XII Всероссийский литературный фестиваль имени А. Бельмасова. Алена Шебалина, Александра Деркач-Полищук, Юлия Стешенко, Елена Гончарова, Эвелина Дербенева, Евгения Симакова
Алена ШЕБАЛИНА
РАСКАЯНЬЕ
Кажется, завтра уже не наступит.
Даже дышать привилегией стало.
Я бесконечно, безмерно устала
Дружбу, любовь и привязанность путать.
Я настрадалась, и хватит об этом.
Свесив с карниза замёрзшие ноги,
Думаю, что мне ответит двурогий,
Если я встречу его за рассветом.
Мне безразлично, что завтра не будет.
Я же сама его бросить стремилась.
Но от чего же так больно, на милость,
Мне расскажи, возродившийся утром.
ЗАВИСТЬ
Я не просила помощи,
руки дрожат предательски.
Я ведь на этом поприще
только из чёрной зависти,
Только из чувств неискренних,
ради улыбок сладостных.
Всё рассыпала искрами,
брызгами слов расплавленных.
Жаждала я внимания,
всё до последней капельки.
Сердце травила ядами
слаще медовой патоки.
Ночи дарила ревности,
что не меня заметили,
Кошки в душе изнеженной
Множили зла отметины.
Я утопала медленно
в мире самовлюблённости,
И заглушала винами
шёпот усталой совести,
Я не просила помощи,
гордость упрямо скалится.
Только без этой «гордости»
что от меня останется?
г. Междуреченск
Александра ДЕРКАЧ-ПОЛИЩУК
[***]
Два года блуждала я в поиске нужного слова:
в чужих руках,
кричащих стихах,
но всё не о том.
Пыталась исчерпать и вычерпать
до самой основы,
а как – и не знала, разум истлел.
И я не молилась на каждом углу
перекрёстка,
и в доме моём нет стыда за молчание строк.
И я в запрещённых сетях не писала
громоздко
иль слабою ветошью: «В бой».
Но каждую ночь я пыталась найти
это слово,
чтоб не метаться и в пыли слова
не искать,
чтоб научиться молчать
и самой
точно сказать
слово своё – о Победе.
г. Тверь
Юлия СТЕШЕНКО
***
Одинокая птица на небе
Нынче будто немного грустней.
Я б купила себе новый жребий
Или чудо по сходной цене.
Белоснежные крылья раскинув,
Замаячила точкой вдали.
Как мне хочется, чтобы на спинах
У людей эти крылья росли!
Пусть бы лучше титановы муки,
Пусть больнее, чем боль от разлук!
Как беспомощны бедные руки –
Что быть может белей этих рук?
Только разве что крылья у чайки...
Вот за них ничего мне не жаль!
Самой первой отдам попрошайке
И кольцо, и цветастую шаль.
Но она не узнает, бедняжка,
Отчего я сегодня щедра,
И, о камни стуча деревяшкой,
Поторопится прочь со двора.
***
Сегодня ровно две недели,
Как мы знакомы еле-еле,
Но знаю точно,
Что наверху порой сближают
Две судьбоносные скрижали
Людей заочно.
К ногам, как пёс осиротелый,
Мне жмётся мир. Я месяц целый
С весною в споре.
Какая трудная дорога,
Ты подожди ещё немного –
Я буду вскоре.
И не сердись ты, бога ради,
На улицу в окошко глядя,
И, деловитый,
Кофейник пусть вскипает пенно,
Пространство раздвигает стены –
Они раскрыты.
Не верят взгляды. Впрочем, души
Мудрее, чем глаза и уши.
Непроизвольно
Стучится сердце гулко-гулко,
И вслед ему по закоулкам –
Звон колокольный.
пгт Бачатский
Елена ГОНЧАРОВА
Немного о жуках...
Жук Валерий находился в подпитии. Нет-нет, ничего криминального или клинического, в выходные некоторые грешат подобным.
