полные сапоги мокрого снега. Казалось, огромные сугробы не растают до лета. Но под ярким весенним солнцем они быстро оседали. Снег сходил, появлялись проталины, и всю округу заливали лывы с прозрачной талой водой. И опять было не пройти. Но зато можно было поплавать на плоту из снятых ворот!
Наступал момент, когда следовало отломить с тополя красивую веточку. Ее помещали в бутылку с водой и ставили на солнечный подоконник. Там ветка постепенно оживала. Почки становились блестящими, потом начинали набухать. С каждым днем они делались все толще и толще. И вот наконец лопались, и из них проклевывались малюсенькие зелененькие носики. К 1 Мая должны были развернуться на веточке клейкие зеленые листочки.
В школе на уроках труда мы делали из бумаги и проволоки много маленьких беленьких цветочков. Их прикручивали к распустившейся веточке, а веточку торжественно несли на демонстрацию. Когда толпа школьников двигалась в общем потоке с этими ветками, казалось, что в Сибири
1 мая вдруг расцвели сады. Было очень красиво и празднично. Гордо шагая мимо трибуны с ветками в руках, мы слышали голос из репродуктора: «Проходит колонна учащихся школы номер три! Ура, товарищи!..» И мы радостно орали в ответ со всей дури: «Ура-а-а-а!!!»
Самой необходимой обувью были резиновые сапоги. В них ходили всю весну и всю осень. Асфальта на «43-м пикете» не было, и без сапог просто не пролезешь по улицам. Летом тоже сапоги выручали – в дождливую погоду в них пасли корову. Еще некоторые носили калоши, их надевали на валенки или на ботинки, чтобы те не промокли. Но самыми популярными были боты. Они выпускались и для мужчин, и для женщин, и для детей. У папы были боты «прощай, молодость» – с войлочным верхом и резиновой подошвой. У мамы были ботики с гнездом для каблука, они надевались на туфельки. Я свои боты почти не носила, они мне быстро стали тесными. К тому же они оказались непрактичными в наших полевых условиях, через верх зачерпывалась вода из глубоких поселковых луж. Другое дело сапоги. Впрочем, у меня часто и в сапоги вода заливалась и мокрый весенний снег набивался из подтаявших сугробов.
При первой же оттепели наша тетя Нина лезла на чердак. Спешила достать свои резиновые сапоги и спрятать до следующей зимы фетровые бурки. Но как только ее сапоги появлялись у порога, на следующий же день погода резко портилась. Холодало, и мела метель, а то и буран. Так было каждую весну, и уже стало приметой: если тетя Нина достала сапоги – жди бурана.
ДЬЯВОЛ
Наступал новый день. Мы с бабушкой опять дома одни. Управившись с делами, она усаживалась на свою койку, застеленную стеганым лоскутным одеялом. На стене над кроватью висел клеенчатый коврик, на нем пышногрудая красавица расчесывала длинные черные волосы. На заднем плане по озеру плыли лебеди. Такие живописные коврики висели почти в каждом доме.
Я пристраивалась поудобней рядом с бабушкой и начинала расспрашивать ее, от чего остался тот или иной лоскуток на одеяле. Что было из них когда-то сшито. Если бабушка была чем-то расстроена, она никак не могла вспомнить, от чего они остались. В хорошем же настроении, поглаживая сухонькой рукой одеяло, бабушка легко припоминала, что этот лоскут от ее юбки остался, а вот этот, в цветочек, от Нинкиной кофты. А тот, полосатый, от наволочек...
Когда все лоскутки были перечислены, я начинала приставать с просьбой рассказать «про раньше». Бабушка наотрез отказывалась, и тогда я шла на уловки. С невинным лицом спрашивала: «Ба-аб, а раньше таким же веретеном пряли? А суп в такой же кастрюле варили? Баб, а диван у вас был?» И включатель срабатывал! Веретено было другое, прялку крутили ногой. Прясть учили чуть ли не с младенчества. Щи варили в русской печи в чугунке. Не было никаких диванов, а были лавки да полати. И пошло-поехало, только слушай. И я слушала, а бабушка говорила и говорила...
