*** От Советского информбюро: немцы разбиты, растоптаны и унижены! Всё, что разрушили за Днепром, выстроят нам они же.
Те, что разбросаны по обочинам, – клевер теперь и сныть. Больше учить нас никто не хочет жить и борщи варить!
Крепко держали стальные мётлы мы пальцами в кровь истёртыми – очереди пулемётные больше не ловятся гимнастерками!
Кончились треугольники – шлём открытки. Деды и прадеды не порицаемы – больше не сыщется одесситки, насмерть замученной полицаями...
Светятся души рабоче-крестьянские, счастьем наполнены до краёв они! Наши отечественные и гражданские – довоёваны. Стали все братьями во Христе, с чистого начали все листа. Вы не ослышались: даже те, кто не любил Христа!
Реки молочные, каша с морошкою, звёздами дышит грудь... В общем, сегодня только хорошее. Можно передохнуть.
*** Томск → Омск → Мск. Чем дальше на запад, тем [больше теряешь].
*** Увези меня, вагон, За далёкий перегон. Увези меня, собака, В Уренгой и в Оймякон.
Как бишь там о серебре? Гром и лужи в декабре! Мокнут лапы, мокнут шубы На лисе и на бобре. То капель, то холода – Ни туда и ни сюда. Вот при Грозном были зимы, А не эта ерунда.
ВОСПОМИНАНИЯ О ЗИМАХ ...но прошлое не делится на три. Свои воспоминания сотри – свои воспоминания о зимах, о серых небесах невывозимых, метелях, завывающих по-русски.
Мы – рыбы, земноводные, моллюски, вмерзающие тихо в иордань. Любить холодное – любить любое. Любовь – не то, что мы берём без боя, не данность вроде снега и не дань.
Беги же от мороза в зимний сад – сам будешь и садовник, и де Сад. Состаришься за год на тридцать лет, но зачирикает – а взрослых нет.
НА ЖЁЛТОЙ КУХНЕ... На жёлтой кухне, маленькой, как ящик, Среди людей, отчаянно дымящих, С трудом себя под утро отыскал.
Судьбу читали по коньячной гуще, По голосам дроздов, уже поющих, По линиям потресканных зеркал
(Устали верить старенькой колоде). «Помедленнее!» – заревел Володя, А молодость прошла наискосок
И стала чёрно-белым фотоснимком... Идём, родная, полежим в обнимку, Забудемся хотя бы на часок.
РОССИЯ НАЧИНАЕТСЯ С КОНЦА... Россия начинается с конца, с открытого без ключика ларца, распятого на капище Кощея во имя Духа, Сына и Отца, вещей волшебных, закромов богатых, червонного кощеевого злата – оно потом пойдёт на купола и памятник советскому солдату.
Купалы ночь, усатая литва – гуляй, шуми, окопная братва! Лети, лети, лети во весь опор, тачанка, тэшка! Торопитесь, ноги!
Цари в России живы до сих пор – велики и ужасно одиноки. Под взором их творятся чудеса: рубаха промокает полчаса и просыхает тут же без отжима.
Россия в принципе непостижима.
Скажи нам, тятя, честными стихами, кого размять чугунными руками? Мы прячем печенегов под кровать, они ещё хотят повоевать разбойниками или казаками – плевать, но за Отечество и Веру, за всё, что остаётся между нами.
Россия кормит дочерей блинами горячими, как сердце офицера. Толкаясь на заснеженном вокзале, они вчера отчаянно просили с промокшими зелёными глазами
– такими же, как у тебя, Россия, –
солдатиков, отправившихся в путь, вернуться по домам когда-нибудь.
КОТОРЫЙ РАЗ... Который раз прикинувшись нирваной, Любовь заделается раной рваной. Как времени потраченного жаль! За прошлое цепляется февраль, Снег опуская ночью на опушку. Чужое сердце – так себе игрушка, Когда своё не весит ничего. Идёт весна – мы стережём границы, И даже в небе посветлевшем птицы Чернеют, точно тучки ПВО.
ПОСЛЕ ВОЙНЫ Мы вернёмся туда на исходе лета. Если силы найдутся на это где-то, Пересилим пейзажи знакомых мест. На билеты последние спишем мили, Задыхаясь от поднятой «Нивой» пыли, Донесём до Голгофы былого крест.
Изогнётся рябина-сестра вопросом. Не узнаем глазами, но вспомним носом, Как парит в огородах сыра земля, Облепиха потеет на старой даче, И дымок порывается к небу – значит, Кормят к вечеру печи ведром угля.
Мы помянем конфеткой знакомых давних, Под снарядами собиравших камни, Из подвалов не выбравшихся на свет. Облака поучаствуют в этой тризне – Невесомая белая форма жизни – Может быть, это те, кого больше нет.
Мы наелись таких угощений с горкой, Запивали слезами, водицей горькой, Пожинали, что сеяно на ветрах. Посмотри на себя: не лицо – личина. Видно, долго кого-то судьба лечила Во хмелю разговорами до утра.
Не придумано, впрочем, иного средства... Засыпает случайный свидетель детства – Богоматерь, икона в углу простом. И холодные звёзды грустят ночами, Словно кошки, когда они жить кончают В тишине за смородиновым кустом.