И Валера не был исключением. А примерным семьянином – был, поэтому напился тихо, веселился беззвучно, и теперь с переменным успехом шел домой. По пути никого не трогал, спокойно себе перебирал лапками.
Смеркалось.
Шум города становился тише, трава шелестела громче, жук Валерий находился в пути и в процессе познания идиллической картины мира. И, возможно, он бы ее познал, если бы заночевал под ближайшим, таким заманчивым, кустом, но реальность была непреклонна: на деле жил Валерий в многоквартирном доме, и его темное и уютное гнездышко находилось под самой крышей пятиэтажки. Во всех смыслах чудесное жилье, вы не подумайте. Если, конечно, не принимать во внимание высоту и тот факт, что единственный вход и выход находился под козырьком балкона, недавно застекленного.
В гнездышке ждала мужа жучиха Светлана. А под хитином жучиной спинки Валерия зрела лень и протестные настроения. В самом деле, если бы не Светлана, он бы лег спать под первым же листочком. Но...
– Света, я, честное слово, скоро буду, – пробормотал Валерий в телефон и быстро отключился, чтобы у Светланы не появилось шансов учинить скандал.
(Да, у жука был телефон. Это не обсуждается).
Недовольно пострекотав, жук начал подъем, изо всех сил воображая себя истребителем. Крылышки посылали в голову сигналы о том, что проспиртованным телом управлять невозможно, но прислушался Валерий к ним только тогда, когда врезался в окно на третьем этаже.
До пятого предусмотрительный Валерий полз по стене на своих шести, больше экспериментов с полетами предпочтя не проводить.
Это случилось на балконе пятого этажа, практически в одном шаге от заветной щели в бетонном потолке, за которой были чердак, Светлана и – спать.
Жук Валерий никого не трогал и целенаправленно вползал в отверстие противомоскитной сетки, когда его схватили грубые человеческие пальцы и жестоко вышвырнули на улицу.
Смеркалось.
Валерий – осознавал.
– Светочка, я скоро приду, клянусь тебе. Меня выбросили в окно, я не виноват.
Наступала ночь. Помятый жук Валерий полз обратно по стене, уставший, но решительный.
Во второй раз без приключений преодолев сетчатый барьер, Валерий очень обрадовался и злодейски захихикал. Одна беда – туловище, накачанное алкоголем, могло выполнять в таком состоянии только какую-то одну задачу. А именно: либо держаться, либо хихикать.
Таким образом, Валерий упал на пол. К сожалению, на спинку. А всем известно, что жукам очень сложно переворачиваться обратно. А если они выпили, то и вовсе невозможно.
Когда Валерия заметили и выбросили в окно, он воспринял это уже почти философски:
– Светочка, ты не поверишь... Да, опять, именно это и случилось... Нет, не вру... Света, я ползу, я... Хорошо, встреть.
Валерию не везло. Валерий полз обратно, но – уже без огонька.
– Вот ты где, бесстыжий!
Жучиха Светлана, сидевшая на потолке, как будто громкого крика ей казалось недостаточно, от переизбытка возмущения в организме всплеснула лапками. Это было, разумеется, ошибкой, потому что она мгновенно потеряла сцепление с поверхностью и... упала на спинку.
Аккуратно ползший по сетке Валерий ошибся тоже, притом ошибка была идентична прежней.
Он хихикнул.
Лежа на спине, Валерий меланхолично смотрел, как Светлана агрессивно бьет лапками по воздуху, чтобы передвинуться поближе к нему, но встречных телодвижений не делал.
Валерий ждал. Ждал принципиально, чтобы доказать неизвестно что и неизвестно кому (очень даже известно, но рыть себе могилу и высказываться вслух Валера не планировал), и очень надеялся, что зацепиться за него и перевернуться Света – не успеет.
Однако, Светлана была очень решительной жучихой, и у нее все получилось. Но, к радости Валерия, решающего значения это не имело, потому что они все равно были выкинуты в окно.