Как-то, увлекшись воспоминаниями, она не заметила, как искрошила чуть не всю булку себе в тарелку с супом! Хоть она и сделала вид, что рассердилась на меня, но потом мы с ней долго смеялись.
Помню один рассказ из ее молодости. Как-то после жатвы возвращались девки полями домой. Шли усталые, тихо переговариваясь, и вдруг разом умокли. Переглянулись – глаза у всех круглые от испуга! Что это?! Несется по-над житом человек, а может, и не человек вовсе! На голове башлык, лица не видно. Попадали девки на колени, крестятся. Летит дьявол над рожью, ногами земли не касаясь, и руки перед собой выставил. Наверное, упасть боится. Взмолились: «Спаси, Господи!» И пронесся дьявол мимо, не заметил вроде. Страх не дает девкам с колен подняться: а ну как возвернется? Но нет, кажется, улетел. Подхватились – и ну бегом в деревню!
Так моя бабушка впервые увидела велосипедиста. Из-за высоких хлебов не разглядеть было, на чем он едет. Диковинный велосипед уже потом рассмотрели, когда в деревню прибежали.
ПЕРЕСЕЛЕНЦЫ ИЗ ТАМБОВСКОЙ ГУБЕРНИИ
От бабушки Поли я узнала, что родом она из Тамбовской губернии, из села Дмитриевщина. В Сибирь их семью переселили в начале 1920-х. Бабушка рассказывала, как ее отец Михаил Дементьевич Гордеев усадил всех детей на подводу и ей, как самой старшей, сунули на колени самого младшего.
Родилась бабушка Пелагея еще в позапрошлом веке – 15 октября 1894 года. Потом в семье появились Прасковья, Николай, Матрена, Павел, Авдотья – этих помню даже я, но были и те, кто не вынес долгого пути в Сибирь. «Была весна. Ехали в теплушках, дети шибко хворые были. Кто был справный, тот оклемался, а квелые померли», – рассказывала бабушка. Переселенцев из Тамбовской губернии было много. Братья Гордеевы – Михаил и Павел со своими семьями, Севостьяновы, Мясниковы и другие.
В Сибирь поезд шел долго. Наконец приехали. Вылезли из теплушек, а вокруг глухая тайга и три барака... Людей поселили в этих бараках. Отлучаться никуда не разрешалось. Всех переселенцев заставили работать на железной дороге. Это уж потом большая семья Гордеевых переселится на станцию Хопкино. Здесь бабушка выйдет замуж и здесь родится наш отец. Со временем все бабушкины родственники разъедутся по ближайшим городам – в Юргу, Яшкино, Тайгу. На сегодняшний день в Хопкине из родни никого не осталось. Только те, что лежат на погосте. В том числе наш прадед Михаил Дементьевич Гордеев и дед Винидикт Яковлевич Ракузо.
Нелегко пришлось крестьянам Тамбовской губернии. После установления советской властью продразверстки случился Антоновский бунт против большевиков. Крестьянское восстание жестоко подавили, репрессиям подверглись
50 тысяч человек. В Сибирь потянулись составы из теплушек, переполненных вынужденными переселенцами.
У меня комок в горле стоял, когда бабушка рассказывала о продотрядах. Очень они смахивали на бандитов. Выгребали все подчистую, уводили со двора последний скот. Тех, кто пытался сопротивляться или прятать зерно и скот, могли расстрелять на месте.
С детства бабушке Поле приходилось нянчиться со своими младшими братьями и сестрами. Иногда ее даже отправляли на заработки – нянчиться с младенцами у чужих людей. А с
16 лет она работала на суконной фабрике купцов Асеевых. Эта фабрика Арженка была в соседнем селе Рассказово. Бабушка вспоминала, как они, совсем молоденькие девчонки, закатывали по лестнице на второй этаж тяжеленные тюки с овечьей шерстью. Это еще когда в Расее жили, а в Сибири она «кайлом на железке махала, хрип гнула».
Всю жизнь бабушка держала корову. В старости, когда осталась без коровы, та ей снилась каждую ночь. Просыпаясь утром, бабушка тяжело вздыхала: «Опять корова приснилась, это к болезни». Померла бабушка 9 декабря 1990 года в 96 лет, прожив на этом свете долгую и очень непростую жизнь. В последние годы она часто приговаривала: «Когда же меня Бог к себе приберет?..»
Вспоминаю, как хоронили мою прабабушку Наташу. Бабушкина мама Наталья Евдокимовна Гордеева померла в возрасте 92 лет. Была весна, последние числа марта 1961 года. Солнышко вдруг резко стало пригревать, и снег начал дружно таять. Все дороги залила вода. Мы с папой поехали в Яшкино на похороны. Он переносил меня через огромные лужи, хотя я уже была не маленькая, училась в первом классе. Бабушка уехала днем раньше, а мама с маленькой Олей остались дома.
Хоронили прабабушку от бабы Дуси. Гроб везли на санях, я даже помню, что коня звали Маркел. Папа вел его под уздцы, конь проваливался в глубокий мокрый снег. Когда приехали на кладбище, Маркела выпрягли, и сани с гробом потащили по сугробам к могиле мужики. Через одиннадцать лет все повторится один в один, когда будут хоронить папу...
Бабушкиного отца мы, конечно, не видели. Наш прадедушка Михаил Дементьевич Гордеев родился в 1868 году. Прожил 84 года и умер
4 февраля 1952 года в день рождения своей внучки и нашей тети Нины. Ей в этот день исполнилось уже 24 года. Похоронили его на кладбище разъезда Хопкино.
БАБА ВАРЯ
Другая наша бабушка, мамина мама Третьякова Варвара Леонтьевна, родилась 17 декабря 1892 года в деревне Опляк Тюменской области. Муж бабы Вари и наш дед Гончаров Иван Дементьевич, 1898 года рождения, был из деревни Бердюгино Тюменской области. Деда Ивана мы никогда не видели. Он умер задолго до нашего рождения, 31 декабря 1945 года, прожив всего 47 лет. Дед Иван любил приложиться к рюмочке и в канун Нового года возвращался домой под хмельком. Шел по железнодорожной ветке на «43-й пикет», где и попал под паровоз. Баба Варя прожила 76 лет, ее похоронили 28 ноября 1968 года. Нам с Тамарой тогда было по пятнадцать лет.
В мамином детстве и семья Гончаровых тоже жила в Хопкине, но недолго. Потом всю жизнь, до самой старости тетя Руфа с тетей Изой будут ездить в те места по грибы и ягоды. Изначально деревня называлась Малиновка (малина вокруг росла в изобилии), а Хопкино – это был железнодорожный разъезд. Со временем деревня с разъездом объединились, а название осталось железнодорожное – станция Хопкино.
Бабушки у меня были словно из какой-то другой жизни – доисторической. Даже одевались на старинный манер, ходили в двух широких длинных юбках на завязках. Под верхней юбкой была юбка исподняя и рубаха тоже исподняя. На голове платочек (с непокрытой головой их никто не видел). С простой головой на люди покажешься – опростоволосишься... Постоянно в домашних заботах, обе не снимали фартука, причем бабушка Поля называла его «хвартук». Многие ее слова мне вообще казались безграмотными: «давеча», «пособлять», «встрену», «беремя», «покамест». А баба Варя говорила «оболокаться» – одеваться.
Под кроватью у бабы Вари хранился потемневший от времени сундучок. Лежали в нем свои ценности. Например, сверток «на смерть» с похоронными принадлежностями и новым бельем. А еще огромная шерстяная шаль в крупную клетку, тонкие восковые свечки, связанные пучком, и кулек из серой оберточной бумаги с черствыми мятными пряниками. Когда мы с мамой приходили к Кравцам, баба Варя считала своим долгом осчастливить меня гостинцем. Она опускалась на колени, вытягивала из-под кровати сундучок и доставала помятый кулек. Я не любила пряники, а мятные и вовсе ненавидела. Но отказываться от угощения было запрещено. Я брала пряник, говорила «спасибо» и не знала, куда его деть. Меня мучил вопрос: почему надо непременно отказаться от вкусной шоколадной конфеты, если угощает мамина знакомая, и нельзя отказаться от противного пряника бабы Вари?!