Человек ругался им вослед.
– Све-е-ет!..
Жучиха, кряхтя, поднялась. И, игнорируя мужа, громко завозмущалась:
– Он же мог нас раздавить! Что за нетерпимость?!
– Свет, давай переедем, а?
Жучиха не ответила, оценивающе прикидывая расстояние до нужного балкона. А Валерий высматривал первые звезды, не делая никаких попыток подняться.
– Может, и переедем... – наконец неразборчиво буркнула Света.
Затихал город. Шумела трава. Светлана деловито стряхивала пыль с большого лопуха. Лопух готовился стать их ночлегом. Человеческий супостат караулил насекомых на балконе. А Валерий в конце концов познал идиллию.
Ему больше никуда не надо было ползти.
г. Новокузнецк
Эвелина ДЕРБЕНЕВА
Клубень, или Несчастный Побег
В деревне Горбатово на своем участке копала картошку беременная Некосатова. Ее супруг уже полчаса стоял над душой и говорил: «Что ты тягаешь картофан с землею? Оставь, сам потом выпрыгнет!». Спустя еще полчаса бесполезных просьб Некосатова почувствовала, что рожает. Она бросила лопату и сказала: «Все, я пошла». Они двинулись через лес в единственный роддом на окраине. Муж взял ее за руку, как на прогулку, а она, в другой руке, несла сумку. Подойдя к дверям роддома, Некосатова держала уже и корзину с грибами, которые она насобирала по пути. Врачи хотели было уже принять Некосатову, да только она сказала: «Пустите меня в туалет! Мне грибы помыть надо». Муж попросил не перечить беременной, мало ли что она имела в виду, потому врачи спокойно отпустили ее в уборную. Некосатова пробыла там чуть больше времени, чем предполагалось, но на вопросы о ее самочувствии она отвечала: «Еще чуть-чуть!». Спустя некоторое время Некосатова вышла из туалета с ребенком в корзинке и мытыми грибами в руках.
Некосатова была очень ответственной женщиной и с непривычки очень безответственной матерью. Не находя себе места, она шастала по этажам в раздумьях о несчастном урожае, что не успела собрать, а врачи бегали в поисках пропавшей пациентки. Сидела на кровати, держа в руках ребенка, в удовольствии сосущего свежее молоко. Как у коровы в Горбатово. И урожай. Надо выкопать, пропадет... «Женщина!» – кричали ей врачи, почему-то бежавшие в ее сторону с вытянутыми руками. Некосатова стояла, задумавшись, покачивая воздух на руках, а в ногах у нее, распластавшись звездочкой, валялся ребенок.
Некосатова больше не могла терпеть мучения отдыха, поэтому удумала бежать в ночь, взяв с собой ребенка. Подговоривши супруга прийти в полночь под окна больницы, она стала ждать своего часа. Некосатова связала из сорочки и простыни узлы, дождалась мужа, бросила вниз сумку, корзину с грибами и стала карабкаться. Спрыгнув на землю, она пересчитала вещи. Глубоко вздохнув, супруг с трудом подсадил девяносто восьмикилограммовую Некосатову, после чего она стала забираться обратно наверх. Обшаривая палату, она бормотала: «Куда я его положила...» Даже заглядывала под кровати.
«Нашел!» – крикнул супруг, после чего прикрыл рот руками опасаясь привлечь дежурных. Некосатова выглянула из окна и увидела малыша, игравшего с собачкой внутри сумки с вещами, и мужа, по-прежнему прятавшего свой рот.
По возвращении в деревню Некосатова тут же отправила супруга докапывать картошку. В одну руку она сунула ему лопату, а в другую – ребенка. «Выгулять и выкопать!» – кричала она ему вслед. Так и произошло.