Какими древними мне казались наши бабушки, ведь они жили еще в царские времена! И в их детстве не было таких простых вещей, как радио, даже лампочки не было! А теперь и я ощущаю себя древней. Я родилась в то далекое время, когда еще не смотрели телевизор, – мы читали книги. Не было стиральных машин и стирального порошка – стирали руками на стиральной доске куском хозяйственного мыла. Этим же мылом мыли голову, даже слова такого не знали – «шампунь». И колготок еще не носили – надевали чулки, пристегивая их пажами, это такие резинки с застежками. Мы ничего не слышали про жевательную резинку – жевали серу из сосновой живицы. Вместо чупа-чупс у нас были петушки из растопленного сахара на деревянных палочках. И в тетрадках писали мы не шариковыми авторучками, а пером, макая его в чернильницу с чернилами.
И еще тогда все писали друг другу «бумажные» письма – на двойном листке в клеточку. На почте покупали конверт, простой или авиа. Конверт с письмом опускали в синий почтовый ящик. Такие ящики висели не только у почты, но и у каждого магазина. Потом ждали ответа. Ах, сколько было радости, когда наконец долгожданный конверт с ответом приносил почтальон! А школьные записки! Это же настоящий ритуал! Написать. Передать. Получить ответ. Развернуть дрожащими от нетерпения руками туго свернутый клочок бумажки. Прочитать. Треснуть написавшего учебником по башке! А сейчас СМС – и никакой романтики...
С каждым поколением меняется уклад жизни. Вещи, которые окружают людей, тоже меняются до неузнаваемости. Взять, к примеру, привычные всем носки. У нас они были не из магазина. Тогда с овец огромными ножницами стригли шерсть, бабушка ее пряла при помощи прялки и веретена и из получившихся ниток спицами вязала носки и варежки.
Или, скажем, масло сбивали в деревянной маслобойке. Молоко разливали по кринкам. Воду приносили из колонки в ведрах, цепляя их на коромысло. На печке стоял чугунок, в нем варили щи. Возле печки стояла кочерга, ею шуровали горячие угли.
ТЕТЯ НИНА
С расспросами я приставала не только к бабушке, доставала всех своими «почему», «зачем», «как», «откуда». Папа с мамой старательно мне все объясняли, удовлетворяя мою любознательность и расширяя кругозор. Тетя Нина ничего толком объяснить не могла и кричала: «Не приставай!» Тогда я стала расспрашивать ее о работе, и она с удовольствием рассказывала о том, что происходило в больнице. Про врачей, про больных – рассказы на уровне сплетен. Помню, как я смеялась до слез, услышав от нее немыслимое: «Врач заболел...» Только тетя Нина могла такое сказануть! Как может врач заболеть, он же врач!
Тетя Нина была хоть и малограмотной и бестолковой, но зато веселой и общительной. Любила петь частушки, часто невпопад. В бабушкином сундуке она хранила заветную коробочку с наградами за добросовестный труд и даже какие-то «военные» награды. Папа насмешливо называл тетю Нину «ворошиловский стрелок».
С тетей Ниной мне было весело проводить время. Иногда она доставала потрепанную колоду карт. Раскладывала карты елочкой, приговаривая: «Что было... Что будет... Чем дело кончится... Чем сердце успокоится...» Выпадали ей сердечные хлопоты в виде червонного валета и дальняя дорога – шестерка пик. Карты не врали про дальнюю дорогу. Тетя Нина была непоседа, часто ездила в Яшкино и каждый отпуск проводила в домах отдыха Анжеро-Судженска или в Тутальском.
Сердечные хлопоты тоже увенчались успехом. Лет в сорок тетя Нина вышла-таки замуж – за Гуляева Сергея Семеновича. Это был добродушный мужичок очень небольшого роста. Его умелые руки всегда были чем-то заняты. Он искусно плел разнообразные корзины и корзиночки на продажу. Вязал неимоверное количество березовых веников и сдавал их в городскую баню. Работал он конюхом в городской больнице, там их с тетей Ниной и познакомили.
У нас с тетей Ниной была своя традиция. Каждый год 4 июня мы с ней шли в лога собирать букеты цветов к дню рождения папы. В основном это были огоньки. Если же весна была поздняя и холодная, то цвела черемуха. Мы в околках ломали ветки черемух и приносили в дом восхитительный аромат весны.
СЕМЕЙНЫЙ УКЛАД
Семья наша была дружная, жили по укладу и традициям, без скандалов и ругани. Обедали за одним большим столом. У каждого было свое место и свои обязанности. Мама с бабушкой были как подружки, хотя сноха и свекровь редко дружат. Если кого и ругали, то только меня за мои проделки. Наказывали даже стоянием в углу и отлучением от любимой подруги Галки. Никогда я не слышала в доме бранных слов, мат был недопустим. Папа вообще боролся за грамотную речь: когда мы с сестрой произносили неправильно какие-то слова, он нас тут же поправлял. Жаргон тем более не приветствовался. Можно было запросто схлопотать за какое-нибудь блатное словечко.
Воспитывали ненавязчиво, но основательно. Бабушка поучала не брать чужого: обман всегда откроется и тогда стыда не оберешься! Держать свое слово и не оправдываться – этому учил отец. Чистота, порядок, пунктуальность и прилежность – мамина школа. «Никогда не вступай в перебранку, не опускайся до уровня базарной бабы», «Выбирай друзей: с кем поведешься, от того и наберешься» – так поучали родители.
У бабушки было много запретов: не ешь перед зеркалом, не пришивай на себе пуговицу, не оставляй нож на столе, не вытирай стол рукой, не выноси мусор после захода солнца, не сиди скрестив ноги. И еще много всяких «нельзя». На все мои расспросы: «Почему?» – был один короткий ответ: «Грех!» И мы слушались. Категорически запрещалось спрашивать: «Куда?» Дорогу «не закудыкивай»! Лучше спроси: «Далеко собрался?» По утрам неумытой за стол не садись. Поэтому выражение «кофе в постель» у меня не вызывает положительных эмоций...
Нас всех воспитывали в строгости и послушании. Никто из детей не отважился бы перечить старшим. Запрещалось перебивать их во время разговора. А взрослые при детях не ругались и не сквернословили. Родители свято дорожили внешними приличиями. Не было принято рассказывать о неприятностях в семье соседям, ныть, жаловаться. «Как дела?» – «Спасибо, хорошо!» И ведь, действительно, все было хорошо.
Не было в нашем доме громких ссор или перебранок. Порой было заметно, что мама с папой сердятся друг на друга, но при мне оба делали вид, что все нормально. Понимая, что лучше не лезть под горячую руку, я старалась сидеть тихо. Меня с детства учили не выносить сор из избы, держать язык за зубами и не позориться. Люди с уважением относятся к семье, где все благополучно. Приходилось помалкивать, изображая, что ничего не замечаю.
СКАНДАЛ
И вдруг однажды произошло ужасное. Вроде небольшая ссора закончилась дракой. Как гром среди ясного неба! Мама была женщиной не слабой, с железным характером. Драка получилась нешуточной. Папа повалил маму на диван и схватил за горло. Мама захрипела и стала отбиваться ногами. В ужасе я ринулась ей на помощь. Вцепилась сзади в папу и заорала так, что от моего истошного вопля все содрогнулись! Прибежала бабушка, растащила всех. Папа обронил: «Только ребенка из-за тебя напугал». И вышел...
Мы с мамой перебрались жить к тете Руфе. Та жила вдвоем с сыном Борисом недалеко от нас. Домик у них был такой же, как у нас, через несколько улиц на «43-м пикете». Папа в наше отсутствие даже приводил домой свою ухажерку Любу. Чем поверг бабушку в шок. А мама вроде и не очень расстроилась. Во всяком случае, я не видела ее грустной или плачущей. Мне казалось, что им с тетей Руфой было очень даже весело. Они примеряли наряды, ходили в гости и в кино. Однажды мама стала мерить бурки тети Руфы, очень модные по тем временам. Надеть надела, а снять не может. Тетя Руфа ухватилась и тянет со всей силы, а бурка не снимается. Я очень испугалась, что бурка теперь не снимется с маминой ноги никогда, и в отчаянии заревела. Они так смеялись надо мной, что сил уже не было стягивать с ноги застрявшую обувь, а я в панике цеплялась за проклятую бурку, спасая мамину ногу...