Супруг подумал, что будет неудобно заниматься тяжелым делом, держа под боком маленького человека, потому взял пыльную тряпку, висевшую на опоре для яблони, прежде оттряхнул ее об землю, после чего положил ребенка греться на солнце. Продолжать работу Некосатовой пришлось с другого края огорода, казалось, что площадь была совершенна нескончаема. Малыш остался охранять яблоню, резво карабкаясь по голубому небу. Некосатов разбивал куски земли лопатой, измельчал почву, разбрасывая ее в разные стороны, надеясь на то, что найдется овощ, лежащий на самой поверхности.
Спустя какое-то неизвестное количество времени, кажущееся неимоверно долгим, хотя в самом деле от силы его можно было назвать достаточным, Некосатов дошел до середины огорода. Увлекшись серьезным делом, он продолжил разбрасывать землю, да так, что невзначай закопал своего ребенка. Малыш был только счастлив укрыться прохладным «одеялом», палящее солнце заставило его растопиться вялым маслом по тряпке. Сладкий сон спрятал внутри ребенка все признаки жизни.
Некосатова не доверяла мужу, по очевидным причинам, поэтому взяла еще одну лопату и пошла вслед за ним, набирая полные ведра картошки. Проворно протыкая острым концом землю, так она достигла половину пути. Подойдя к пригорку, обсыпанному землей, Некосатова разглядела торчащую головку большого плода. Она было уже занесла лопату над ним, да только муж закричал: «На поверхности! А я говорил сам выпрыгнет!». Подбежал и достал из-под земли сонного ребенка: «Ты гляди: выгуляли и выкопали!».
г. Новокузнецк
Евгения СИМАКОВА
В самом сердце Домбая
Не бывает плохих историй, бывают люди, не умеющие их писать (с)
Я повторяю историю, которую не стоило повторять. Горы, реки, водопады – это все уже случалось с нами. И это все снова хочет случиться. Ты летишь ко мне без багажа во всех смыслах этого слова. Я не привыкла без багажа, опять же, во всех смыслах этого слова.
Пятнадцать минут до посадки, десять минут, пять. Я сажусь в кресло и обнимаю себя. Ты приземляешься в аэропорту и пишешь короткое сообщение: «Долетел». Пахнет костром и недавно затопленной баней. Хочется уснуть, проснуться и увидеть тебя. Но минуты тянутся как домбайский мед.
В Домбае вообще все иначе, чем мы привыкли.
Пока ты едешь в такси, идет дождь. Небо упирается и не хочет нашей встречи. Никто не хочет нашей встречи, кроме нас самих. Поэтому ты едешь, а я жду.
Машина подъезжает почти в полночь, я выхожу под дождь. Капли теплые, практически незаметные, но кофта намокает быстро. Хуже всего, когда важные вещи происходят незаметно.
Но тебя я замечаю сразу. Ты заметный, а это хороший знак. Ты замечательный и замечающий. Мы всю дорогу ищем только хорошие знаки. А еще подолгу обнимаемся, даже под дождем. Когда вдвоем – не плохо и не страшно. Водитель сигналит нам, чтобы развернуться. Фары автомобиля освещают наши объятия, они теперь тоже становятся заметными.
Ты целуешь меня в волосы, а я отворачиваюсь.
– Я не обижу, – обещаешь ты.
– Привет, – отвечаю я.
Вот так невпопад, ночью, под дождем. Привет.
Ты приехал, и нам с этим нужно жить. Выжить – как окажется позднее. Но мы об этом пока не знаем. Мы в принципе не знаем, что будет дальше. А кто знает?
– Добро пожаловать, – сонно встречает тебя дежурный администратор.
«Добро пожаловать», – эхом откликается сердце.
Добро. Пожалуйста, принеси мне добро, а не то, что приносят остальные. Ты пообещал.
Когда я прошу сделать шаг мне навстречу, ты делаешь два. Когда я ничего не прошу, ты все равно подходишь.
– Хочешь, я останусь? – спрашиваешь ты перед тем, как уйти в свой номер.