...Синие зимние сумерки. Громко тикают ходики на стене. Я жду маму, мне тоскливо без бабушки и папы. С двоюродным братом Борисом мы остались дома одни, и от скуки я решаю развлечься. Слышишь, как дышит?! И на чердаке кто-то ходит, доски скрипят! Борис в ужасе забился в угол на кровати, выл и просил не пугать его, а то он боится и будет плакать. И это пацан, да еще и старше меня, как низко он пал в моих глазах... Я придумывала, как бы еще сильнее его напугать, и он наябедничал на меня тете Руфе. Досталось и мне, и маме. Я думала, мама с меня шкуру спустит. Как ни странно, шкура осталась при мне, хотя и с предупреждением...
Глубокой ночью я вдруг проснулась от непонятного шума. В комнате было темно. Мама с тетей Руфой выглядывали сквозь занавески в окно и горячо о чем-то перешептывались. Мое неукротимое любопытство толкнуло меня туда же, и я высунулась поверх их голов по самый пояс, без всяких предосторожностей. По дороге мимо окна, сильно пригнувшись, бежали мужчина и женщина. Тут же я получила хорошего шлепка и очутилась в кровати. Оказывается, после второй смены папа вел домой свою ухажерку. Мама с тетей Руфой выглядывали в щелочку между занавесок, чтобы папа не мог даже подумать, что они следят за ним, а я всю конспирацию испортила...
Как долго мы жили у тети Руфы, я сказать не могу, но думаю, не очень долго. Папины друзья возмутились и быстро его вразумили. Ведь жены папиных друзей, все без исключения, были мамиными хорошими подругами, и они приняли меры к восстановлению семьи. Тогда по радио часто звучала песня: «Еду, еду, еду к ней, еду к любушке своей!» Как только раздавалась эта песня, папа отключал радиоприемник.
Сейчас я поражаюсь, как мама успевала переделывать столько всего. Ведь у нас было довольно много скота: корова, телка, поросенок, овцы, куры. Большой огород. Сенокос. Дом. И этим всем занималась мама. И это не считая работы и детей. А она еще находила время наряжаться, вышивать, общаться с подругами, читать, ходить в кино.
Мама неплохо рисовала. Срисовывала на ткань цветы с открыток и вышивала. Меня учила рисовать. Делала бумажных кукол нам с Галкой и наряды к ним. Учились «моделировать». Папа тоже хорошо рисовал, но по-другому. Попрошу нарисовать, как он работает; всего несколько штрихов – и пожалуйста: подручный сталевара у мартеновской печи. Из командировки он слал письма с рисунками. Такие же мне потом сын из армии присылал, и я их храню.
Поздно я поняла, что не все старые вещи надо выбрасывать. Особенно письма, фотографии и документы. Сейчас у меня есть большой сундук, в котором я храню семейный архив. Но подозреваю, что нужен он только мне, потом он окажется на свалке. Со временем, может быть, кто-нибудь из детей и спохватится, что не сохранили архив... А я больше всего сожалею, что не забрала старинные бабушкины фотографии у тети Нины.
В шесть лет я уже бегло читала. Мама и бабушку научила читать. Та уже не носки вязала, а надевала очки и бралась за книгу. Водила пальцем по строчкам и монотонно читала вслух по слогам, при этом раскачиваясь. Мы с Галкой играли в своем углу, и если вдруг расшалимся сверх меры, она пристально смотрела на нас поверх очков, висевших на кончике носа. И мы без слов затихали.
ТЕЛЕВИЗОР
В конце пятидесятых в домах стали появляться телевизоры. И первый в округе, конечно же, у Изоткиных. Тетя Валя, мать моей любимой подруги Галки, была завмаг. Это вам не должность или профессия, это звание и доступ к дефициту. Хотя в тот момент в магазинах имелось все, что душа пожелает, были бы деньги. Но дефицит должен был быть, иначе скучно жить. И у Изоткиных было то, чего не было ни у кого. Бархатные скатерти и шторы. Шелковые, пуховые, невесомые китайские одеяла и подушки. Китайские же термосы, расписанные диковинными драконами и яркими цветами (в то время китайский импорт был высочайшего качества). На тумбочке у трюмо стояли неведомые безделушки необычайной красоты. В буфете, забитом сервизами и хрустальными бокалами, красовались изящные фарфоровые балерины. Но из-за штор в доме было сумрачно и никогда не выветривался отвратительный запах помойного ведра.