«Если только навсегда», – проносится в голове, но я знаю, что ты не можешь навсегда, поэтому отвечаю:
– Увидимся утром.
На самом деле, мы очень часто говорим не то, что думаем и не то, что хотим сказать.
У нас впереди три дня в горах. Это в три раза больше, чем я рассчитывала. Это в три раза меньше, чем рассчитывал ты.
Как только ты впервые берешь меня за руку, мне кажется, что мы ошиблись. Потом ты снова берешь меня за руку. И снова. И мне кажется, что ошибки не могут повторяться настолько часто. Но ошибки могут, и они повторяются. При этом каждая из них неповторима.
Пить кофе с молоком примерно так же приятно, как и сидеть напротив тебя. Когда ты смотришь на солнце, оно смотрит на тебя, гладит по темным волосам, заставляет поправить челку. Сижу и завидую солнцу, ведь я не такая смелая.
Мы не виделись целую вечность, но сейчас сердце подпрыгивает в груди. Ты всегда смотришь глубже, видишь больше, чем можно увидеть. Всматриваюсь в черные одновременно знакомые и чужие глаза. Ты – бездонная пропасть, в которую хочется свалиться. Но я еще держусь и смотрю, как ты ухмыляешься. Неужели снова читаешь мои мысли?
После завтрака мы поднимаемся в небо. Но это только так кажется, в действительности мы сидим в просторной кабинке, между нами слишком много свободного пространства. Канатная дорога тянется к небу, а ты тянешься ко мне. Мы еще внизу, а она там. Потом мы там, а она внизу. Ты все еще тянешься ко мне, а я делаю вид, что не замечаю. Я слишком часто делаю вид, что ничего не замечаю, а ты мне не веришь. И правильно делаешь.
Когда мы подходим к обрыву, ты обнимаешь меня со спины, время останавливается. Прыгнуть тандемом в неизвестность или остаться стоять? Мы выбираем стоять. Здесь и сейчас мы вдвоем. Людей нет, слов нет, только горы.
Мне становится страшно забыть этот момент, поэтому я рисую. Достаю выдуманные кисти и рисую все, что вижу. Твою черную кофту, такие же черные глаза, за тобой – величественные горы и низкие облака. Рядом я, между нами – нежность. Невидимыми кистями я рисую все, чего невозможно коснуться. Мы друг другу еще никто, но одновременно все, что у нас есть. Еще у нас есть три дня.
Мы стоим и смотрим друг на друга: ты смотришь на меня, я смотрю на горы, они смотрят на нас.
– Пойдем дальше? – спрашиваешь ты и берешь меня за руку.
Мне хочется узнать, куда дальше? Но я молча иду за тобой. Вверх по каменистой тропинке, не задавая вопросов. Так быстро я привыкаю тебе доверять. Мы заходим в самый красивый ресторан Домбая. Почему самый красивый? Потому что мы там одни. Да и что такое красота для каждого из нас? Для меня – ты, для тебя – я.
– Нам два кофе, – говорю официанту.
Нам. Ты улыбаешься и добавляешь:
– И огромный кусок торта.
Я не люблю торты, но рядом с тобой все меняется. И погода, и ощущения, и любовь к тортам. Если меня когда-нибудь спросят, какой торт самый вкусный, без сомнений отвечу: «Тот, что мы ели в Домбае».
Мы. Я и ты равно мы. Мы здесь, значит, между нами что-то есть.
– Что? – спрашиваешь ты.
Но я не могу тебе ответить. Поэтому мы ничего не решаем, просто едем дальше. Ничего не решать – самое простое и веселое, что мы смогли придумать.
Открытый подъемник позволяет ветру целовать меня. Холодно, но я в твоей кофте. Зарываюсь лицом поглубже в ворот и вдыхаю. Ты пахнешь самыми смелыми мечтами. Смотреть вниз страшно, но это не значит, что мы не должны смотреть. Ветер заставляет нас быть ближе друг к другу, или мы сами этого хотим? Вдалеке горная река, под нами прозрачное озеро. Они никогда не смогут быть вместе. Как и мы.