Вслед за Изоткиными купили телевизор и мы. Мама взахлеб всем рассказывала, как совершенно случайно папа зашел в магазин и вышел с большой коробкой. А она никак не могла догадаться, что же это такое он несет! Причем наш телевизор был лучше, чем у Изоткиных. Больше размер экрана и на вид более современный. Появился он у нас в 1959 году.
«Лебединое озеро» – первое, что мы увидели в нашем телевизоре. Изображение было плохого качества, поскольку еще не было антенны, но мы смотрели на экран не отрывая глаз. А самый первый мультик, который я увидела, – «Снежная королева». И стала та Снежная королева для меня эталоном женской красоты на всю оставшуюся жизнь. В первом классе на новогодний утренник мама сшила для меня из накрахмаленной марли костюм Снежной королевы. На голове блестела сказочная корона. Это было произведение искусства – вырезанное из картона, обклеенное ватой и посыпанное блестками из толченых елочных игрушек. Три луча короны мама украсила бусинами от елочных украшений. Я была в неописуемом восторге! А во втором классе костюмы снежинок для меня и Тамары уже пришлось шить тете Изе...
Бабушка не могла сидеть перед телевизором просто сложа руки. Она брала деревянную маслобойку, и к концу фильма масло было сбито. Или придумывала себе другое заделье – вязала крючком из разрезанных полосками тряпочек круглые половички.
Балет по телевизору показывали довольно часто. Выпросив у мамы ее платье, я напяливала его на себя. Подвязав покрепче пояском, изображала изящную балерину, летящую в прыжке. Мама еле сдерживала смех и вытирала выступившие слезы, глядя, как перед ней подпрыгивает толстый колобок, замотанный в тряпки. Это было мое любимое занятие – наряжаться в мамины платья и танцевать.
Мамины платья мне казались совершенно роскошными. Сшитые на заказ из шелка, крепдешина, креп-жоржета, креп-атласа. Хоть и разного фасона, все заужены в талии и с пышными юбками солнце-клеш, как у Гурченко в «Карнавальной ночи». Если в них кружиться, юбка парашютом заполняла комнату, но этот мой трюк почему-то всегда пресекали: «Сядь! Хватит! Уймись!» Приходилось слушаться, иначе могли конфисковать балетные атрибуты, а доступ к ним и так был ограничен. Разрешалось пользоваться лишь двумя-тремя, далеко не самыми нарядными. Надо признать, у тети Руфы в те годы платья были более элегантными. А у тети Изы – попроще, так как «дресс-код» дяди Димы предполагал только скромность.
В ту пору очень модными считались маленькие фетровые шляпки. Я разделяла женщин на две группы: дамы в шляпках и тетеньки в платках. Папины родственницы поголовно носили платки, мамины – все были в шляпках.
Три сестры – они были такие разные. Тетя Руфа, старшая из сестер, приветливо-заботливая, но какая-то неискренняя. Мама была строга, рассудительна, ее все уважали, прислушивались к ее мнению. Тетя Иза – младшая, с тонким чувством юмора и обостренным чувством справедливости – была любима всеми. Все три жили на «43-м пикете». Дома тети Руфы и тети Изы вообще стояли рядом, наш – немного дальше. Мы с Тамарой росли вместе и были не только сестрами, но и подругами.
Еще я чувствовала, что мама как-то сдержанно относится к Борису. Нет, ничего плохого про него она ни разу не сказала. Никак его не выделяла, но и не игнорировала. Однако что-то было не так. Потом мне стало известно, что Борис – приемный. Тем не менее он всегда был и остается нашим братом и ближайшим родственником по сей день.
ШКОЛЬНЫЕ ГОДЫ
Как только меня научили читать, я стала читать все, что читалось: этикетки, плакаты, ценники. Книги для меня стали лучше всяких игрушек. Смотришь на обложку, а за ней другой, неизведанный мир... Какой восхитительный запах типографской краски был у новых книг! Да и старую, потрепанную – даже просто держать в руках уже огромное наслаждение.
Я читала все подряд, что стояло на нашей этажерке. Мама это пресекла и начала покупать мне детские книги и сказки. Читала я взахлеб днем и ночью. За обедом ставила книгу на столе перед тарелкой. Во время уроков читала, положив книжку на колени. Глубокой ночью папа заходил к нам в комнату и просто выключал свет, иначе я могла читать до утра. Ругать меня было бесполезно. Когда иссякла школьная библиотека, я записалась в городскую.
Любознательность моя распространялась не только на книги, но и вообще на все, что видели глаза. Все закоулки дома, шкафы и ящики были мной обследованы. Изучив их содержимое, не предназначенное для меня, я нашла у мамы в шкафу запрятанный учебник гинекологии и акушерства. В нем было много страшных картинок и непонятных схем. Когда родители уходили на работу, я тайком доставала этот учебник, разглядывала картинки, читала пояснения. Очень полезная книга оказалась. Потом я не раз удивляла подруг своими познаниями в гинекологии.
Раньше в школу шли учиться читать, писать, считать. Я пришла уже грамотной, и на уроках мне было скучно. Напрасно я тянула руку, чтобы ответить старательно выученный урок. Пока Мариванна пыталась втолковать кому-нибудь прописные истины, я с тоской смотрела в окно. Порой, надеясь подловить меня на невнимательности, учительница подступала ко мне: «А ну-ка, повтори, о чем это мы тут?» И я, довольная, что наконец-то и на меня обратили внимание, подхватывалась и с чувством, с толком, с расстановкой отвечала громко (как папа учил). Так повторялось несколько раз. Мариванна не могла вынести такого издевательства и вызвала маму в школу. Мама выслушала возмущенные жалобы, что, дескать, я нарочно прикидываюсь, что не слушаю учителя. Пришлось объяснять, какая я сообразительная, прилежная. И не издеваюсь я, а просто скучно мне слушать то, что давно знаю. Маму выбрали в родительский комитет, и пока она была жива, я была круглой отличницей.
После похорон мамы меня вызвали на родительский комитет. Поставили передо мной коробку, в ней лежали туфли и чулки. Оказывается, мне полагалась материальная помощь. Я отказалась ее брать. Слишком уж унизительным все это мне показалось. Не догадывалась я, что теперь у меня будет другой статус. Сказки ведь бывают не только про Снежную королеву, но и про Золушку...
Мариванну возмутила моя неблагодарность, и до окончания школы больше никто и никогда мне никакой помощи не предлагал. Некоторым полагались бесплатные обеды, но не мне. Кому было интересно, что я приходила в школу голодная и на завтрак мне мачеха не давала десяти копеек? На перемене я вместе со всеми шла в буфет только для того, чтобы хоть посмотреть на еду. Украдкой я посматривала и на пол – вдруг найду десять копеек. Я знала, что и когда вернусь из школы, мне дома опять нечего будет есть. Удивительно было видеть недоеденные булки и котлеты, брошенные в школьном буфете. Как можно не хотеть есть? Есть хотелось постоянно. Жизнь у меня только тогда была сытой и благополучной, пока была жива мама.
И все же сейчас я вспоминаю школьные годы с теплом. Хорошие были времена. Мы с одноклассниками шумной гурьбой ходили по улицам «43-го пикета» в поисках металлолома. Каждый знал, где валяется самая лучшая железяка. Обычно это происходило в сентябре. Зимой же строили неприступные снежные крепости и устраивали нешуточную войнушку, играя в «Зарницу». Весной ходили в походы. Ловили пескарей на Искитимке или собирали подснежники на Змеиных скалах. Могли всем классом сбежать с последнего урока математики и на следующий день получить взбучку от Галины Петровны, нашего классного руководителя.
В школе был собственный ВИА – вокально-инструментальный ансамбль. Музыкальные инструменты для него смогли купить на деньги, заработанные школьниками на колхозных полях. Играли в ансамбле старшеклассники, окончившие музыкальную школу. Были и свои певцы. Каждую субботу устраивались танцевальные вечера. Большой популярностью пользовалась игра «Третий лишний». Сейчас смешно вспоминать, но тогда это являлось гвоздем вечера. Вечера вообще проходили чинно и благородно, без происшествий, под неусыпным контролем учителей. Правда, до восьмого класса попасть на такой вечер было невозможно.