– Можно, мы будем ехать так весь день? – спрашиваю я.
Конечно, нет. Иногда мы заранее знаем ответ, но все равно спрашиваем. Ты не отвечаешь, чтобы не расстраивать меня. Я больше ничего не спрашиваю, чтобы тебе не пришлось отвечать.
– А ты знаешь, что мы сейчас находимся в самом сердце Домбая? – твой голос меня успокаивает.
Я знаю, что ничего не знаю. Ни про сердце Домбая, ни про свое. Мне хочется узнать о тебе.
Но я узнаю о тебе только на следующий день. В навсегда нашей кофейне с качелями и огнем в железном чане. Специально для нас. Ты – железный чан, я – огонь. Мне хочется в это верить, но ты не железный.
– Она меня никогда не любила, – говоришь ты.
«А я – да», – не отвечаю я.
– Я не жалуюсь, – без эмоций продолжаешь ты. – Это опыт. Но мне жалко потраченного времени.
Я тебя не жалею, но понимаю. Мне тоже жаль твое время. Но опыт – дорогая штука. И мы продолжаем платить. Наши три дня – тоже дорогая штука. Но у нас нет возможности их продлить. Мы одновременно можем все и ничего не можем.
Три дня – меньше, чем пятнадцать лет, следовательно, ты никогда о них не пожалеешь. Мне хочется в это верить.
– Я могу... – ты хочешь предложить то, чего не следует предлагать.
– Не нужно, – тут же прерываю тебя я.
Мне не хочется усложнять, но этим самым я все усложняю.
– Пойдем ко мне? – спокойно спрашиваешь ты.
Или утверждаешь. Пойдем ко мне. В любом случае я соглашаюсь.
Весь следующий день мы проводим в постели. Ты обнимаешь меня так, будто никогда не отпустишь. Обещание без слов – тоже обещание. И это очередная ошибка. Ты повторяешь ее снова и снова. В конце концов я тебе верю.
А зря. Знаю ведь, что отпустишь, а я на тебя обижусь. Но до этого момента остается один день. Целый день я могу тебе верить.
Мы выходим на улицу только к вечеру, садимся в беседке. Точнее, ты садишься, а я ложусь рядом на лавочку. Смотрю на тебя снизу вверх. Именно в этот вечер ты понимаешь, что мое лицо можно трогать. Именно там я по-настоящему разрешаю к себе прикасаться. Ведь ты обещал без слов. Обещал не отпускать.
Когда зазвонит телефон, ты не ответишь. Мы оба знаем почему. Она никогда тебя не любила. Мы шутим, что невозможно ответить на телефон, когда руки заняты. Это все далеко не шутки. Мы оба это понимаем. Но мы не понимаем другого – у нас осталось меньше суток. Завтра ты улетишь. Если об этом не думать, оно все равно случится.
– Я вернусь за тобой через полгода, мне нужно время, – говоришь ты в темноту, но она тебе не отвечает.
Я тоже не отвечаю. Всем нужно время.
Мы молча расходимся по разным номерам: я на первый этаж, ты на третий. Ты сверху, я снизу. Мне не спится, тебе, очевидно, тоже. Ты присылаешь сообщение: «Пиши, если что-то случится». Ты присылаешь сообщение, хотя мы в нескольких метрах друг от друга. Да и что может случиться?
Как только я засыпаю, мне снятся кошмары. Подсознание хочет, чтобы что-то случилось. И оно случается. Во сне мой мир рушится как карточный домик. Ветер дует, а разноцветные карты превращаются в сотни ничего не значащих бумажек. Монстры вылезают как по команде и топчут-топчут-топчут все дорогое. Они подходят ближе и касаются моего тела. Я кричу.
Проснуться в теплой кровати после подобных приключений – отдельный вид удовольствия. Но меня все еще не покидает ощущение, что за мной наблюдают. Монстры обнаглели и залезли ко мне под кожу, чтобы показать, кто тут главный.
Мне тут же хочется написать тебе. Да, в час ночи. Да, после всего того, чего между нами не было. И я пишу:
«Мне страшно».
«Сейчас спущусь», – всего два слова, но они говорят больше, чем можно сказать.
И ты спускаешься. Я чувствую тебя под одеялом, мы превращаемся в одно целое. Сердце одновременно стучит и молчит. Оно не понимает, что делать в таких ситуациях. Я тоже не понимаю, поэтому ничего не делаю, все делаешь ты.
Мне снится сон или ты действительно сейчас рядом? Страшно, что я сейчас проснусь. Страшно, что ты мне больше никогда не приснишься. Монстры уходят, а ты нет. Так выглядит мое спасение.
За окном грохочет. Твое сердце отзывается на каждый раскат грома. Мое тело отзывается на каждое твое прикосновение. У тебя медвежья хватка, при желании ты можешь укрыть меня собой целиком. При желании. И ты укрываешь.
«Чего ты хочешь?» – не терпится спросить мне.
– Хочу тебя, – отвечаешь ты, хотя я так ничего и не спросила.
Только мы знаем, почему ничего не происходит. Мы договорились, что ничего не должно произойти. Мы держим слово, сказанное вслух. Иногда мы его держим. Одна ночь не должна сломать сразу две жизни. Внутри меня поселились монстры, тебе туда не надо.
– Я хочу тебя спасти, – шепчу сквозь слезы.
Мне страшно, что я – озеро с монстрами, а ты – горная река.
– Давай так, – предлагаешь ты. – Есть план.
Мы любим составлять планы, и мы их составляем. В три часа ночи обсуждаем, что будет дальше. Теперь у нас есть план, теперь у нас хоть что-то есть. Будем ли мы его придерживаться? Понятное дело, что не будем.
– Если хочешь, я могу остаться, – уже увереннее говоришь ты.
Увереннее, потому что знаешь, что я этого хочу. Ты так же знаешь мой ответ:
– Увидимся утром.
Мы обещали словами. Мы не придерживаемся плана, но держим слово.
Ты уходишь к себе, а я никак не могу закрыть за тобой дверь. Не могу, потому что не хочу. И других причин здесь нет.
Утром я буду прятать лицо, искать твои губы губами и не находить. Для тебя все очевидно: тебе нужно улетать. Для меня тоже все очевидно: прямо сейчас ты меня отпускаешь.
Снимаешь с плеча рюкзак, садишься в такси и отпускаешь. Вот так просто и одновременно сложно. Мы оба улыбаемся, но улыбки выходят на редкость фальшивые. А что нам еще остается? Яркое солнце заставляет тебя щуриться.
– Не переживай, – говоришь ты, чтобы хоть что-то сказать.
Солнце гладит тебя по рукам, а я стою как вкопанная.
Я смотрю вслед уезжающей машине. Ты так и не узнаешь, как долго я просижу на лавочке возле отеля. Никто не узнает, как много раз после этого придется сделать вид, что мне не больно.
Если хочешь, я могу остаться.
И я остаюсь в самом сердце Домбая, потому что ты оставил меня тут. Ты остаешься в моем сердце, потому что я тебе разрешаю.
Когда я прихожу в навсегда нашу кофейню, то особенно остро ощущаю, что тебя нет рядом. Я заказываю торт, но не чувствую вкуса. Выпиваю остывший кофе и продолжаю жить невкусную остывшую жизнь. Теперь мне придется долго возвращать себя. А что, если у нас есть шанс? Готовы ли мы разрушить все, что у нас есть, чтобы встретиться снова?
Я смотрю на горы, горы смотрят на меня. Теперь у нас есть общая тайна. Теперь у нас есть мы.